С громкими криками бросились в атаку молодые воины, которым уже немного наскучили речи. Замелькали в воздухе бутафорские мечи, пики, алебарды, поднялся веселый шум и гам, и вскоре короткое сражение закончилось полной победой. Тут же во всех окнах школы появились веселые лица ребятишек, хлынувших в здание вслед за воинами.

В пылу сражения Адель полностью вошла в роль королевы и совершенно забыла все остальные свои печали. Ее звонкий красивый голос отдавался радостным эхом в груди каждого из зрителей, и не один из них наверно подумал: «Откуда же у лесника взялась такая необыкновенная дочь?»

Когда игра подходила к концу, к Адели протиснулась Матильда и шепнула на ухо сестре: «Ты все так хорошо делала, все об этом говорят. Ты похожа на самую настоящую королеву. Но я так плакала, когда вспомнила, что еще есть отец, машина и наш грубый брат, Ганс».

— Мне было не по себе, но это было недолго. Послушай, я весь день вот о чем думаю: я, королева, проехала мимо проклятой машины тогда на мосту, это небо подало мне знак, что спасет меня от нее! — сказала Адель, еще не покинувшая страну сказочных грез.

— Счастливая! — сказала Матильда, у которой слезы опять подступили к горлу, и ей хотелось сказать — несчастная!

IV

Вечером в большом зале гостиницы собралась довольная публика. Сюда пришли все те, кто в Шенау имели вес или хотели его иметь, все те, для кого пара-другая талеров не представляла большой важности. Община пригласила гостями взрослых участников только что состоявшегося представления, и их красочные одежды внесли праздничность в стены этого обычно несколько чопорного помещения.

Вильгельм был главным партнером Адели в представлении, поэтому он сидел возле нее и за столом. Она благосклонно принимала его знаки внимания, но Вильгельма очень сердило, что почти каждый из проходящих мимо их стола взрослых считал своим долгом ласково потрепать Адель по плечу и похвалить ее. Ему казалось, что уж у него-то больше прав на нее, чем у них. Вильгельм подумал, что надо закрепить свое право, и он придумал план осуществления, но, опасаясь насмешек своего соседа, он стал говорить с Аделью по-французски (они оба учили этот язык в школе). Он говорил медленно, собирая по крохам школьные знания. Адель понимала, что он говорит, но ей не хотелось вести при всех беседу на чужом языке.

В это время к их столу подошла мельничиха. Она прислушалась и сказала:

— Вы разговариваете по-французски? Это очень хорошо. Это может пригодиться в жизни, — голос у мельничихи был медоточивый, но, как всегда, с привкусом яда. Тем же, слегка ядовитым, тоном она обратилась к Адели, — но теперь я должна похитить у тебя Вилли. Мы ему оставили место за нашим столом. Я думаю, ты не останешься без кавалера, такая чудесная девушка, королева праздника!

— Я хочу быть с товарищами, — возразил Вильгельм.

— Не возражай, мой мальчик! — сухо сказала мельничиха и отошла от их стола.

Вильгельм оставался еще некоторое время на своем месте, но видно было, что он смущен.

— Я схожу к ним ненадолго и опять вернусь, — шепнул он и отошел к столу родителей.

У Адели словно оборвалось в груди, но она не показала виду, продолжая разговаривать с товарищами, которые с затаенным злорадством наблюдали только что произошедшую сценку.

Неожиданно кто-то подошел сзади к Адели и спросил ее тихо:

— Это место рядом с тобой свободно, королева?

Она быстро обернулась и оцепенела — перед ней стояла Смерть.

Не ожидая ответа, спросивший сел рядом с Аделью и сразу завязал с ней оживленный разговор.

— Почему бы нам не сидеть рядом? Я видел на одной картине, как Смерть танцует с королевой. Там была плохая Смерть, а я — добрый парень и одно лишь дело знаю в жизни — ковать раскаленное железо. Ты ведь не боишься меня?

Нет, она боялась! И она хотела бы, чтобы рядом сидела Матильда. И она злилась на Вильгельма, который оставил свободное место возле нее, опять он струсил! Но и страха своего Адель тоже не хотела показывать товарищам. Она приняла вызов кузнеца и стала ему рассказывать, что у нее дома на стене тоже есть гравюра с изображением Смерти, но такой, которую она не стала бы бояться. Да и, вообще, она никакой смерти не боится, так она заявила, рассмеявшись немножко принужденным смехом.

Но после того, как принесли мороженое, настроение Адели в контраст к этому лакомству потеплело. Она уже с увлечением стала разговаривать с Руппрехтом, тем более что кузнец, который странствовал два года по стране, мог рассказать много интересного.

Адель редко взглядывала на его лицо, но чувствовала, что он смотрит на нее неотрывно. Еще больше смущал ее голос кузнеца, он был и мягкий, и глубокий, и ласковый. Но неожиданно этот голос стал жестким, когда вдруг кузнец стал говорить о машине:

— Я бы сбросил его с телеги!

Адель поняла, что он говорит об ее отце и с упреком взглянула на него.

— Да-да! Не смотри так на меня. Я каждого могу расплющить моим молотом, кто тебе сделает плохо. А этот тебе хочет плохого, хоть он и называется твоим отцом.

Адель немного отодвинула свой стул от стола, ей словно сделалось жарко от горячих слов кузнеца. Она ощутила ясно, что это не просто слова, что он и на самом деле готов разбить любого молотом, сражаясь за нее. «Ему ничего не стоит ради меня убить любого», — подумала она и почувствовала греховность этого. Раньше бы такое польстило ей. Адель стала искать взглядом кого-нибудь, ну, священника, например, кто мог бы выручить ее совесть, предупреждающую ее тоскливым ощущением приближения к адскому пламени. И тут ее взгляд встретился с другим пристальным взглядом — это был взгляд Паулы, соседки Руппрехта. Дома их стояли рядом через улицу, отцы работали сообща, а дети дружили с детства.

Адель не выдержала взгляда Паулы и отвела глаза. Она думала, что и Руппрехт почувствует этот взгляд и оставит ее в покое, но кузнец не замечал никого, кроме нее.

Когда обед закончился и столы были отодвинуты в сторону, музыканты заиграли вальс. Адель даже опомниться не успела, как сильные руки кузнеца взяли ее, и он так легко закружил ее по залу, что ей казалось, она летит по воздуху. Она ощутила себя такой безвольной, как голубка, попавшая в когти к ястребу и даже не пытающаяся противиться. Ей слышались все время сквозь пение скрипок слова: «За тебя я любого убью моим молотом!» Это было страшно, но это было и лестно. За вальсом последовала мазурка, полька и другие танцы. Все их танцевала Адель только со Смертью. Однажды подошел к ней Вильгельм, улучивший момент, когда его мать с другими женщинами ушла в соседнее помещение пить кофе. Адель сказала ему торжествующим тоном, что у нее есть отличный танцор и другого она не желает. Руппрехт ничего не сказал, но посмотрел на сына мельничихи такими глазами, что тот быстро отошел от них.

