Крис Картер
Начало в файле №224 «Колония»
ПРОЛОГ
Мемориальный мост Река Бетезда, штат Мэриленд
Снайпер Джерри Хэнке (специальное подразделение ФБР по борьбе с терроризмом и захватом заложников) снова отхлебнул из фляжки. Обязательный глоточек кукурузного виски — чтобы не дрожали руки и не пробирался внутрь холод остывшего металла. Джерри лежал на решетчатом багажнике, на крыше тяжелого «Доджа», подложив под грудь и живот толстую циновку из вспененного полипропилена.
И все-таки холод находил лазейки. Скорее всего потому, что это был внутренний холод.
Семь лет Хэнке считался снайпером. Вернее, сначала он был просто отличным стрелком-спортсменом. Потом, завербовавшись в морскую пехоту, прошел курсы снайперов и все пять лет службы стрелял, стрелял, стрелял по всяческим мишеням, из любого положения, в любую погоду, днем и ночью… Он был превосходным стрелком. Поступив в ФБР, он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны — как надежный товарищ, прекрасный специалист и т.д. Конечно, снайпер морской пехоты и полицейский снайпер — это два разных снайпера. Но эту специфику он очень быстро понял и, что называется, «выбрал слабину». Долгое время Хэнке был уверен, что все идет правильно и как надо.
До прошлого сочельника.
Тогда ему впервые в жизни пришлось стрелять в человека. И он понял, что не может этого сделать.
Там было вроде бы просто. Ошизевший от грязного героина торчок пытался ограбить магазин, не сумел — и захватил в заложники двенадцати летнюю девчушку. Он прикрывался ею, приставив ей к груди здоровенный разделочный нож. Хэнке выбрал позицию, откуда видел этого ублюдка сбоку, в профиль, с жалких сорока ярдов.
Двенадцатикратный прицел приближал изображение вплотную, можно было стрелять в упор: в висок или в ухо, или в плечевой сустав, — тогда он выронит нож… но пуля пройдет глубже, тяжелая длинная девятимиллиметровая пуля «ремингтона», разнося в мелкие осколки ребра, разрывая верхушки легких, пищевод, аорту… Их хорошо готовили на курсах, и анатомию — с точки зрения убивающего — Хэнке знал отлично. И сейчас он просто не мог заставить себя нажать спуск…
Он все-таки выстрелил. Пуля прошла перед глазами подонка, сорвав кожу с переносицы. Этого хватило, чтобы тот бросил нож, бросил девочку и схватился за лицо — и куда-то побежал. Его расстреляли трое других снайперов.
К Хэнксу претензий не было. Никто тогда не понял, что именно произошло. Никто, кроме самого Хэнкса.
С тех пор он жил в постоянном страхе: когда-нибудь совершенно неизбежно дело обернется так, что от его выстрела будет зависеть жизнь человека или многих людей, а он… он не сможет этот выстрел произвести.
Не сможет.
Следовало что-то делать. Так нельзя. Так — опасно…
Он колебался, он не решался признаться в своей слабости никому и тем более начальству… и была еще одна операция, в которой ему стрелять не пришлось, и теперь — вот…
Он ведь уже почти решился сегодня утром… уже набрал текст прошения об отставке, но тут вдруг начисто отказал принтер. И Хэнке решил, что это рука судьбы и ему откуда-то сверху рекомендуют повременить.
Если бы знать, что так обернется, он десять раз написал бы злосчастную бумагу от руки…
Он глотнул еще. Для снайпера спиртное — лучший допинг. На соревнованиях оно было под запретом, и тем не менее все норовили тайком глотнуть чего-нибудь.
На этой операции он работал в одиночку. Он должен был убить того человека. Только убить. Не ранить, не обездвижить. Убить. Причем попасть нужно строго в одну точку: в подзатылочную ямку на шее…
Странное требование. Если даже на теле бронежилет, то. — есть ведь еще и вся остальная голова? Или там сплошная кость?..
Он кое-что слышал об этих искусственных черепах из титана, которые ребята из ЦРУ монтируют на своих особо необходимых агентах, но был уверен, что это, уж это-то полный фольклор…
* * *
Семью часами ранее Море Бофорта, около семидесяти миль севернее поселка Деадхорз.
