Змеи, наступающие на Москву, уничтожены морозом.
Вероятно, этот мороз возник следующим образом.
С одной стороны, он равен бактериям, которые уничтожили марсиан в «Борьбе миров».
С другой стороны, этот мороз уничтожил Наполеона.
Я не хочу доказывать, что Михаил Булгаков плагиатор. Нет, он способный малый, похищающий «Пищу богов» для малых дел.
Успех Михаила Булгакова — успех вовремя приведенной цитаты».
Шкловский принимает финал Булгакова, хотя ищет ему исторические объяснения.
Но это — не единственное мнение.
Вот любопытное свидетельство Максима Горького.
Он писал Слонимскому: «Булгаков понравился мне очень, но конец рассказал плохо. Поход пресмыкающихся на Москву не использован, а подумайте, какая это чудовищно интересная картина!»
У Горького было развито чутье.
И вот я наткнулся на такие, утвердившие меня в подозрениях, слова — цитату из корреспонденции из Москвы в берлинской газете «Дни» от 6 января 1925 года: «Булгаков читал свою новую повесть. В ней необозримые полчища гадов двинулись на Москву, осадили ее и сожрали. Заключительная картина — мертвая Москва и огромный змей, обвившийся вокруг колокольни Ивана Великого».
По мне, такой финал куда логичнее и куда более булгаковский.
Ведь повесть идет по восходящей напряжения. При всей гротескной пародийности в ней есть четкая логика и внутренний смысл… и вдруг, в странице от конца, повесть обрывается, и вместо кульминации следует газетный текст, написанный кем угодно, только не Булгаковым. Сообщается, что страшный мороз упал на Москву в ночь с 19 на 20 августа. Даже сама невероятная дата как бы говорит: не верьте мне!
Раз уж мы договорились, что будем по мере возможности обращаться к жизни молодых фантастов двадцатых годов за пределами литературоведения, то я хочу напомнить, что в 1924 году дела Булгакова шли отвратительно. Денег не было, приходилось бегать по редакциям и выпрашивать авансы и гонорары за безделицы. И тут еще возникает конфликт дома. В конце ноября Булгаков утром сказал Татьяне, своей жене: «Если достану подводу, сегодня от тебя уйду». Через несколько часов он подводу достал, начал собирать книги и вещи. Он уходил к другой женщине — блистательной, только что вернувшейся из Парижа танцовщице Любе Белозерской.
И вот еще свидетельство, выкопанное историками литературы в коммунальной квартире Булгакова, со слов его соседа. Тот услышал, как осенью Булгаков говорил по телефону в коридоре с издателем и просил аванс под повесть «Роковые яйца». Он клялся, что повесть уже закончена и делал вид, что читает ее последние абзацы. В них говорилось, как страшные гады захватили Москву. Население бежит из столицы.
И неизвестно, существовал ли настоящий финал или Булгаков устно проигрывал его — то по телефону, то где-то в гостях.
«Роковые яйца» — нетипичная для Булгакова вещь, она как бы вклинилась между «Дьяволиадой» и «Собачьим сердцем», куда более завершенными повестями. Между окончанием «Роковых яиц» и началом «Собачьего сердца» всего три месяца. Но между ними — счастливое для Булгакова воссоединение с любимой женщиной. «Роковые яйца» — повесть на жизненном переломе при отчаянной гонке за деньгами, душевном разладе и понимании того, что если не согласится на все замечания редактора и цензора, то останется без повести, без денег, а может, и угодит в места «не столь отдаленные». Так что колокольня Ивана Великого — символ тогдашнего Кремля — избавилась от удава.
Повесть была напечатана.
Последнее крупное издание Булгакова, увидевшее свет при жизни писателя.
А к Оренбургу присматривался уже сам Алексей Толстой.
5.
Итак, пролетарская революция на Марсе, о которой так уверенно говорил большевик Гусев, провалилась. Но пролетарская революция в России, разгромив классового врага, могла в начале 20-х годов проявить снисходительность к известным и политически нужным эмигрантам.