— Ты права, — тихо сказал Руппрехт девушке. — Не следует рассчитывать на такого парня. Он видит, что ты самая красивая из всех, ему приятно ухаживать за тобой. Но погоди, стоит ему понять, что два талера веселее звенят, чем талер и сантим, как он тут же распрощается с тобой.

Он помолчал немного и потом сказал каким-то другим голосом:

— Я сильнее всех в этом зале, я любого могу придушить своими руками, но я такой слабый, что та, которая полюбит меня, могла бы задушить меня самого. Но ты не сможешь понять меня, девочка. Ты не знаешь, маленькая, и никто из них не знает, что сильные любят совсем не так, как слабые. У сильных не только руки сильные, у них и сердце сильное… Вот музыканты снова заиграли, пойдем, моя королева!

В этот момент мимо них медленно проходила Паула и смотрела, хмуро сдвинув брови.

— Тебе надо танцевать с ней, — шепнула Адель. Она еще не могла прийти в себя от только что услышанных слов Руппрехта.

— Ни с кем, кроме тебя, — твердо сказал кузнец и, не допуская сопротивления, легко поднял ее сильными руками.

За весь вечер никто уже и не пытался подойти к этой паре. Адель радовалась началу каждого нового танца, потому что, кружась с кузнецом по залу, она уже не видела взгляда Паулы и уже не задавала себе тревожный вопрос: чем же все это закончится? Ах, если бы здесь была Матильда, но бедняжка никогда не ходила туда, где танцуют. Когда уже было за полночь, во время передышки между танцами на середину зала вышел старый Хиршенвирт и, усевшись на стул, стал стягивать сапоги. Так он делал, когда бывал в особенно хорошем настроении. Все в зале с удовольствием наблюдали, как старик готовится к танцу.

Старик снимал сапоги, чтобы увереннее себя чувствовать на новом, слишком гладком, на его взгляд, полу.

Хиршенвирту было семьдесят пять лет, но он был прямым, как ствол старого дуба. Его седая голова держалась уверенно на плечах, и можно было подумать, что время не властно над ним.

— Я хочу теперь станцевать один, — громко объявил он всем в зале, ставя заботливо свои сапоги в угол. — Я думал, что сегодня на бале все будут соперничать, чтобы танцевать с королевой. А что я увидел? Весь вечер с королевой танцевала Смерть, и никто не вырвал ее из рук Смерти. Иди ко мне, Адель, станцуй вальс со стариком, окажи мне высокую честь. Адель с радостью откликнулась на его приглашение к танцу, он показался ей освободителем, который снимает груз, давивший ей на плечи.

Старик повел девушку почтительно и церемонно, как это и делают старики. Когда они были в середине зала, музыканты начали не очень громко играть лендлер. Медленный, спокойный танец сначала был непонятен Адели, но постепенно она освоилась с ним.

Все стояли вдоль стен зала и серьезно смотрели на танец этой неравной пары так серьезно, как будто присутствовали на религиозной церемонии.

— Что ж, — сказал тихонько приехавший из города писатель своему другу, врачу, — это все же приятнее, чем Гольбейн, которого мы наблюдали весь вечер.

— Но если взглянуть точнее, то это все же опять пляска смерти, — ответил врач.

— Ну что вы, мой друг! Да ведь это — жизнь, даже и сам старик помолодел!

— Кто знает, придется ли этой паре еще раз станцевать на празднике? Кто знает? Смерть любит старых, но она и молодых любит. А еще она любит тех, кто прикладывается к бутылке, как это делаете вы, — весело сказал врач и выпил за здоровье друга.

Танец закончился, и Адель испуганно подумала, что теперь она снова попадет в руки кузнеца. Но старый Хиршенвирт взял ее под руку и повел в соседний зал. Там почти никого не было, кроме нескольких стариков, игравших в карты.

— Теперь ты иди домой, доченька, — мягко сказал Хиршенвирт девушке. — Ты сегодня впервые в жизни танцевала со взрослыми мужчинами, и тебе для начала достаточно. А еще я тебе скажу, в каждом танцевальном зале всегда есть волк и всегда есть ягненок.

Адель поняла, что старик только для этого и придумал танец с ней. Она благодарно посмотрела на него, у нее даже слезы выступили на глазах.

— Я тебя провожу немного, подожди только, я натяну свои сапоги.

— Нет-нет, я пойду одна, спасибо, — отказалась девушка и, быстро пройдя через танцевальный зал, выбежала на улицу. Когда она прошла через двор и хотела свернуть в первую деревенскую улицу, из тени сарая навстречу вышла Паула. Она остановила Адель и сказала:

— Ну что, досыта натанцевалась? На Пасху ты прошла конфирмацию, а теперь ловишь парней? Не смей продолжать с кузнецом. Ты знаешь, что он мой, и хочешь завлечь его? Поберегись, маленькая чертовка!

— А что я могла? — смущенно сказала Адель.

— Ах так? Не могла? Если бы ты не хотела, он не мог бы весь вечер танцевать с тобой.

— Мне было не освободиться от него.

— Да, в этом ты права, от него освободиться невозможно. Я хочу верить, что ты не злая. Но ты берегись! Он тебя уведет, куда захочет, и сделает с тобой все, что захочет.

— Он мне не нужен. Я его боюсь.

— Ты его боишься? Значит, ты любишь его.

— Нет-нет! — крикнула Адель и хотела бежать прочь, но сзади ее схватили крепкие руки и чей-то рот прижался к ее губам. Она знала, чей это рот. Она хотела кричать, но ее собственные губы потянулись предательски к тем горячим губам.

— Оставь ее, Рупп, — крикнула Паула, — она еще ребенок! Невинная девчонка! Что я тебе сделала? Что? Вчера еще ты был со мной! Ты меня сделал несчастной, теперь хочешь этой испортить жизнь?

Кузнец оторвал свои губы ото рта Адели, но продолжал держать ее голову.

— Не слушай ее! Я люблю только тебя. Я тебя хочу нести на руках. Ты будешь моей королевой. Каждый удар молота по наковальне будет для тебя. Каждый удар будет говорить, что я тебя люблю.

— Отпусти ее, негодяй! — исступленно закричала Паула, доведенная до отчаяния.

В танцевальном зале услышали крики, в окнах появились люди, кто-то сбежал по лестнице, работник зажег фонарь и стоял у конюшни, всматриваясь в темноту. Руппрехт ничего не видел и не слышал. Он еще сильнее сжимал в своих руках девушку и целовал ее, словно обезумевший. Паула совсем не хотела привлечь внимание своими криками. Ей не хотелось, чтобы в деревне пошли сплетни. Она вцепилась в волосы кузнецу и повисла на нем. Руппрехт выпустил свою жертву. Словно очнувшись от кошмарного сна, Адель бросилась бежать по узкому переулку к дому. Губы ее горели, она слизывала капельки крови. Этот дьявол укусил ее.