Глубина 1000 футов
Субмарина «Ориноко» — старинная, шестьдесят седьмого года постройки, дизель-электрическая, уже трижды вырабатывавшая ресурс и все равно раз за разом возвращаемая после капремонта в строй, когда-то предназначенная для охоты за русскими ракетоносцами, а потом, когда стало ясно ее глубокое моральное отставание, переведенная сначала в учебные суда, а затем во вспомогательные, — скользила сейчас почти бесшумно в абсолютной темноте, неся в своем нержавеющей чреве сорок одного моряка, троих штатских специалистов-картографов и шесть самонаводящихся торпед «Маффин» в четырех носовых и двух кормовых торпедных аппаратах. Так или иначе, корабль хоть и не нес боевого дежурства, но охранял границы территориальных вод; торпеды были положены ему, как вышедшему в отставку капитану — пистолет и кортик.
И не только как почетный знак, но и на всякий случай…
Капитан Розенблатт умел плавать по-настоящему. Другому просто нечего было бы делать здесь, в полярных водах, когда никакие приборы не помогут найти полынью, в которой можно всплыть, продуть все системы и зарядить аккумуляторы; или вдруг найти в себе мужество идти подо льдом на весь запас хода, зная откуда-то, что запаса этого хватит.
В штабах этого не понимали. Моряки же понимали и ценили. Розенблатт умел плавать, и это значило многое, а то и все.
— Капитан, сэр! — окликнул его первый помощник. — Тут есть кое-что интересное.
Розенблатт обернулся:
— Что такое?
— Я не вполне уверен, сэр, но… Мы вроде бы что-то засекли. Минуты две назад.
Розенблатт наклонился к экрану эхолокатора. Долго всматривался.
— Похоже, эта штука висит неподвижно… Что вы скажете, Люк?
— Это субмарина, сэр. Или батискаф. Висит неподвижно на глубине семьсот футов.
— Я тоже так считаю. Приблизимся. Скорость четыре и семь десятых узла, подняться до семисот футов. Есть у нас тут поблизости радиобуй?
— Да, сэр, «К-75/35». Шестнадцать миль к северо-северо-западу.
Хорошо. Ага…— он прикинул курс — Шесть миль на север, разворот на юго-востоко-восток… Прокладывай, Люк, я сейчас вернусь…
Примерно через полчаса стало ясно: неопознанное плавающее тело имело форму чечевицы, высотой около пятидесяти и диаметром около двухсот футов. Оно издавало очень тихое низкое гудение и испускало слабый мерцающий свет в фиолетовом и ультрафиолетовом диапазонах. Что самое интересное, иногда тело пропадало с экрана, как будто поверхность его на несколько секунд переставала отражать звуковые колебания, испускаемые эхолокатором.
Наконец, «Ориноко» приблизилась к радиобую достаточно близко, чтобы можно было установить связь со штабом. Некоторое время ушло на технический обмен данными, а затем — заработала голосовая линия.
— Адмирал, сэр! Это капитан Розенблатт, субмарина «Ориноко». Мы обнаружили некое плавающее тело. Координаты переданы. Данные: пятьдесят футов в высоту, двести в поперечнике. Висит неподвижно на глубине семисот футов, под слоем температурного скачка. Полностью интактно, на сигналы не отвечает. Прием.
Первый помощник со своего места видел, как переменилось лицо капитана.
— Да, сэр. Я понял, сэр. Но, должен сказать, сэр, субмарина оборудована для картографии, экипаж не прошел должной подготовки. Прием.
Да. Лицо превращалось в маску. Первый похолодел. Предстояло что-то жуткое.
— Да, сэр. Прием.
Капитан встретился взглядом с первым помощником. Покачал головой.
— Так точно, сэр. Понял, сэр… Прогудел сигнал завершения связи. Ро— зенблатт с силой вогнал трубку в гнездо.
— Люк.
— Да, сэр?
— Рассчитать торпедную атаку. Долгую секунду первый помощник, он же штурман, переваривал сказанное.
— Торпедную атаку. Так точно. Сэр… — деревянным голосом.
— Спокойнее, Люк. Работай. И, переключая интерком:
— Торпедный отсек. Подготовка к торпедному залпу. Это не учебная тревога, ребята…
Снова переключая:
Всем отсекам! Боевая тревога. Стоять по местам…
Капитан, это торпедный отсек. Готовность ноль.
— Отлично.
Капитан, это акустик. Резкое нарастание…
И что он сказал раньше, уже невозможно стало услышать: пронизывающий скрежет обрушился на лодку, и каждый успел подумать: конец. Не выдержал корпус, и сейчас ворвется вода, твердая, как режущая сталь…
Кто-то упал. Кто-то кричал. Кто-то просто закрыл глаза.