Возвратившись, Толстой почувствовал настороженность коллег и порой открытое недоброжелательство критики и литературной элиты. Толстому ничего не оставалось, как интенсивно трудиться, притом не потеряв лица в глазах оппозиционной к большевикам интеллигенции. «Аэлита» прибыла в Москву с критической поддержкой — в толстовской газете «Накануне» была опубликована восторженная статья Нины Петровской. Петровская заметила в «Аэлите», как «с первых же страниц А. Толстой вовлекает душу в атмосферу легкую, как сон, скорбную по-новому и по-новому же насыщенную несказанной сладостью. Гипербола, фантазия, тончайший психологический анализ, торжественно музыкальная простота языка, все заплетается в пленительную гирлянду…» Но московские критики Нину Петровскую не послушали. В самом революционном журнале «На посту» Толстой читал в свой адрес: «На правом фланге все реакционные по духу, враждебные революции по существу литературные силы, от бывших графьев эмиграции до бывших мешочников Октября».
Оказалось, что «Аэлита» недостаточно революционна, она не вписывается в классовое сознание. А именно этого от эмигрантского графа требовали.
Следовало сделать следующий шаг. И тогда Толстой подает в Госиздат заявку на фантастический роман, в котором будет рассказано о лучах смерти, где первая часть станет приключенческой, вторая — революционно-героической, а третья — утопической.
Толстой решил уничтожить всех возможных критиков одной эпопеей.
И каждый из сегодняшних читателей мысленно произносит: «Разумеется, речь идет о «Гиперболоиде инженера Гарина».
Ан, нет!
Толстой сел и написал повесть «Союз пяти». И лишь после провала книги Толстой, стиснув зубы, взялся за «Гиперболоид…».
Вся эта ситуация напоминает драму на стадионе, в секторе для прыжков в высоту, когда прыгун преодолевает планку, но высота его и тренеров не удовлетворяет. Тогда он заказывает высоту, достойную такого спортсмена, как он, собрав все силы, велит поднять планку еще выше и из последних сил ее преодолевает. Но в этот день он проникается такой ненавистью к прыжкам в высоту, что больше никогда этим не занимается.
В чем нельзя отказать Алексею Толстому, так это в космическом воображении. Его никогда не интересовало изобретение новой сеялки или веялки — он имел дело лишь с планетами. Впрочем, надо признать, что в этом отношении Толстой, будучи, в отличие от советской молодежи, человеком образованным и знающим иностранные языки, был в курсе попыток французских и немецких фантастов, которые в предчувствии первой мировой войны занимались тем, что губили в своих повестях всю цивилизацию до последнего города и человека. Да и сам мэтр номер один Уэллс лишь в рассказах ограничивался порой частностями. А так — если воевать, то с Марсом, если путешествовать, то на Луну. Еще дальше пошел Конан Дойль, которому, правда, был свойствен тонкий, далеко не всем очевидный юмор. Так этот и вовсе заставил Землю вскрикнуть!
Я представляю себе ситуацию следующим образом. Толстой — труженик. Он не может ждать. Он тут же стремится использовать и развить успех «Аэлиты». Марс слишком далек и абстрактен. Угроза социалистическому отечеству исходит от капиталистов, причем капиталисты эти должны сойти с карикатуры Моора — в цилиндрах, белых манишках, бабочках, толстобрюхие, отвратительные, желающие затоптать государство рабочих и крестьян.
Забавно, что это самое государство трудящихся для Толстого остается своего рода абстракцией.
Толстой создает малоизвестную повесть «Семь дней, в которые был ограблен мир». Повесть была опубликована под этим названием и уже вскоре то ли в частной беседе, то ли в каком-то учреждении Алексею Николаевичу вежливо сказали: «Голубчик, а ведь есть почти классическая, известная на весь мир книга Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», в которой воспевается Октябрьская революция. А что ты, граф, хотел сказать, пародируя название? Над кем ты издевался, политический бродяга?»