Она бежала, не останавливаясь, до самого дома. Ей не сразу удалось открыть дверь, и страх снова овладел ею, она каждую секунду ожидала, что ее опять схватят за плечи. Наконец, дверь отворилась, и Адель, задыхаясь, вошла в дом. Она не сразу пришла в себя. В окно светила луна и освещала комнату, которую Адель не могла узнать: что-то в ней было переставлено и стало тесно. Это было вызвано появлением новой машины, которую заботливо устанавливал отец во время молодежного праздника, чтобы к утру все было готово для зарабатывания денег. Адель опустилась на стул и смотрела на два пыточных станка, пристроившихся возле стены. Лунный свет ложился на металлические детали этих машин, делал их страшнее, чем они были днем, тени их переплетались на стене. Нервы Адели были напряжены до предела. Она оцепенела на стуле и с ужасом смотрела на эти чудовища. Ей казалось, что они тянут к ней паучьи лапы, увеличиваются в размере. Холодный пот катился по спине девушки. Наконец, она не выдержала, сорвалась со стула и снова выбежала на улицу.

Но и на улице было не лучше, теперь уже Аделью овладел страх новой встречи с Руппрехтом. Ни за какую цену не хотела бы она снова очутиться в его руках. Ей вспоминались и слова Хиршенвирта, и крики Паулы. Она опять повернула к дому, там она могла спастись, прижавшись к Матильде, но и каменный угрюмый дом пугал девушку. Все стало страшным. «Нет, лучше умереть, чем дать себя изуродовать», — снова вспомнилась клятва.

Послышались шаги со стороны мельницы. Они приближались к их дому. Это, наверное, Руппрехт. Измученная Адель металась между двумя врагами. Ей уже хотелось броситься навстречу Руппрехту и умолять его: «Спаси меня, Рупп!» Она испугалась уже себя и тогда притаилась, съежившись в пустом улье.

Это и правда поднялся к их дому кузнец. Он тихо постоял перед спящим домом, посмотрел в темные окна, долго прислушивался, потом тихонько позвал:

— Адель, Адель!

Его тихий зов отдавался гудением в ушах Адели, как будто он и впрямь выбивал ее имя молотом по наковальне.

Руппрехт обошел вокруг дома, потом обошел еще раз. Наконец, он сел на тачку около сарая и стал ждать.

Когда Адель смотрела, как он, крадучись, обходил вокруг дома, она вспомнила сказанное в Библии: «Он ходит вокруг, как рыкающий лев, и ищет, кого сожрать», и тогда она подумала: «Он такой же враг мне, как и машина. Они хотят погубить меня».

Адель едва осмеливалась дышать. Хоть бы он ушел поскорее! Но он не уходил. Он прямо сидел на тачке, смотрел на окна и не двигался с места. Если он будет сидеть долго, то она случайно выдаст себя каким-нибудь движением или вздохом. Она, словно висящий над пропастью, уцепившийся за корень человек, знала, что силы ее иссякнут, пальцы разожмутся и она упадет в эту пропасть.

Пока она еще висит над пропастью. Какой сегодня был день у нее, это был ее самый счастливый день, а что будет потом? Ничего хорошего больше не будет — нужда, работа, изуродованное тело. Это был ее последний счастливый день, но в этот день было плохое: встреча с отцом и братом на мосту, язвительные слова мельничихи, наконец, Паула и Руппрехт, этот зверь. Снова вспыхнул гнев против Вильгельма. Это он виноват во всем. Он оставил свободное место рядом с ней за праздничным столом. С этого все и пошло, а могло быть совсем по-другому. Подлый трус! Да, что Вильгельм? Он еще мальчишка, хотя и выглядит взрослым. А ты сама? Кто ты теперь? Ты уже не маленькая девочка, как вчера вечером и сегодня утром?

Она горестно подумала, что теперь уже ее детство осталось позади. Все изменилось за один только день. Какой долгий день!

Она подумала о своей дружбе с Вильгельмом. Что это было? Она не могла понять, что это было. Так, пустяки, детская игра, затеянная от скуки.

Сегодня она целый день уходила из своего детства. Ушла. И встретила что-то новое, непонятное, страшное. Как это назвать? Это ведь не может быть любовью. Если любовь, то почему она тяжелее, чем грех, больше, чем проклятье? Может быть, это сон? Надо молиться, чтобы небо освободило ее от тяжелой ноши. Слезы покатились по щекам девушки и по искусанным губам, которые снова стало щипать.

Ей все невыносимее становилось сидеть в тесном улье, но Руппрехт и не думал уходить, он сидел в двадцати шагах от нее. И невыносимо было молчать, нервы хотели разрядиться в стоне или крике. Если она не вытерпит, то попадет в когти к ястребу. Вдруг ее охватило желание выбраться из тесного улья, побежать навстречу Руппрехту, упасть ему на грудь. Ей вспомнилось, как сладко было в его объятиях там, около танцевального зала. Нет, ни за что в его руки! Ни за что к его губам! Его поцелуи не чисты, она и сама узнала бы это, даже если бы ничего не сказала Паула. Нет-нет, подальше от него! Адель решила очень тихо выбраться из улья, а потом бежать и бежать, и пусть он попробует догнать ее. Адель попробовала тихонько открыть улей, но дверца заскрипела. Руппрехт сразу вскочил на ноги. Адель замерла в своем укрытии. Кузнец, прислушиваясь, пошел вдоль сарая. Он не знал, что ему сулил услышанный звук, и взял в руку топор, лежащий у стены. Адель уже не верила, что спасется, она уже собиралась закричать, но в это время кузнец зашел за угол дома. Она немного подождала, потом высвободилась из улья и побежала через сад на улицу.

Когда она уже бежала вдоль кустов по тропе, она услышала, как Руппрехт несколько раз окликнул ее и побежал вслед за ней. Адель бежала, не оборачиваясь, и слышала тяжелые шаги за собой. Белое платье королевы хорошо было видно в темноте. Адель бежала, охваченная безотчетным страхом. Она бежала вдоль этой живой изгороди из густых кустов, но она хорошо знала место, где есть проход, и скользнула в него, разорвав платье о колючие ветки. Корона тоже была сорвана с головы и повисла на кусте. Ничего этого уже не замечала Адель, она видела только большой луг под холмом, а за лугом шел буковый лес. Если она добежит до леса, кузнецу не найти ее там. Ему не найти и лазейку в живой изгороди, ему придется сделать крюк.

Она побежала по полю. Откуда брались ее силы? Снова услышала она, как зовет ее кузнец. Она услышала треск сучьев, кузнец не стал обегать изгородь, он ломился через кусты. Вот теперь уж он побежит за нею по пятам.

Ей казалось, что он вот-вот схватит ее, и страх удваивал ее силы. Она представляла себе, как его сильные руки снова схватят ее за плечи, как его губы начнут искать ее губы, это было страшно! Пусть лучше сердце не выдержит и разорвется! А лес был все так же далеко.

И вдруг над лесом и над полем сгустилась тьма, набежала темная туча и скрыла луну. Блеснула молния, и прогрохотал первый гром.

«Все против меня», — подумала Адель. Она боялась грозы. Но когда она увидела, что темнота скрыла ее от кузнеца, то сразу вспомнила, что небо должно было спасти ее.