Но происходило что-то другое. Сначала погас свет, потом загорелся вновь, но уже какой-то другой: омерзительно-белый, как брюхо рыбы. Сквозь продолжающийся скрежет слышны были характерные звуки останавливающихся моторов…
И вдруг все стихло.
Что это было? — сипло спросил первый помощник.
Ему не ответили.
— Торпедный отсек! Здесь капитан. Отмена готовности к залпу. Торпедный!..
— Все обесточено, капитан, сэр. Связи тоже нет.
— Где энергетик? Томсон, найдите энергетика и помогите ему забраться в аккумуляторный отсек. Мне нужен ход.
— Мы всплываем, капитан, сэр!
— Разумеется. Аварийный сброс чугунного балласта.
— Скорость всплытия — двенадцать футов в минуту.
— А наверху нас ждет ледяное поле толщиной тридцать футов…
— Здесь энергетик, сэр! Он говорит…
— Джейк, мне нужен ход. Хотя бы один узел. И эхолокатор. Все остальное — на фиг.
— Так точно, сэр!
Германтаун, штат Мэриленд Мотель «Деревенские каникулы»
— …Это я, Молдер, — сказал голос в трубке. — Ты где сейчас?
Скалли непроизвольно обернулась. Молдер стоял и смотрел на нее с недоумением.
— Что ты молчишь? — продолжал голос в трубке.
Она, может быть, и хотела бы что-то сказать, но слова боялись появиться на свет.
Другой Молдер, в дверях, стоял и ждал, когда она закончит столь странный разговор…
Вы ошиблись, очень отчетливо сказала Скалли и дала отбой.
Потом постаралась улыбнуться. Кто это был?
— Ошиблись номером… Где ты был? Я сутки пытаюсь дозвониться до тебя.
Забавно — я тоже. Вообще оказалось очень трудно застать тебя. Я заходил к тебе домой…
— Ты что, не получил моего сообщения?
Я… я пытался дозвониться потом, но не мог…
Уже все было ясно, и тем не менее Скалли понадобилось сделать огромное усилие над собой, чтобы выхватить пистолет и, резко развернувшись, взять на прицел того, кто нанес ей визит.
— Лицом к стене!
— Скалли, что с тобой?
— Лицом к стене, руки на стену! Или — стреляю!
— Да в чем дело?
— Ну же!!!
Молдер, который пах не так, как Молдер, нехотя и как бы с иронией повернулся и оперся о стену широко расставленными руками.
Я правильно стою?.. Скалли, кончай валять дурака. Это же я.
— Не уверена.
— Ну вот, дожил… Хорошо. Залезь сама в мой плащ, в правый карман и вытащи удостоверение. Только не стреляй, хорошо? В меня уже один раз стреляли, и никакого удовольствия, знаешь ли…
Скалли заколебалась. Если кто-то сумел вот так подделать и внешность, и голос… что ему стоит подделать и удостоверение? С другой стороны, хоть какой-то шанс отделить истину от лжи.
Она перехватила пистолет левой рукой и, готовая в любой момент нажать спуск, потянулась правой к карману плаща…
Нельзя сказать, что Скалли была искушена в рукопашных схватках, но обязательные тренировки посещала аккуратно и достигла кой-каких успехов. Во всяком случае, заблокировать внезапный удар локтем — а именно его обычно пытаются провести обыскиваемые — она могла бы автоматически. И уже, тем более, — она успела бы выстрелить…
Ни черта она не успела. Когда черно-красная завеса перед глазами чуть раздвинулась, Скалли поняла, что сидит на полу в дальнем углу комнаты. Тела она почти не чувствовала — вернее, чувствовала как нелепую замороженную тушку с огромной дырой в левом боку. И было страшно — что будет, когда тушка разморозится и за дело возьмется боль…
Уайт Теренс Хэнбери
Меч в камне (дополнительные главы)
Теренс Хэнбери Уайт
Меч в камне (дополнительные главы)
(продолжение 6-й главы из первого варианта книги)
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Это была ведьма, -- сказал Кэй.
-- А по мне хоть десять, -- ответил Варт. -- Я хочу получить обратно мою стрелу.
-- Так она же в лес улетела.
-- Я пойду за ней.
-- Тогда иди один, -- сказал Кэй. -- Я из-за какой-то паршивой стрелы в Дикий Лес не полезу.
-- Пойду один.