И не говоря ни слова, Толстой переименовал повесть, и с 1926 года она стала называться «Союз пяти». Что славы ей, однако, не прибавило.
Толстой вообще писатель крайне неровный. И когда он садится спешно зарабатывать деньги, то склонен к катастрофическим провалам, будто писал не сам, а поручил это дело шоферу.
Поначалу ему казалось, что его идея грандиознее эренбурговской.
Но он не учел того, что грандиозные проекты порой становятся пародией на самих себя. Можно поверить рыбаку, который поймал метровую щуку, но в семиметровое чудовище вряд ли поверят. И еще посмеются над бедолагой.
Итак, финансист Игнатий Руф собрал на борту своей яхты «Фламинго» пятерых капиталистов «с сильными скулами и упрямыми затылками» и беспринципного инженера Корвина. Игнатий Руф решил поразить мир ужасом. В результате этого рухнет биржа, обесценятся акции и тогда заговорщики смогут их скупить за бесценок и стать господами Земли.
Но в повести много странного.
Разрушение Луны вызовет ужас и панику. Для этого по ней с затерянного в океане острова начнут стрелять кораблями инженера Лося из «Аэлиты», начиненными взрывчаткой. Если подолбить по Луне двумя сотнями космических кораблей, бедняжка обязательно расколется и перепугает население Земли.
Сначала идет психологическая подготовка человечества к тому, что раз Луна непрочная, она может под влиянием пролетающей кометы расколоться на части, и тогда жизнь на Земле погибнет.
Но Руф и его мерзавцы знают: на самом деле Луна к Земле имеет слабое отношение. Расколи Луну или пожалей, Земле жить осталось 40 000 лет.
В общем, Луну раскололи, биржа погибла, заговорщики скупили все акции, но население Земли послало их куда подальше, стало жить в стихийном коммунизме, и не нужны были нашим однопланетникам никакие акции и никакое золото.
Все почему-то перестали работать, перестали бояться армий и даже пяти тысяч «суданских негров», которых Руф каким-то образом пригнал на главную площадь. Капиталисты были готовы плакать от бессилия, инженер Корвин куда-то пропал… А тут еще открывается дверь в самую тайную комнату, где таятся всесильные буржуины, и входит «плечистый молодой человек с веселыми глазами». Он говорит буржуинам: «Помещение нам нужно под клуб, нельзя ли будет очистить?»
Честное слово, я ничего не преувеличил в этой глупой повести.
Я перечитывал сейчас эту вещь и понимал: дело здесь не только в последней сцене, неубедительной и высосанной из пальца. Дело в концепции всей повести и чепуховине самого замысла. Толстому начисто отказало чувство юмора, которое всегда было свойственно ему, хоть и в умеренных пределах.
Вроде бы раньше писатель придумал конец — вот капиталисты добьются своего, расколют Луну, а все их усилия по той или иной причине пойдут прахом. Потому что пять человек, овладевшие всеми богатствами Земли, ничего дальше с ними поделать не смогут.
Но как это решить в пределах художественной литературы? Заставить капиталистов воевать друг с другом? Поднять их походом против Страны Советов и заставить потерпеть сокрушительное поражение? Покончить с собой?.. Ничего Толстой не стал придумывать. А избрал самый худший, потому что самый неубедительный, выход из положения.
И написано это так бездарно, скорее всего, потому, что Толстой понял: повесть провалилась уже на первых страницах.
А. Толстой постарался забыть о повести и, насколько я знаю, не баловал ее включением в сборники.
Тогда как «Аэлита» и «Гиперболоид…» издавались многократно.
Но писатель чаще всего ничего не забывает. Особенно своих ошибок.
От «Союза пяти» у Толстого осталась пара негодяев — его изобретение и, как оказалось, плодотворное. Беспринципный, холодный и талантливый инженер, сжигаемый тщеславием, выходец из России… Корвин или Гарин — все равно. И столп капиталистического мира, владеющий всем и желающий получить еще более.