Первая весенняя гроза гремела над лесом. Поднялся ветер. Снова кузнец кричал ее имя. По голосу она услышала, что расстояние между ними сократилось. Стали попадаться первые кустарники перед лесом. Адель увидела впереди темное, наверное, это был ивовый куст около ручья. Может быть, спрятаться там? Нет, он тогда найдет и схватит ее. Надо бежать дальше. Вот она перепрыгнула через ручей, что раньше ей не удавалось. Только парни могли перепрыгнуть через этот ручей. Каким сильным становишься, когда это очень нужно! Но всему есть предел, сердце девушки билось уже из последних сил.

Погоня продолжалась. Адель уже слышала тяжелое дыхание кузнеца. Она уже считала, что все проиграно и пора остановиться, но перед ней, наконец-то, появился спасительный лес. Адель собрала все силы, что у нее остались, и вбежала в прогал лесной дороги. Сразу же она свернула с дороги в чащу. Она упала на землю, прижала к ней лицо. Она сделала все, что могла, больше она ничего не может. Сердце, колотилось в груди, все тело дрожало. По дороге мимо нее пробежал кузнец, и его тяжелые шаги углубились в лес. Оттуда слышались его отчаянные крики:

— Адель! Адельхейд!

Когда и крики кузнеца затихли, Адель стала дышать полной грудью без опаски. Она почувствовала себя спасенной, и ей стало радостно. Слезы облегчения полились из ее глаз. Так она долго лежала и плакала. Ей припомнился один случай из детства. Однажды мальчишки заметили белку в саду и погнались за ней. Маленький зверек перепрыгивал с ветки на ветку, с дерева на дерево, убегая от мальчишек в одном направлении, в сторону рощи. Наконец, белочка прыгнула на последнее в саду дерево. С вершины дерева она видела рощу, но перед рощей было широкое поле. Белочка поняла, что погибла. Она попыталась укрыться в уголке одного сука от камней, которыми кидали в нее снизу мальчишки. Приноровившись, мальчишки стали попадать в белочку, и тогда она, доведенная до отчаяния, спрыгнула на пашню и пошла прыгать через борозды изо всех своих сил, стараясь добежать до рощи. Но на середине пути она была прикончена метким ударом.

«Мне повезло больше, чем белочке, — подумала Адель, — я добежала до леса и могу смеяться». Она хрипло засмеялась и сама испугалась своего смеха.

В кронах деревьев над ее головой бушевал ветер. Трещали сучья, падали на землю. В этом шуме можно было продолжить бегство. Адель хотела уже подняться с земли, но вспышка молнии осветила фигуру кузнеца, вышедшего на лесную дорогу. Девушка снова прижалась к земле. Только когда новая молния позволила Адели увидеть, что опасность миновала, она осторожно пробралась к дороге и посмотрела в ту сторону, где дорога кончалась, словно ворота, выходящие в поле. Там стоял неподвижно кузнец, похожий на зловещее привидение. При каждой вспышке молнии Адель видела его на том же месте, он то смотрел в лес, то в поле. Похоже было, что он решил поджидать ее, как охотник ждет зверя.

«Нет, ты больше никогда до меня не дотронешься», — подумала Адель, к ней возвращался ее дух сопротивления. «Я не тебе буду принадлежать и не машине, железному чудовищу!» Адель подумала, что и отец, никогда больше ее не увидит. Жаль, что она не могла увести с собой Матильду. Она даже не могла проститься с сестрой. Она представила себе, как будет плакать Матильда. «Но что мне оставалось делать? — сказала себе Адель. — И Матильда мне не смогла бы помочь ничем. Почему она не убежала, пока еще ее не изуродовала машина? Почему я это смогла сделать, а она нет?»

Мысли о сестре настроили ее на печаль, она стала всхлипывать, ей бы хотелось завыть, как зверю, если бы она не боялась, что услышит Руппрехт, который был все еще здесь. Снова она подумала о Матильде и представила ее себе еще более сгорбленной и изуродованной, чем в действительности. «Нет, от такого будущего я спасусь», — твердо решила Адель.

С опушки леса еще несколько раз донеслось ее имя. Адель снова притихла. Она подумала: «Зови, зови! Я не откликнусь на твой зов. Почему ты такой злой? Если бы ты был добрый, если бы ты хотел спасти меня от машины. Но тебе до этого нет дела».

Дождь обрушился на лесную чащу, и Адель поднялась с земли, как будто только этого и дожидалась. «Прощай, Матильда! — сказала она. — Прощай и ты, Рупп!»

Она постояла немного, прислушиваясь. Ничего не было слышно, кроме дождя. Адель повернулась в сторону леса и побежала все дальше и дальше в его глубину, не обращая внимания на ветки, хлеставшие ее по лицу.



На следующий день вся деревня была взволнована. Все разыскивали Адель, но нигде ее не нашли. Ничего не было, кроме ее короны, запутавшейся в ветках изгороди, и двух лоскутков ее белого платья.

Прошло какое-то время, и стал ходить слух, что видели, как лесник шел из леса с лопатой. Из этого родилась легенда, что он нашел ее тело в лесном озере и закопал его в лесной чаще. Не знали, верить этому или нет. Сам лесник никогда больше не говорил о своей дочери. Она отказалась помочь ему в его великом плане возвращения в деревню.

Адель добилась того, чего хотела: она навсегда осталась молодой и красивой. Прошло тридцать лет с того молодежного праздника в деревне. Те детские ручки, которые тянулись к ней, когда она ехала на белом коне, превратились в тяжелые крестьянские кулаки. Но в памяти всех хорошо сохранился тот яркий солнечный день. Никто не забыл эту красивую девушку на высоком белом коне с короной на темных густых волосах. «Да, это был праздник! Теперешние такого не сделают».

Никогда не заговаривают о королеве деревенского праздника только с одним человеком, с кузнецом. Его с тех времен так и зовут в деревне — Смерть.

Кузнец женился на Пауле. У них куча детей. Все дети похожи на отца, у них такие же черные глаза. Кузнеца в деревне уважают — он хорошо знает свое дело. Но временами, особенно весной, когда все деревья усыпаны цветами и гремит первый майский гром, с ним что-то происходит, и тогда лучше держаться от него подальше, что-то неладно в его голове.

Он уходит в свою кузницу, раскаляет кусок железа в горне, кладет его на наковальню и кует с таким остервенением, что гул ударов разносится над всеми домами. Тогда говорят в деревне: «Опять кузнец кует корону своей королеве».

Джером К. Джером

Идеальный кавалер

— История эта, — начал свой рассказ Мак Шонси, — произошла в Футванджере, в Черных Лесах. В этом небольшом городке жил некий величественный старец по имени Николя Жейбель. Он очень ловко мастерил механические игрушки, и они получались у него такими великолепными, что принесли мастеру славу и известность не только в его краях, а, пожалуй, даже и в масштабах Европы. Были, например, такие кролики, которые выпрыгивали из кочана капусты и шевелили ушами. Кошки умывали лапками мордочки и тоже шевелили ушами, но делали это так естественно, что живые собаки приходили в ярость и набрасывались на них. Куколки делали изящные реверансы и жеманно говорили: «Доброе утро. Как вы поживаете?» Некоторые из них могли напевать песенки хрустальным голоском.