-- Ну ладно, -- сдался Кэй. -- Видно, придется и мне с тобой идти, раз уж ты так уперся. На что хочешь поспорить готов, сцапает нас там Вот.
-- Пусть себе цапает, -- сказал Варт. -- Мне нужна моя стрела.
И они вошли в лес в том месте, где последний раз мелькнула мерзкая птица.
Меньше чем через пять минут перед ними открылась прогалина с колодцем и домиком, совсем такими, как у Мерлина.
-- Господи, -- сказал Кэй, -- я и не знал, что так близко от нас есть жилье. Слушай, пошли отсюда.
-- Погоди, дай оглядеться, -- сказал Варт. -- Здесь, наверное, какой-нибудь колдун живет.
К садовой калитке у домика была привинчена медная табличка. На ней значилось:
Мадам Мим, Бакалавр гуманитарных наук (Дом-Даниэль)
ФОРТЕПИАНО
ВЫШИВАНИЕ
НЕКРОМАНТИЯ
Разносчикам, рекламным агентам
и налоговым инспекторам
вход воспрещен.
Осторожно, злой дракон.
На окнах домика висели тюлевые занавески. Они едва приметно колыхались, ибо за ними пряталась, подглядывая, некая дама. Черная ворона сидела на трубе.
-- Пошли отсюда, -- повторил Кэй. -- Да пошли же. Точно тебе говорю, она ее ни за что не отдаст.
Тут дверь домика растворилась, и они увидели стоящую на пороге ведьму, ослепительной красоты женщину лет тридцати с черными, как смоль, волосами, такими черными, что они отливали синевой, будто оперенье сороки, с глазами небесной голубизны и с выражением тихой кротости в лице. Коварная была особа.
-- Как поживаете, дорогие мои? -- спросила мадам Мим. -- И чем я могу быть вам полезной сегодня?
Мальчики стянули с голов кожаные шапчонки, и Варт сказал:
-- Не будете ли вы так добры, вон там на трубе сидит ворона, по-моему, она утащила мою стрелу.
-- В точности так, -- сказала мадам Мим. -- Стрела там, в доме.
-- Не вернете ли вы ее мне?
-- Неизбежно, -- мадам Мим сделала приглашающий жест. -Молодой джентльмен получит свою стрелу в сей самый миг, лишь только маятник четырежды качнется и нетопырь три раза пропищит.
-- Большое вам спасибо, -- сказал Варт.
-- Войдите, -- сказала мадам Мим. -- Почтите мой порог. Вкусите от скромного гостеприимства с такой же открытой душой, с какой оно вам предлагается.
-- Право же, мы не сможем у вас задержаться, -- вежливо сказал Варт. -- Нам и вправду нужно идти. Нас дома ждут.
-- Сладкое ожидание, -- благоговейно откликнулась мадам Мим.
-- И все же трудно отделаться от мысли, -- прибавила она, -- что молодые джентльмены могли бы найти немного времени и оказать честь бедной селянке, хотя бы из одной лишь учтивости. Немногие способны поверить в то, сколь верноподданные чувства охватывают нас, безродных арендаторов, когда случается нам принимать у себя сыновей владетеля этих земель.
-- Мы бы с удовольствием к вам заглянули, -- сказал Варт, -- нет, правда, с большим удовольствием, но понимаете, мы и так уже запаздываем.
В ответ стоящая на пороге дама с жеманным подвыванием произнесла:
-- Конечно, угощение у меня самое незатейливое, не то, к какому вы привыкли, и что же удивительного в том, что столь высокородным особам совсем не хочется его вкусить.
Тут уже не выдержал Кэй, всегда хорошо знавший как подобает и как не подобает себя вести. Будучи мальчиком аристократическим, он почитал необходимым снисходить до тех, кто ниже его рождением, дабы они имели основания его обожать. Пусть даже приходилось рискнуть и посетить ведьмино логово, но допустить, чтобы про него говорили, будто он отказался разделить трапезу с арендатором, по причине скромности угощения, он все же не мог.
-- Ладно, Варт, -- сказал он. -- войдем. Нас все равно раньше вечерни не ждут.