Вот эта парочка, созрев между делом в мозгу писателя, обретя черты литературных образов и, казалось бы, полностью оторвавшись от карикатурных идиотиков «Пяти толстяков» (простите, «Союза пяти»), обрела новую жизнь в «Гиперболоиде инженера Гарина». Видно, мучил этот тандем Толстого — не мог он не написать еще раз «Союза пяти», где на ином художественном уровне воплотилась мысль о стремлении к власти, к богатству именно таких людей, именно на уровне невероятной фантастической гиперболы. И уж тогда, в очередной попытке взять высоту, успокоиться и почить на лаврах советского фантаста, зная, что больше он на эту опасную и невыгодную тропинку — ни ногой.
6.
Одновременно с будущими гигантами советской литературы всевозможные катастрофы принялись прославлять таланты масштабом поменьше.
Катастрофы вели к классовой борьбе: могучее восстание мирового пролетариата либо сметало империалистов с лица Земли, либо пролетариат вместе с империалистами улетал в пропасть.
НЭП был эфемерен, предчувствия не обманывали Булгакова. Надвигалась настоящая катастрофа для нашей страны. И тут уж, как в булгаковском кошмаре, перепутывалась фантасмагория и явь. И завершение этой темы мне видится в судьбе романа и человека — писателя Бруно Ясенского и его книги «Я жгу Париж».
Бруно Ясенский отличался от провинциальных мальчиков тем, что его провинция находилась в Варшаве, он был политэмигрантом, выбравшим новую родину из принципов идеологических. Писатель он был талантливый и необычный. Но порой мне кажется, что он отчаянно сражался за жизнь, зарабатывая право на нее в Стране Советов романами, ангажированными даже более, чем романы его русских коллег.
«Я жгу Париж» — последний из значительных романов-катастроф двадцатых годов. Он вышел в свет в Париже в 1927 году, куда Ясенский, активный коммунист, бежал из Польши Пилсудского (было ему, главному редактору «Рабочей трибуны», 24 года). Он вступил во французскую компартию, стал в ней известен и за три месяца написал по-французски роман «Я жгу Париж» — как «полемический ответ на книгу французского литератора и дипломата Поля Морана «Я жгу Москву». Книги Морана я не читал, содержания ее не знаю, но известно, что напечатала роман Ясенского в 1927 году газета «Юманите» в качестве ответа на «антисоветский пасквиль». Любопытно, что роман Ясенского (социально-катастрофическое произведение в духе Эренбурга, роман которого Ясенский наверняка читал) вызвал во Франции негодование, и писателя обвинили в призыве к свержению государственного строя. Ясенского арестовали, выслали из Франции, он нелегально вернулся туда, его снова арестовали, и тут уж он окончательно обосновался в СССР.
В нашей стране он развивает бурную деятельность по организации интернационала пролетарских писателей, проводит всемирный конгресс революционных писателей в Харькове, становится главным редактором «Интернациональной литературы», его избирают в правление Союза писателей СССР. Он находит время написать большой социальный роман «Человек меняет кожу» и ряд повестей памфлетно-фантастического характера. А как талантливый полиглот он овладевает русским языком настолько, что свой роман «Я жгу Париж» переводит сам. Последний свой роман «Заговор равнодушных», фантастический и социальный, дописать Ясенский не успел — его арестовали в 1937-м, и рукопись была чудом спасена его женой, проведшей 20 лет в лагерях. Бруно Ясенский — интернационалист и мыслитель — у нас был обречен на смерть. Его судили 17 сентября 1938-го, а 18 сентября расстреляли.
«Я жгу Париж» был издан в партийном Госиздате тиражом в 100 000 экземпляров. В двадцать раз большим, чем средний тираж любой фантастической книги.