Николя Жейбель был не просто механик, он был артист. К своему делу он относился не только с аккуратностью мастера, но со страстью маньяка. В его лавке много было забавных игрушек, которые не предназначались для продажи. Эти игрушки были им сделаны в порыве творчества. Механический осел мог шагать быстрее, чем настоящий осел, в течение двух часов. Он шагал без всякой помощи и управления со стороны, единственно благодаря хитроумному электрическому приводному устройству. Птичка взлетала, делала несколько кругов в воздухе и приземлялась точно на то место, с которого взлетала. Скелет, болтающийся на виселице, отплясывал в воздухе под веселый наигрыш волынки. Кукла ростом со взрослую женщину играла на скрипке. Кукла в одежде мужчины курила трубку и хлестала пиво так, что троим студентам за ней было не угнаться.

Как говорили в городке, Жейбель мог бы сделать куклу, умеющую подражать в точности поведению порядочного господина. Николя Жейбель тоже слышал такие разговоры, и соблазн осуществить эти предположения был очень велик.

У одного из друзей Жейбеля, у молодого доктора Фоллена был маленький ребенок. На его двухлетие родители решили собрать гостей на бал. Старый Жейбель и его дочь Ольга тоже получили приглашение.

На следующий день после этого праздничного события к Ольге зашли ее подруги. Девушки разговорились и под впечатлением прошедшего бала стали обсуждать молодых людей, своих бальных кавалеров. Старый Жейбель сидел в уголке гостиной и, не замечаемый девицами, читал газету.

— Мужчины танцуют с каждым разом все хуже, — заявила одна из подруг.

— Да! А те, которые думают, что они умеют танцевать, приглашают нас с таким видом, словно делают нам бог весть какое одолжение, — откликнулась вторая девушка.

Третья девица добавила:

— А как они разговаривают? Да просто чушь несут! И уж заранее все знаешь, что они могут сказать: «О, как вы очаровательны сегодня!.. Ваше платье вам очень к лицу… Ах, как жарко, для этого времени года… Вы часто бываете в Вене?.. Вам нравится музыка Вагнера?..» Ну что бы им выдумать что-нибудь новенькое!

Еще одна из девушек имела что сказать:

— Мне совершенно неважно, что говорит мой кавалер, если он хорошо танцует. Я даже и не слушаю. Пусть он глуп, лишь бы умел танцевать.

— Глупость это их самое распространенное качество, — промолвила довольно сухопарая девица.

— Нет-нет, я хожу на балы, чтобы танцевать, — продолжила свою мысль любительница танцев. — Все, что мне требуется от кавалера, это, чтобы он меня уверенно и крепко держал и не уставал танцевать раньше меня.

— Тебя бы, наверно, устроил робот?

— Браво! — весело закричали со всех сторон. — Вот это идея!.. Механический танцор, танцующий без устали!

Восторженные девушки наперебой стали составлять перечень качеств, вменяемых роботу.

— Не издеваться над нами и не наступать на ноги…

— Не мять платье…

— Танцевать в такт с музыкой…

— Не потеть и не обтирать лицо после танца…

— Не отдыхать от танцев в буфете…

— Да поставьте вы ему в живот фонограф, чтобы он молол обычный вздор наших кавалеров, так вы его от них ни за что и не отличите!..

— Если не считать, что он будет любезнее, чем живой, — заключила сухопарая девица.

Старый Жейбель слушал внимательно болтовню девушек, оторвавшись от чтения, но когда одна из подруг взглянула в его сторону, он быстро спрятался за листом газеты. Когда подруги Ольги ушли, он отправился в свою мастерскую.

За обедом старик расспрашивал свою дочь о танцах и танцорах, о репликах, которыми обмениваются во время танца, о современных танцевальных па, словом обо всем, что имеет отношение к балам.

В течение двух недель Николя Жейбель почти не вылезал из мастерской. Он был очень сосредоточен, стал довольно нервозным и напряженным. Но временами он вдруг разражался смехом, как бы предвкушая эффект от той шутки, которую он готовит обществу и которая пока известна только ему одному.

Спустя месяц богатейший лесоторговец Венцель решил устроить бал в честь помолвки своей племянницы. Жейбель и его дочь Ольга тоже получили приглашение.

В день бала Ольга, не дождавшись отца, пошла к нему в мастерскую, чтобы поторопить его. На ее стук в дверь Жейбель вышел в рабочем наряде, взволнованный, но радостный. Он попросил дочь, не дожидаясь его, отправляться на бал.

— Я приду позже, — сказал он. — Мне нужно кое-что срочно доделать.

Ольга, выслушав слова отца, хотела идти, но он ее окликнул:

— Скажи своим подругам, что я им привезу идеального кавалера, вежливого, любезного и прекрасного танцора. Они будут довольны.

Он засмеялся и закрыл дверь мастерской.

Обычно Николя Жейбель держал свои проекты в тайне, но сейчас Ольга почти угадала из слов отца его затею и сообщила подругам, что он готовит им сюрприз. Это известие скоро распространилось среди гостей, и прибытия старого Жейбеля все ожидали с нетерпением.

Когда раздался стук колес на улице, все разговоры разом умолкли. Сам Венцель бросился встречать гостя. Вскоре он вернулся в гостиную и громогласно объявил:

— Господин Жейбель… и его друг!

Николя Жейбель и «его друг» вошли в гостиную и остановились, окруженные смеющимися, восторженными гостями.

— Господа и дамы, позвольте представить вам моего друга, лейтенанта Фрица. Дорогой друг, поклонитесь этим дамам и господам.

Он положил руку на плечо молодого человека, как бы ободряя его, и офицер отвесил глубокий поклон присутствующим, причем наблюдательный взгляд мог уловить некоторую жесткость его движений. Более неприятным был хриплый звук, сопроводивший этот поклон, потому что этот хрип слегка походил на тот, который издают умирающие. Впрочем, ликующей публике было не до этих тонкостей.

Молодой офицер военным шагом пошел по залу. Старый Жейбель шагал рядом с ним, держа его под руку. Ходьба, как видно, не относилась к числу любимых занятий лейтенанта Фрица, скорее всего он предпочитал танцы.

— Пока мне удалось обучить моего молодого друга только одному танцу, — заявил Жейбель. — Он танцует вальс, но зато уж танцует его блестяще. Кто из вас, юные дамы, согласится на первый вальс моего протеже? У него исключительное чувство ритма, он никогда не устает, он не позволит себе даже намека на неуважение к своей даме, он не сделает ни одной морщинки на бальном платье партнерши, его руки будут держать девушку в танце с той силой, которую она сочтет для себя наиболее приемлемой, а скорость его вальсирования будет соразмерной ее желанию. Во время танца этот кавалер умеет изящно поддерживать разговор, а головокружение ему вообще не знакомо… Ну, Фриц, а теперь говорите самостоятельно.

Старик повернул одну из пуговиц на мундире лейтенанта. Фриц раскрыл рот и в шутливом тоне начал произносить слова, которые, казалось, рождались у него в затылке:

— Могу ли я иметь удовольствие…

Его рот закрылся, слегка щелкнув.