Они ступили за порог, минуя мадам Мим, присевшую перед ними в глубоком реверансе, и в тот же миг она цапнула мальчиков за загривки, сильными, как у цыганки, руками оторвала от земли и рванула с обоими к задней двери чуть ли не до того, как они вошли в переднюю. Гостиная и кухня пронеслись перед Вартом, едва успев оставить после себя смазанные впечатления. Занавесочки в кружавчиках, герань, литография, известная под названием \"Выбор Девы\", текст \"Отче наш\" отпечатанный шиворотнавыворот и повешенный вверх ногами, морская раковина, игольник в форме сердечка с надписью \"Презент из Камелота\", палки от метел, котлы, бутыли с вином из одуванчиков, -- и вот уже мальчики, бьющиеся в потугах вырваться из ее лап, очутились на заднем дворе.
-- Мы полагали, что подрастающим охотникам будет любопытно взглянуть на наших кроликов, -- сказала мадам Мим.
Во дворе и впрямь имелось несколько больших кроличьих клеток, да только кроликов в них не было. В одной сидел несчастный замызганный филин, жалкий и, видимо, пребывающий в полном небрежении; в другой -- незнакомый Варту с Кэем мальчуган, дурачок, который только и смог при их появлении выкатить глаза да залопотать. Третью занимал облезлый черный петух. В чертвертой помещался шелудивый козел, тоже черный. Еще две стояли пустыми.
-- Плаксивая Прорва! -- крикнула ведьма.
-- Здесь, маменька, -- ответила черная ворона.
Хлопая крыльями и клекоча, ворона спустилась и села рядом с ними на землю, скосив набок поросший щетиною черный клюв. Она была любимицей ведьмы.
-- Открой дверцы, -- приказала мадам Мим, -- и Плаксивая Прорва получит на ужин глазки, кругленькие и голубые.
Ворона-стервятница, всем своим обликом выражая довольство, с троекратным ура поспешила исполнить приказ, крепким клювом тягая тяжелые двери. Мальчиков затолкали вовнутрь, каждого в свою клетку, и мадам Мим оглядела их с нескрываемым удовлетворением. На дверях клеток имелись заговоренные замки, -- чтобы открыть их, ведьме приходилось что-то такое шептать в замочные скважины.
-- Лучшая парочка молодых джентльменов, -- сказала ведьма, -- какую когда-либо тушили и жарили. Выкормлены, готова поспорить, отменного качества мясом, молоком и всем прочим. Ну что же, большого оставим на воскресенье, -- авось мне удастся раздобыть немного вина, чтобы добавить в котел, а того, что поменьше, отведаем при восходе луны, ибо, Боже мой и черт подери, как подумаю, что не сей же час предстоит мне воткнуть в него мою острую вилку, у меня просто дух занимается.
-- Выпусти меня отсюда, старая ведьма, -- хрипло сказал Кэй, -- выпусти или тебе придется иметь дело с сэром Эктором.
Заслышав такие слова, мадам Мим не смогла долее сдерживать буйную радость.
-- Нет, вы послушайте шалуна, -- закричала она, прищелкивая пальцами и отплясывая перед клетками подобие джиги с подскоками. -- Послушайте, что говорит этот сладенький, храбренький, нежный кусочек парного мяса. Он мне дерзит, он мне грозит сэром Эктором, стоя на самом краю кухонного котла. Ах, говорю вам, что ежели мне до исхода недели не выпадет счастья впиться в их мясо зубами, я просто в обморок упаду, и в том вам клянусь именами Скармиглиони, Велиала, Пеора, Кириато Саннуто и Доктора Д.
Она закружила по заднему двору и огороду, отчищая котлы, собирая на грядках травки для приправы, востря ножи с секачами, грея воду, подскакивая от восторга, облизывая ненасытные губы, произнося заклинания, заплетая в косу черные, как ночь, волосы и распевая за работою песни.
Первым делом она пропела старинную ведьмячью песню:
Духи черные и белые, духи света и могилы.
В этом вареве смешайтесь, как смешаться вам по силам.
Это кровь летучей мыши:
Лей, чтоб взвар поднялся выше,
Леопарса жуткий яд:
Суй туда же, все подряд.
В этом вареве смешайтесь, как смешаться вам по силам.
Затем спела песню рабочую:
Две чайных ложки хереса,
Три унции дрожжей,
Единорога фунта два,
И Бог наш пир призрей.
Все отбить по мере сил,
Все отбросить на дуршлаг,
Вскипятить, кусок отчикать,
Прыг, скок, бряк.
То в ведро, а то в котел, с пивом, джином
и горчицей.
Подстрелить, подбить, словить, выдрать
перышко у птицы.
Греть не сильно и не слабо.
Богу наш угоден шабаш.
Тре-ке-ке!