Идет 1930 год. Наступает закат фантастики, потому что ни один фантаст никогда не сможет угадать пути Партии — неисповедимые, как погода.
С точки зрения большой литературы, это плохой роман, плохо написанный тридцатилетним русским поляком, преисполненным лакейским желанием услужить мировой революции.
Я познакомился с творчеством Ясенского в десятом классе, потому что у нас была чудесная учительница литературы Марьясергевна, которая задалась целью просветить арбатских детей, не подведя их под статью и сама не пойдя по этапу. Для этого она рассказывала нам о предателях, диверсантах и врагах народа в среде писателей, огорчаясь тем, что такие талантливые люди, как Бабель, Пильняк, Гумилёв, Мандельштам и, конечно же, Бруно Ясенский, пошли на поводу у иностранных разведок, а может, стали жертвой недоразумения — мы же с вами взрослые люди и допускаем возможность следственной ошибки?
А мы, арбатские дети, из битых-перебитых семей (у каждого кто-то сидел или погиб — в лагерях или на фронте) слушали ее внимательно и понимали все, как надо.
Наиболее доверенным ученикам Марьясергевна давала почитать кое-что из крамольных книг. Положение усугублялось тем, что в классе учились дети «злобных космополитов» и недобитков из писательского дома на улице Фурманова. И надо сказать, что я не помню ни одного случая доноса или подлости в нашем классе. Может, времена уже менялись, и мы не хотели быть запуганными. Было начало пятидесятых годов, и смерть деспота ощущалась в воздухе.
Уничтоженный в лагерях Бруно Ясенский (он и до сорока лет не дожил) оставил о себе память, как ни странно, в Таджикистане, где писал роман «Человек меняет кожу» о перевоспитании трудящихся Востока. Через много лет я попал в горный дом отдыха в Душанбе, и там каждый считал своим долгом показать мне гигантскую чинару, под которой Бруно Ясенский писал свой роман. Больше никто не писал романов под этой чинарой.
Итак, действие происходит в конце 20-х годов. Цитадель буржуазной Европы — Париж, где Бруно Ясенский сидит в кафе с Оренбургом и не спеша готовит мировую революцию.
А Жанета, понимаете, заявила Пьеру, что ей необходимы бальные туфельки.
Пьер огорчился. Потому что его на днях уволили с завода. Жанета не смогла понять, что Пьеру больше некуда идти. Он ищет работу, но на туфельки ему денег не хватит — его уже выкидывают из бедного жилища. Он ищет работу, он переживает, Жанета исчезает, и мы с вами догадываемся, чем все это кончится — она попадет на панель. А Пьер еще не догадывается, он дежурит у квартирки Жанеты, и тут «на углу людного проспекта его обрызгало грязью проезжавшее такси. Толстый упитанный щеголь, развалившись на сиденье, прижигал к себе маленькую стройную девушку, блуждая свободной рукой по ее голым коленям, с которых сгреб юбку».
Образ невнятный — вам приходилось сгребать юбку с коленей? — но смысл понятен. В то время как мужчины из рабочего класса голодают в поисках работы, упитанные щеголи развращают их девушек. Ведь «Пьер заметил лишь синюю шляпку и тонкие, почти детские колени и внезапно внутренней судорогой узнал по ним Жанету… Неясные лихорадочные мысли, точно вспугнутые голуби, улетели внезапно, оставляя после себя полнейшую пустоту и плеск крыльев в висках». Сильно сказано!
Полагаю, что Пьер узнал голые коленки, потому что и ему приходилось блуждать по ним мозолистой рукой.
Я не могу пересказать сто страниц блужданий Пьера по голодному Парижу в тщетных поисках Жанеты. В конце концов Пьер устроился на биологическую станцию, где культивируют страшные бациллы. Правда, непонятно, с какой целью. Неосторожные экспериментаторы погибают. А Пьер, как вы понимаете, находится в постоянном душевном тумане от ненависти к буржуазии, которая кого ни попадя хватает за коленки.