Вне всякого сомнения молодой офицер произвел огромное впечатление на присутствующих, но ни одна из девушек не осмеливалась на танец с ним. Они бросали быстрые взгляды на восковое лицо этого кавалера, на его пристально смотрящие глаза, на его неподвижную улыбку, но, очевидно, эти достоинства недостаточно соблазнили их, чтобы они могли преодолеть свое смущение и нерешительность.

Жейбель обратился к девушке, которая тогда у него в доме при обсуждении достоинств молодых танцоров заявила о себе, как о страстной любительнице танцев.

— Не видите ли вы перед собой, мадемуазель, идеального кавалера, о котором мечтали? Уж вам-то стоит испробовать его способности.

Эта юная красавица была отважной и обожала шалости. Венцель тоже поддержал Жейбеля, и девушка согласилась.

Старик поставил танцора в надлежащую позицию: правая рука легла на талию девушки и держала ее надежно, восковые пальцы левой руки взяли нежную девическую ручку. Старый мастер, сотворивший этого воскового человека, объяснил девушке, как она должна регулировать скорость вальсирования и как она могла остановить танцора, когда устанет.

— Он будет кружить вас, обходя полный круг по залу. Смотрите, чтобы никто не столкнулся с вами и не помешал движению вашего партнера.

Оркестр заиграл вальс, и старый Жейбель включил механизм своей куклы. Аннетта и ее странный кавалер начали танцевать.

Все гости, застыв на месте, внимательно следили за первыми па танцующих. Кавалер Аннетты танцевал безупречно. Он держал свою даму, прижав ее к себе ровно настолько, насколько требовали правила приличия, равномерно кружил ее и время от времени бросал довольно пронзительным голосом отрывистые реплики, оставляя паузы для предполагаемых ответов.

— Как вы очаровательны сегодня… Какой прелестный вечер… Вы мне подарите еще один танец? Я надеюсь, что да? Не будьте жестокой… Ах, как легко вальсировать с вами… Я мог бы кружиться с вами вечно… Вы уже обедали?..

Аннетта шутливо отвечала своему необычному партнеру, у нее исчезла нервная скованность, которую она все-таки испытывала поначалу, словом, она приняла игру:

— Вы просто прелесть… Я тоже могла бы с вами кружиться всю жизнь!

Мало-помалу все гости Венцеля включились в эту игру. Пара за парой выходила в круг, и вскоре все гости закружились в вальсе. Николя Жейбель созерцал этот спектакль с гордым чувством победителя.

Хозяин подошел к нему и что-то сказал на ухо. Жейбель улыбнулся, качнул утвердительно головой, и они незаметно удалились.

Собственно говоря, хозяин просто пригласил старого Жейбеля посидеть с ним в уютном кабинете, выпить пива и выкурить трубочку.

— Пусть молодежь развлекается, это их праздник.

Тем временем идеальный кавалер кружил Аннетту, постепенно ускоряя ритм. Девушка ослабила гайку, регулирующую скорость, и партнер закружил ее в стремительном вихре вальса. Остальные парочки, не выдерживая бешеного ритма, одна за другой выходили из круга. Вскоре одна лишь Аннетта вальсировала в объятиях робота. Вальс уже стал неистовым, смычки музыкантов не могли работать с такой скоростью. Музыканты оставили свои инструменты и пристально наблюдали за танцующими. Кое-кто из зрителей еще продолжал подшучивать над стремительным танцем одинокой пары, но более взрослые люди начали беспокоиться.

— Аннетта! — воскликнула одна молодая дама, — остановитесь, вы переутомитесь, у вас сил не хватит!

Аннетта ничего не ответила. Одна из девушек, разглядевшая смертельно бледное лицо Аннетты, вскрикнула в ужасе:

— Она в обмороке!

Один из мужчин кинулся остановить автоматического танцора, но тот, сбил его с ног и ушиб ему щеку. Казалось, ничто не могло остановить этого адского танцора.

К несчастью, в зале не оказалось никого, кто сохранил бы хладнокровие и посоветовал действовать сообща и обдуманно. Потом уже, когда события этого бала остались в прошлом, гости Венцеля рассудили, что если бы все тогда не поддались панике, а действовали хладнокровно, можно было легко остановить этот кошмарный танец. Но в тот момент вся обстановка не способствовала спокойному осмыслению: женщины были взвинчены до предела, мужчины выкрикивали друг другу противоречивые советы. В результате поступали опрометчиво, пытались кулаками успокоить железного танцора, но сделали еще хуже, потому что оттеснили его из свободного пространства, и он стал вместе со своей жертвой биться о стены и мебель. Струйка крови показалась изо рта девушки и потекла на ее белое платье. Зрелище было ужасное. Женщины стали падать в обморок или с воплями выбегать из зала.

Наконец нашлась разумная голова.

— Надо отыскать Жейбеля!

Никто не заметил, когда ушел старик. Никто не знал, где его искать. Бросились на поиски. Часть гостей столпилась у входа в зал и со страхом наблюдала за происходящим. Раздавался равномерный стук каблуков железного танцора, слышались глухие удары тел о мебель. Событие становилось с каждой минутой ужаснее.

Лейтенант Фриц сопровождал эти кошмарные действия идиотскими репликами.

— Как вы очаровательны сегодня… Не будьте такой жестокой… Как приятно вальсировать с вами… Я мог бы кружиться так вечно…

Жейбеля разыскивали всюду, кроме того места, где его могли бы найти. Обыскали каждую комнату в доме. Кто-то побежал в дом Жейбеля, терял там драгоценные минуты, чтобы узнать в конце концов от глуховатой старухи-служанки, что хозяин не возвращался.

Наконец, обратили внимание, что нет и Венцеля, и тогда только вспомнили о маленьком флигеле в саду, где был его кабинет.

Узнав о происшествии, Жейбель страшно побледнел и бросился на улицу. Венцель побежал за ним. Они пробились сквозь толпу у входа в зал и закрыли за собой дверь.

Наиболее любопытные, напрягая слух, расслышали приглушенные голоса, быстрые шаги, обмен короткими репликами, молчание, новые реплики…

Когда дверь зала отворилась, кое-кто из гостей ринулся туда, но широкие плечи Венцеля преградили дорогу. Он обратился к двум более взрослым мужчинам:

— Попрошу вас и вас, Беклер.

Голос Венцеля казался спокойным, но лицо его было смертельно бледным.

— Остальных я прошу удалиться… Постарайтесь увести поскорее всех женщин.

С того печального дня старый Жейбель мастерил одних только кроликов, выскакивающих из кочанов капусты, или кошечек, умывающих лапками свои мордочки.

К. Доннель

Признание мадам Шалон

Уютно расположившаяся среди пышных цветов вилла не вписывалась в ту слегка мрачную картину, которую он себе нарисовал заранее. Хозяйка виллы оказалась тоже персонажем из другого романа. Все требовало поправок.

Мадам Шалон, женщина примерно сорока лет, не принадлежала ни к одному из типов преступниц. Ее нельзя было назвать ни Клеопатрой, ни Мегерой. Это была Минерва. Это точно была Минерва, так он сразу и решил. Цвет ее больших ясных глаз только слегка отличался от кобальтовой голубизны Средиземного моря, хорошо просматривавшегося сквозь большое окно гостиной, где он сидел с хозяйкой.