Три жабы в горшке.
Бру-га-га!
Лягушья нога.
Я сквозь занавесочку в кружавчиках взираю:
Вот идет всем девам дева, на дурное
вышла дело, я вас уверяю!
Ах, дитя, ваш облик милый
Словно создан для могилы.
Щепоточку соли.
С этими словами она хапнула полную жменю соли,
Глоток алкоголя.
Она на бесстыдный манер завертелась супротив солнца.
И эх-нанни-нанни-нанни безо всяких \"может быть\".
Под конец этой песни мадам Мим ни с того ни с сего расчувствовалась и отвела душу, исполнив несколько богохульственных гимнов, а также нежную любовную песенку, каковую пропела вполголоса, но зато с переливами. Песня была такая:
Моя любовь красна, как нос,
И хвост у нее лохматый.
И где бы милый мой ни бродил,
Я зову его Черт Рогатый.
С тем она и удалилась в гостиную, чтобы накрыть на стол.
Бедный Кэй плакал, лежа ничком в углу последней в ряду клетки и ни на что не обращая внимания. Мадам Мим, прежде чем швырнуть Кэя внутрь, исщипала его с головы до ног, проверяя, довольно ли он упитан. Да еще и смачно шлепнула, как это делают мясники, дабы удостовериться, что внутри у него нет пустот. А главное, он не испытывал ни малейшего желания быть съеденным за воскресным обедом, зато испытывал жалкий гнев на Варта, который завел его сюда и обрек столь ужасной участи из-за какой-то ерундовой стрелы. Кэй совсем забыл, что именно по его настоянию они переступили порог домика, себе на погибель.
Варт же сидел на корточках, ибо клетка была слишком мала, чтобы распрямиться в ней во весь рост, и изучал свое узилище. Решетки железные и дверца железная тоже. Он по очереди потряс прутья, прутья не подались, с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть с места скалу. В углу помещалась железная миска для воды, -- вода в ней, правда, отсутствовала, -- и груда старой соломы, чтобы было на чем полежать. В соломе кишели какие-то паразиты.
-- Наша хозяйка, -- сказал вдруг сидевший в соседней клетке старый шелудивый козел, -- не больно-то заботится о своих питомцах.
Говорил он тихо, стараясь, чтобы его не подслушали, но трупоедка-ворона, так и оставшаяся сидеть на каминной трубе, чтобы шпионить за ними, приметила, что мальчик с козлом разговаривают, и подобралась поближе.
-- Если хочешь поговорить, -- сказал козел, -- говори, только шепотом.
-- А ты что, один из ее домочадцев? -- подозрительно осведомился Варт.
Бедное создание не оскорбилось его словами и даже постаралось не показать, как обиден ему подобный вопрос.
-- Нет, -- ответило оно, -- я не из ее домочадцев. Я всего только шелудивый старый козел, да еще и ободранный, как ты можешь заметить, а держат меня здесь для того, чтобы принести в жертву.
-- Она и тебя тоже съест? -- спросил Варт, и голос его дрогнул.
-- Не она. Для такой сладкоежки я слишком зловонен, это уж ты мне поверь. Нет, ей нужна моя кровь, чтобы размалеваться перед Вальпургиевой Ночью.
-- Это, знаешь, еще не скоро, -- без малейших признаков жалости к себе продолжал козел. -- За себя-то мне не так и обидно, потому что я уже старый. А ты посмотри вон на того несчастного филина, она его держит здесь просто потому, что в ней чувство собственника взыграло, а покормить то и дело забывает. Как увижу это, во мне прямо кровь закипает. Ему же полетать охота, крылья расправить. Он каждую ночь все бегает, бегает по клетке, бегает, будто большая крыса, такое его томит беспокойство. Видишь, все мягкие перья себе обломал. Я ладно, мне малоподвижная жизнь даже по нраву, -- молодость моя улетела, природа себя оказывает, -- но то, что она вытворяет с филином, это, я бы сказал, редкостный позор. С этим нужно чтото делать.
Варт сознавал, что его этой ночью вероятно убьют, первым из всей томящейся в клетках компании, и все же величие козлиной души его поневоле растрогало. Сам ожидая исполнения смертного приговора, козел еще находил в себе силы печалиться о филине. Варт позавидовал его отваге.
-- Ах, если б я мог отсюда выбраться, -- сказал он. -- Я знаю одного волшебника, который бы мигом ее утихомирил и выручил всех нас.