Как говорится в предисловии к роману: «Бруно Ясенский блестяще развенчал пресловутую «буржуазию», «свободу» и «демократию», обнажил перед нами оборотную сторону буржуазной культуры».
Это, видимо, выразилось в том, что Пьер в ненависти к капитализму спускает содержимое чумной пробирки в водопровод и заражает Париж чумой.
В предисловии его за это критикуют: «Эгоистические единицы типа Пьера, не видящие необходимости организованной борьбы в рядах пролетариата, обречены на неизбежную гибель».
Пьер гибнет, и мы переходим к изучению жизни второго героя по имени П’ан Тцян-куэй, китайского бедняка, который попал все же в ряды организованного рабочего класса и стал революционером-профессионалом. Сначала, страницах на пятидесяти, этого китайца колотят все, кому не лень — ну точно, как любопытного слоненка у Киплинга. Затем стиль романа становится еще более красочным, и П\'ан в первых рядах восставших против империалистических интервентов и гоминьдановских оппортунистов, уничтожает англичан, причем делает это невероятно жестоко, а Ясенский, в принципе, не возражает — на то и революция, чтобы всех врагов уничтожать. Пройдя большой жизненный путь коммуниста-профессионала, по-восточному несгибаемого и даже порой бесчувственного, наш китаец возглавляет одну из десяти республик Парижа.
Вот тут нам придется немного задержаться.
Потому что необдуманный поступок Пьера, лишенного коленок Жанеты, уничтожает большую часть населения Парижа, причем явно в первую очередь проституток, включая Жанету, ибо они и есть «группа риска».
Французская армия, находящаяся в руках буржуазии, охватывает столицу кольцом и блокирует. И никто толком не знает, что там, внутри Парижа, происходит. Почему-то временно автор и французы забывают о существовании аэропланов.
И что же придумал наш фантаст?
Оригинальность романа в том и состоит, что в блокадном Париже образуется несколько независимых и взаимно враждебных государств. Подробнее мы знаем о Китайской республике, созданной П’аном и его китайскими товарищами, о стране английских капиталистов во главе с сэром Давидом Лингслеем, знаменитым тем, что «любовницу свою он содержал в Париже из снобизма — как два роллс-ройса, как постоянную каюту на «Мажестике»… Любовница оказалась на самом деле необычайным существом, инструментом чувствительным и чудесным, содержащим в себе неисчерпаемые гаммы наслаждения».
Рядом обосновалась еврейская республика, страна, управляемая цадиками и раввинами, а дальше — маленькая русская монархия без монарха, состоящая из белоэмигрантов, таких, как ротмистр Соломин, благородных, но обнищавших и озлобившихся. Описание ее начинается с довольно жуткой сцены: юнкера поймали еврея, у которого при обыске обнаружился советский паспорт. Этого несчастного затравили и замучили.
Ты читаешь эти страницы, куда живее написанные, чем фантастическая агитка, и понимаешь, что писалось это в начале двадцатых — жертвы и победители в гражданской войне были еще молоды. И ненависть была живой. И поэтому лучшими страницами романа станут те, на которых русским монархистам удается выторговать у французов состав советского посольства, чтобы казнить дипломатов — отомстить им за все унижения белой гвардии. Ясенский рассказывает, как большой крытый фургон пересекает пограничный мостик, как открывается в нем задняя дверь и все ждут, когда же наконец появятся жертвы. Но никто не появляется — в фургоне только трупы. Все советские дипломаты убиты чумой. И неудивительно, что главный отрицательный герой, ротмистр Соломин, смертельно напившись, лезет в этот фургон и умирает среди трупов своих врагов.
А чума продолжает косить жителей Парижа, отрезанного карантином от прочего мира. Китайский квартал погибает, пролетарская коммуна вымирает от голода, и ее дружинники пытаются прорваться на баржах с мукой.
Но эти отчаянные бои остаются втуне. В конце главы от чумы умирают и пролетарии, и буржуа.