Ему приятно было разглядывать ее красивое лицо, и он вскоре сделал поправку: это не в точном смысле слова Минерва. Персиковая бархатистость ее щек заставляла думать о щечках миленьких девушек восемнадцати лет от роду. В то же время зрелость ее форм, нега, наполнявшая их, вызывала желания, которые могут быть вызваны только обаянием взрослой красивой женщины.

Про женщину того же веса, что и мадам Шалон, но не обладавшую ее привлекательностью, сказали бы, что она расположена к полноте. Этого нельзя было сказать о мадам Шалон. Он почувствовал, что тело этой женщины стабильно сохраняет массу и линии. Она будет в шестьдесят точно такой же, как сейчас в сорок.

— Бокал «дюбоннэ», господин инспектор?

Наливая вино, она заметила легкое замешательство, мелькнувшее в глазах инспектора Мирона, и это ее позабавило. Ее ироническая усмешка была так сильно замаскирована хорошим воспитанием, что даже зоркий глаз инспектора ее не уловил.

— Благодарю.

Вот интонацией собственного голоса инспектор с полным основанием мог остаться недоволен, нужная интонация пока еще не определилась.

Все же тонкое воспитание — прекрасная вещь. Мадам Шалон очень непринужденно первая отпила глоток из своего бокала, как бы деликатно намекая: видите, я не собираюсь вас отравить.

Инспектор Мирон оценил ее хитрость, но не слишком ли рассчитанная хитрость?

Очаровательная и опять же чуточку ироническая улыбка красивой женщины:

— Вы пришли ко мне из-за того, что я отравила своих мужей?

— Мадам!..

— Вы, разумеется, побывали уже в префектуре? Весь Вильфранш убежден в этом.

Она говорила голосом женщины, смирившейся перед общественным мнением. Ему пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы остаться в рамках профессионального спокойствия.

— Мадам, я пришел за вашим разрешением на эксгумацию тела Шарля Вессера, скончавшегося в январе 1939 года, а также тела Этьена Шалона, скончавшегося в мае 1946 года. Необходимо провести экспертизу. Вы уже отказались дать разрешение на эксгумацию, о котором вас просил бригадир Люшер из комиссариата вашего района. Чем вызван ваш отказ?

— Люшер — совершенно невоспитанный человек. Он вызвал у меня самое настоящее отвращение. У него совершенно отсутствовала интеллигентность, которая, например, чувствуется у вас. Словом, он пришел ко мне не как человек, но как черствый служитель закона.

Она поднесла бокал с вином к своим сочным губам.

— Вам я не смогу отказать, инспектор Мирон.

— Вы очень любезны, — он слегка поклонился.

— Я вам не намерена отказывать, — продолжала она вкрадчивым голосом, — потому что я немного знакома с методами вашей парижской полиции и уверена, что вы уже провели тайком эту эксгумацию.

Она приостановилась, чтобы проследить, как румянец смущения выступит на щеках инспектора, после чего продолжила так, словно бы и не делала паузу:

— …и уже проделали все ваши анализы. И вот неожиданный результат — вы ничего не обнаружили. Тогда вы, который до сих пор этим делом не занимался, решили получше познакомиться со мной: узнать мой характер, выяснить, в какой мере я могу владеть собой, а попутно вы попробуете что-нибудь выудить из моих слов, что подтвердит мою виновность.

Она пустила свои стрелы довольно метко. Отрицать попадание мог бы только тупой, упрямый человек. Инспектор Мирон быстро выбрал наилучший вариант поведения — обезоруживающую искренность.

— Вы совершенно правы, мадам Шалон, вы почти абсолютно правы, хотя…

Он посмотрел на нее очень внимательно.

— …когда теряют одного за другим двух мужей почтенного возраста, но отнюдь не стариков, теряют их по причине нарушений в органах пищеварения, теряют не далее, как через два года после свадьбы, причем, обратите внимание, от каждого из них остается солидное имущество, полностью наследуемое вдовой… Вы обратили внимание?..

— Да, я обратила внимание.

Мадам Шалой подошла к окну, что было хорошо задуманным жестом — на синем фоне Средиземного моря ее пленительный силуэт с роскошной округлостью груди выделялся очень заманчиво.

— О, инспектор Мирон, что вы скажете, если я вам признаюсь с предельной искренностью?

Опасны, очень опасны такие чистосердечные предложения, произнесенные почти нежным, по крайней мере, ласковым голосом. Инспектор Мирон сразу понял, что нужно быть начеку.

— Если у вас появилось желание в чем-либо признаться, мадам Шалон, вы можете это сделать.

Инспектор Мирон постарался сказать это как можно незаинтересованнее, для этого пришлось собрать волю. Нет-нет, это была очень опасная женщина, очень опасная.

— Ну что ж, я вам доставлю это удовольствие.

Мадам Шалон все еще стояла у окна. Лицо ее было серьезным, улыбка погасла. Ветер залетел в окно и донес до инспектора сладковатый аромат, то ли запаха духов, то ли запах цветов из сада. Мирон приготовился выслушать исповедь, приняв благоразумное решение не делать никаких заметок в записной книжке.

Признание с предельной искренностью предварилось неожиданным вопросом:

— Месье Мирон, у вас есть какие-нибудь знания в области кулинарного искусства?

— Мадам, ведь я — парижанин.

— И в области любви, надеюсь?

— Мадам, я и тут повторю, что я — парижанин.

— Ну что ж, в таком случае…

Ее роскошная грудь приподнялась в глубоком вдохе, который делают, собираясь нырнуть глубоко в воду.

— В таком случае я могу сказать вам, что я, Гортензия, Эжени-Вильруа-Вессер-Шалон, хладнокровно, обдуманно и постепенно довела до могилы моего первого мужа, господина Вессера, в возрасте пятидесяти семи лет, и, пользуясь теми же методами, я убила моего второго мужа, господина Шалона, которому было шестьдесят лет.

— Надеюсь, на то были веские причины?

— Я вышла замуж за господина Вессера по настоянию моих родителей. Мне хватило двух недель замужества, чтобы убедиться в том, что Вессер — свинья. Еще лучше я могу сказать, что он был ненасытный боров. Вы не можете себе представить, инспектор, всю грубость этого животного. Я хочу подобрать слова, чтобы описать его вам, и эти слова так и просятся ко мне на язык: вульгарный хвастун, грязный похабник, обиратель доверчивых, бедных людей, мошенник. Ко всему еще он был чревоугодник, да что там — просто обжора! А его разнузданность во всем, отвратительные привычки! Результат, естественный для такой расхлябанной жизни — испорченный желудок.

Инспектор Мирон уже обстоятельно изучил материалы следствия по делу Вессера, поэтому его не удивила такая характеристика. Он спросил:

— А месье Шалон?

— Этот постарше. Да ведь и я уже была постарше, выходя за него.

Инспектор Мирон с легкой, любезной иронией спросил:

— У него тоже был испорченный желудок?