Козел некоторое время обдумывал его слова, кивая доброй старой головой с огромными дымчатыми глазами. Затем сказал:
-- Вообще-то говоря, я знаю, как открыть твою клетку, я только не хотел упоминать об этом раньше времени. Прижми ухо к прутьям. Я знаю, как выпустить тебя, но не твоего бедного друга, который так жалобно плачет. Мне не хотелось подвергать тебя подобному искушению. Понимаешь, когда она заговаривает мой замок и два других, те что по бокам от меня, я слышу слова, которые она произносит. Когда же она отходит к дальним клеткам, мне уже ничего не слышно. Я знаю слова, способные освободить тебя и меня, и черного петуха впридачу, а вот твоему другу я помочь ничем не могу.
-- Так почему же ты до сих пор не сбежал? -- спросил Варт, сердце которого начало ухать в груди.
-- Видишь ли, я не могу ничего сказать на человеческом языке, -- печально ответил козел, -- и этот несчастный слабоумный мальчонка, дурачок, и он никаких слов выговорить не способен.
-- Ну так скажи их мне.
-- Ты тогда выйдешь на свободу, и я с петухом тоже, если, конечно, ты задержишься, чтобы выпустить нас. Но хватит ли тебе духу остаться или ты сразу сбежишь? И как быть с твоим другом и с дурачком, и со старым филином?
-- Окажись я на свободе, я бы сразу побежал за Мерлином, -- сказал Варт. -- Сразу же, уверяю тебя, и он пришел бы сюда и в два счета убил бы старую ведьму, и тогда мы все вышли бы на свободу.
Козел вглядывался в мальчика, старые утомленные глаза его, казалось, пытались проникнуть в сокровенные глубины вартова сердца.
-- Я сообщу тебе лишь те слова, которые открывают твою клетку, -- в конце концов произнес козел. -- Мы с петухом останемся здесь вместе с твоим другом -- заложниками твоего возвращения.
-- Ах, козел, -- зашептал Варт. -- Ты мог бы заставить меня произнести сначала слова, которые выпустят на свободу тебя, и сразу сбежать. Или освободить нас троих, начав для верности с себя, и покинуть Кэя на съедение. Но ты остаешься с ним. Ах, козел, я никогда тебя не забуду, и если мне не удастся вернуться вовремя, я не смогу больше жить.
-- Нам придется подождать темноты. Теперь уж недолго.
Во время разговора они видели, как мадам Мим зажигает в гостиной масляную лампу. Лампа была под розовым с узорчиками абажуром. Ворона, не способная видеть в темноте, потихоньку подкралась поближе к клеткам, чтобы по крайности иметь возможность подслушивать.
-- Послушай, козел, -- снова заговорил Варт, в душе которого в этих чреватых опасностью сумерках совершалась некая странная и страшная работа, -- придвинь голову еще ближе. Пожалуйста, поверь мне, я вовсе не хочу превзойти тебя великодушием, но у меня есть план. Мне кажется, будет лучше, если я останусь заложником, а ты убежишь. Ты черный, тебя в темноте не видно. И ног у тебя четыре, так что бегаешь ты быстрее меня. Лучше тебе отправиться с весточкой к Мерлину. Я прошепчу заклинание для твоего замка, а сам останусь здесь.
Последние слова он выговорил с трудом, ибо сознавал, что мадам Мим теперь уже в любую минуту может прийти за ним, и если Мерлин к тому времени еще не появится, для него, Варта, это будет смертным приговором. Но он выговорил их, вытолкнул из себя так, словно дышал под водой, потому что сознавал и другое: если мадам явится за ним, а его не будет, она почти наверняка тут же сожрет Кэя.
-- Господин, -- без лишних слов произнес козел.
Он вытянул вперед одну ногу и приник двурогим лбом к земле в поклоне, отдаваемом лишь королям. А затем, уже как другу, он поцеловал Варту руку.
-- Поспеши, -- сказал Варт, -- просунь ко мне рог сквозь прутья, и я одной из стрел напишу на нем записку для Мерлина.
Трудно было придумать, что написать столь неудобным стилом на столь малом пространстве. В конце концов, Варт просто нацарапал \"Кэй\". Он не написал своего имени, полагая, что Кэй намного важнее его и потому помощь для Кэя придет скорее.
-- Дорогу знаешь? -- спросил он.
-- Знаю, моя бабка жила в замке.
-- Так что надо сказать? Какие слова?
-- Мои, -- ответил козел, -- довольно неприятные.