Еще драматичнее складывается судьба преданного революции П’ана. Он решает победить заразу в отдельно взятом квартале радикальным способом: как только у кого-то обнаруживаются признаки чумы, его немедленно расстреливают. Индивидуум — ничто, коллектив — все! Китайский коммунизм в изображении Ясенского.
Самое интересное, что сочувственное отношение к такому коммунизму живет в сердце российского обывателя. Сегодня, за час до того, как написаны эти строки, я ехал на «частнике», который, как положено, стенал об отсутствии порядка в нашей державе. «Вот, — говорил он, — то ли дело у китайцев. Чуть поймали взяточника или вора, сразу расстрел. У нас бы так!»
Он смотрел вперед с вожделением, в воображении своем расстреливая соседа…
К П’ану, товарищу диктатору, подходит один из медиков, ассистент, который просит отсрочить расстрел его жены, подозреваемой в том, что она заражена, потому что он уже изобрел вакцину, ее испытывают, и завтра чума будет побеждена.
Разумеется, П’ан говорит твердое «нет!».
И совесть его чиста. Нельзя делать исключение для привилегированных особей!
На следующий день ассистент подстерегает П’ана на лестнице и выплескивает ему в лицо пробирку с бациллами. И еще через два дня товарищ диктатор умирает…
Очень здорово Ясенский придумал финал сразу двух республик — еврейской и американской. К мистеру Давиду Лингслею приходят эмиссары от еврейской республики, которые под большим секретом сообщают ему, что богатое еврейское подполье наладило связи с евреями в Штатах, и туда отправляется секретный пароход с избранными евреями, чтобы спастись от чумы. Но это стоит… Ах, как много это стоит, господин Давид Лингслей!
Оказывается, от американских господ, которых возьмут на транспорт, требуется лишь обеспечить безопасность живого груза. Три тысячи богатых евреев должны быть уверены, что их не потопят американцы, опасающиеся занесения в Штаты чумы.
Давид Лингслей отправляется к возлюбленной. Окна зашторены, света нет. Из соседнего особняка сказали: «Нет никого. Мадам умерла сегодня около полудня. Забрали уже в крематорий. А прислуги нет. Разбежалась».
Это был первый удар. Второй — смерть племянника, наследника сказочного состояния, который участвовал в коммунистической демонстрации и стал жертвой расстрела полицейскими.
И Лингслей потерял смысл жизни. Его страдания усугубились тем, что он сам заразился чумой.
С борта секретного транспорта Давид Лингслей посылает шифрованную телеграмму командующему американской эскадрой, которая стережет подходы к Нью-Йорку. В ней он дает координаты транспорта и сообщает — он заражен! И требует потопить его. Что американцы и делают…
«Снаряды падали беспрерывно… На баке, торчащем высоко в небо, перекинутый через перила, висел мистер Давид Лингслей. Из его руки, оторванной вместе с частью туловища, обильной струей хлестала на палубу кровь».
Париж погиб.
Казалось бы, просто.
Но не совсем.
Я потому так подробно рассказываю о горькой судьбе Парижа как символа мирового империализма, что роман Ясенского подводит итог серии романов такого рода и самой тенденции в советской литературе. В его романе, как в произведении неординарного писателя, далеко не все гладко и соответствует прописям для строителя социализма, которые через год уже станут обязательными. Но если в такой ситуации Илья Эренбург мог смириться с тем, что «Трест Д. Е.» исчезнет из советской литературы, то Бруно Ясенскому хотелось шагать в первых шеренгах писателей Страны Советов, и он начисто переписал роман в соответствии с директивами партии.
В 1934 году издательство «Советская литература» вновь выпустило роман «Я жгу Париж» широко известного автора политической эпопеи «Человек меняет кожу».