— Представьте себе. И даже, точнее сказать, — испорченная сила воли. Если я сразу определила сущность Вессера, назвав его свиньей, то к месье Шалону это название подходит меньше, хотя он, возможно, еще порочнее, чем Вессер. Он общался здесь с широким кругом немцев во время оккупации. С какой бы стати этим немцам так усердствовать, чтобы в доме Шалона были самые лучшие, самые недоступные продукты, когда вокруг умирали от голода дети? С какой стати они снабжали его отборными винами?.. Господин инспектор, я, возможно, преступница, но я — француженка! Без колебаний я приговорила Шалона к смерти, как это было и с Вессером.

Инспектор очень спокойно, чтобы не остановить течение искреннего признания, уточнил:

— И каким образом вы приводили свои приговоры в исполнение?

Она взглянула на него с улыбкой.

— Вы слышали о таких блюдах: индюшка, фаршированная каштанами, дичь по-индийски, говяжье филе «амулет», суп «багратион», омлет «сюрприз» по-неаполитански, баклажаны по-турецки, заливное из перепелов?..

— Мадам, пощадите! Такой выбор блюд! И вся эта еда очень сытная…

— Вас интересовали мои методы, инспектор. Эти вкусные блюда были моим оружием. В каждое из них я добавляла капельку…

Она примолкла, переводя дыхание, а может быть, поддразнивая инспектора Мирона. Инспектор поднес к губам бокал с остатком «дюбоннэ», стараясь унять легкую дрожь пальцев, вызванную нетерпением.

— Капельку чего, мадам Шалон?

— Вы вели следствие по моему делу, вам известно, кто был мой отец?

— Жан-Мари Вильруа, знаменитый кулинар, ученик великого Эскофье.

— Мне был только двадцать один год, когда отец незадолго до смерти признал меня равной ему в этом искусстве.

— Очень интересно. Разрешите снять перед вами шляпу. Но все же, капельку чего вы добавляли во все блюда, приготовленные для ваших мужей?

— Капельку моего мастерства. Только это, ничего другого. Кто устоит? Тем более такие люди, как Вессер и Шалон. Три-четыре раза в день я угощала их этими вкусными и сытными кушаньями. Умело комбинируя сочетания этих блюд, я откармливала моих мужей, как рождественских гусей. Сытная еда располагала их ко сну, а после сна я им преподносила еще более вкусное блюдо. Они поглощали много вина, чтобы разжечь аппетит. В их возрасте такое означало — верный путь к смерти.

Инспектор Мирон задумчиво смотрел на разрумянившуюся от легкого волнения мадам Шалон.

— А что же любовь? Простите меня, мадам Шалон, вы сами поинтересовались моими познаниями в этой области.

— Питательная, вкусная пища предрасполагает к любви, вернее к тому занятию, которое они называли любовью. Я всегда была готова помочь им в этом, и я никогда не препятствовала им искать разнообразия в любовных развлечениях с малолетними. Вот так я и помогала им подойти к финишу. Господин Вессер показал время: пятьдесят семь лет, месье Шалон пришел позже, в шестьдесят пять. Вот и все, что я могла вам рассказать.

Отзвучало искреннее признание красивой, благородной женщины с очаровательным бюстом и ясными, как морская вода, глазами. Спокойная тишина царила в гостиной, за широким окном которой исходили ароматами садовые цветы, и где-то вдали манило своей гладью, чуть более синей, чем глаза мадам Шалон, Средиземное море.

Инспектор Мирон взволнованно поднялся с места и подошел к мадам Шалон.

— Прошу вас поехать вечером со мной в Ниццу, мадам Шалон.

— В комиссариат?

— О нет, мадам Шалон! Я повезу вас в казино. Я хочу пить с вами шампанское и слушать музыку.

— Но, простите, инспектор Мирон…

— Мадам, я холост. Мне сорок четыре. Я нравлюсь женщинам, мадам Шалон, по крайней мере, они это говорили мне. Это шутка, мадам, вы меня поняли. Мадам Шалон, у меня кое-что отложено на черный день. Не слишком много, но все же… — Он проникновенно посмотрел в ее глаза, бережно взял ее руку. — Я согласен умереть, мадам Шалон.

Мадам Шалон не отвела глаз. Взволнованный инспектор Мирон стоял перед ней в ожидании. Он старательно подавал себя в лучшем виде: развернул пошире свои, впрочем и так широкие, плечи, набрал в грудь воздух, подтянул живот. Он нравился ей. Нет, он, конечно, нравился ей.

— Месье Мирон, — ласково ответила она, — месье Мирон, вкусная еда, когда ею не злоупотребляют, не обязательно приводит к роковым последствиям. Я разрешаю вам поцеловать мне руку.

Клод Нерон

Боксеры

В прокуренном зале было полно зрителей. Синяя туча дыма висела в воздухе. Проходя к рингу, Марсель сразу же увидел Поля на его обычном месте, рядом сидел Франсуа. Марсель кивнул им и Поль ему ободряюще подмигнул. Слишком уж ободряюще. Такой знаток бокса, зачем бы он стал подмигивать, если бы бой предстоял равный? Поль никогда не ошибается.

Гибким движением Марсель скользнул под канат, прошел в угол и сел на табурет. В противоположном углу, присев на корточки, возился у ведра с водой секундант. Катано еще не было. Жамен принялся массировать Марселю плечи через махровый халат. «А может быть, он и не придет? — подумал Марсель. — Неплохо было бы. Вместо него выпустят какого-нибудь слабака… Ах вот кто будет судить! Сволочной тип. Терпеть меня не может с тех пор, как я послал его подальше на том матче. Удар ниже пояса! Зачем мне было бить ниже пояса, я и так вел по очкам. Азиз сам был виноват: слишком резко вышел из ближнего, а я хотел в корпус, по правилам… А этот развопился тогда: федерация, дисквалификация!.. Вот он! Все-таки явился».

На ринге, нырнув под канаты, появился великолепный Катано. Жо, как его зовут все эти дурочки. На нем отличный черный халат с белыми буквами на спине: «Кид Жо Катано». Надо сказать, они производят жуткий эффект.

Волосы у Катано старательно уложены. Плечи его мощны, как у тяжеловеса. «А рожа, как у штрейкбрехера из кинофильма! Хорошенький будет вечерок!..»

Судья вызывает их на середину ринга. Обычные наставления: не бить по спине, не бить по затылку, не бить ниже пояса, не захватывать рук, расходиться по команде «Брэк!»… Они не слушают судью — столько уже говорилось это. Судья строго смотрит на Марселя. Марсель смотрит на Катано. Катано смотрит на какую-то девицу в правом ряду. Марсель поворачивает голову: это Колетта. «Пришла! А говорила, поедет к сестренке…»

— Разойдитесь по углам!

Марсель, направляясь в угол, делает Колетте, едва заметный знак рукой, но Колетта смотрит на Катано.

— Ты меня понял, сынок? Все время держишь дистанцию. Левая впереди, и кружишь, кружишь. Поглядим, что он задумал. Я сразу увижу! После гонга прикинем, что делать дальше. Иди, сынок!..

Вот-вот начнется бой. На ринге судья. Марсель и Катано. Марсель больше не думает ни о чем, даже о Колетте. Остались только он и его страх.

— Есть у него хоть какой-нибудь шанс? — спрашивает Франсуа у Поля.