-- Говори же.
-- Ладно, -- согласился козел. -- Ты должен сказать: \"Пусть доброе пищеваренье ждет до появленья аппетита\".
-- Ах, козел, -- надтреснутым голосом сказал Варт. -- как это все ужасно! Но беги быстрее, козел, и возвратись благополучно, и знаешь, козел, поцелуй меня еще раз на прощание.
Однако козел не стал его целовать. Он отдал Варту императорские почести, преклонив на сей раз оба колена, и едва только Варт произнес необходимые слова, метнулся из клетки вон и скрылся во мраке.
На беду, хоть оба они и шептались так тихо, что ворона не могла подслушать их разговор, заклинание все же пришлось произнести погромче, иначе оно не дошло бы до дверцы соседней клетки, да и дверца, когда открывалась, скрипнула.
-- Маменька, маменька! -- истошно завопила ворона. -Кролики разбегаются!
Сей же миг в освещенном проеме кухонной двери объявилась мадам Мим.
-- Что там такое, Плаксынька? -- крикнула она. -- Что нас такое гнетет, синичка ты моя ласковая?
-- Кролики разбегаются, -- еще раз проверещала ворона.
Ведьма выскочила во двор, но слишком поздно, чтобы поймать козла или даже увидеть его, а потому сразу принялась проверять запоры, освещая их пальцами. Пальцы она, растопырив, держала торчком, на кончике каждого трепетал язычок синего пламени.
-- Один мальчик на месте, -- пересчитывала своих пленников мадам Мим, -- плачет, бедненький, обеда дожидается. Два мальчика на месте, и ни один не похудел. Один козел шелудивый пропал, ну и невелика потеря. Филин-то с петухом остались, и дурачок никуда не делся.
-- И все же, -- прибавила мадам Мим, -- то, что он удрал, это нам предостережение, серьезное предостережение, вот что это такое.
-- Он шептался с мальчишкой, -- наябедничала ворона, -последние полчаса они все время шептались.
-- Вот как? -- сказала ведьма. -- Значит, козел шептался с моим объяденьецем, э? Ну и много пользы это тебе принесло, мой мальчик? А как тебе понравится начиночка из шалфея? Однако, тыто куда смотрела, Прорвочка ты моя? Как ты могла допустить такое их поведение? За это останешься без обеда, птичка моя расписная, райская. А ну-ка, плюхай отсюда на любое сохлое дерево и устраивайся на ночлег.
-- Ах, маменька, -- заныла ворона. -- Я всего лишь выполняла мой долг.
Тяжело ступая, подошел Молдер. Он был ненормально огромный под потолок. Двумя пальцами он взял ее за отворот куртки и поднял в воздух.
-- Плюхай отсюда, тебе говорят, -- прикрикнула мадам Мим. -- Пошла прочь, и можешь там дуться, сколько захочешь.
Бедная ворона свесила голову и, бормоча что-то язвительное, поплелась на другой конец крыши.
— Где он?
-- Ну-с, мой сочный кусочек, -- сказала ведьма, повернувшись к Варту и прошептав положенное \"Когдадовольствуешься-малым-достаточное-целый-пир\", чтобы открыть его дверцу, -- нам кажется, что котел уже закипает, и печка прогрелась в меру. Как моему молочному поросеночку понравится, когда его нашпигуют сальцем? Не все же ему шептаться по углам.
Варт, сколько мог, метался по клетке, не давая себя изловить, -- он старался хоть немного потянуть время, чтобы Мерлин успел прийти к ним на помощь.
— Кто?.. — прохрипела Скалли.
-- Отцепись от меня, скотина, -- вопил он. -- Отцепись, старая карга, не то я тебе все пальцы перекусаю.
— Не зли меня. Ведь это он звонил по телефону?
-- Ишь как царапается, бедненький, -- говорила мадам Мим. -- Господи благослови, как он извивается и дерется и все только потому, что попал к басурманочке на обед.
— Я не… знаю…
-- Ты не посмеешь меня убить, -- кричал Варт, уже пойманный за ногу и повисший в воздухе вниз головой. -- Тронь меня хоть пальцем, и ты пожалеешь об этом.
-- Ягненочек, -- сказала мадам Мим, -- куропаточка полногрудая, как же он, бедный, пищит.
Он отшвырнул ее почти брезгливо. Скалли на этот раз приземлилась на журнальный столик. Брызнули осколки -. крышка столика была стеклянной.