Мало кто совершил читательский подвиг — прочел не только книгу «Я жгу Париж» стотысячного издания 1930 года, но и «Я жгу Париж» малотиражного издания 1934 года, роман партийного писателя, написанный в духе социалистического реализма, то есть повествующий о реальности, к которой призывала партия.
Я обнаружил удивительные вещи.
В романе 1930 года после долгих голодных блужданий в поисках сбившейся с пути честной девушки Жанеты несчастный Пьер решает отомстить миру капитала и опрокидывает в водопровод пробирку с бациллами. Помните? И товарищ Домбаль в предисловии никак не может одобрить этого поступка.
В варианте 1934 года парижская коммуна, так и не добыв муки у паскудных и эгоистических крестьян, пошла приступом «на баррикады англо-американской концессии… Борьба на баррикадах длилась несколько дней и отличалась редким упорством и жестокостью. В ней погиб главнокомандующий товарищ Лекок и многие другие выдающиеся предводители коммуны».
К первому сентября в Париже не осталось ни одного живого человека…
Так вот, приготовьтесь к некоторым изменениям в тексте…
Поступок Пьера продиктован отнюдь не местью Парижу и Жане-те. Его просто обманывает начальник водопроводной станции, и он за деньги выполняет гнусный замысел капиталистов, которые не могут обычными способами подавить восстание парижского пролетариата. Товарищ Домбаль зря метал свои стрелы.
И не бойтесь, товарищи комсомольцы! Не погибнет товарищ Лекок! Не победит чума советскую республику Парижа! Окрепла республика, и товарищ Лекок окреп. Но главное — докеры Марселя сбросили в море оружие, которое направлялось против Страны Советов, а радио Парижа передало такой текст: «Война против СССР — это война против нашей коммуны, которую буржуазия хочет раздавить… Все к оружию! Долой империалистическую войну против СССР! Да здравствует Париж, столица Французской республики советов!»
7.
Параллельно с романами, о которых я упоминал, на «катастрофической ниве» пахали писатели поменьше масштабом, но среди них есть известные даже сегодня. Однако чаще всего их опусы относились скорее к разряду, который можно условно назвать «сумасшедший гений». В таких романах движущей силой сюжета служит злобный капиталист или одуревший ученый — их действия приводят к катастрофе. В качестве примеров таких романов я могу привести «Продавца воздуха» Александра Беляева и один из последних предвоенных романов «Пылающий остров» Александра Казанцева.
Но о них речь особо.
(Продолжение следует)
ФАНТАРИУМ
Здравствуйте, уважаемые читатели нашего журнала!
Мы встретились с вами через два года… Нет, не пугайтесь, редакция помнит, что журнал за это время выходил каждый месяц в положенный срок, и «Сигма-Ф» вручалась от вашего имени, и ежеквартально на страницах «Если» появлялась рубрика «Фантариум», но анкета в последний раз была предложена более двух лет назад, и разговор по ее итогам состоялся в июньском номере 2001 года.
Конечно, нас, в первую очередь, интересует то, как изменились оценки наших читателей в отношении журнала. Ведь периодическое издание существует не для редакции либо узкого круга его почитателей — оно обязано учитывать интересы той аудитории, на которую рассчитывает, даже, быть может, наступая на горло собственной песне.
Вот только понять аудиторию не всегда легко… Видимо, наши читатели полагают, что, занимаясь фантастикой, мы стали телепатами. Поэтому в нашей обильной почте есть конкретные просьбы, есть частные замечания, но почти нет оценок того или иного номера и тем более оценок отдельных рубрик. В результате, пытаясь понять интересы читателей, мы порою совершаем ошибки. Вот вам «анкетный» пример: рубрика «Судьба книги» по числу упоминаний заняла четвертое место — среди трех десятков регулярных рубрик, которые существуют в журнале. Но именно ее в начале этого года мы убрали, поскольку на протяжении двенадцати месяцев ее появление сопровождалось молчанием, изредка прерываемым глухим недовольством типа: «Рассказываете о том, что всем известно!»
Сейчас мы спешно пытаемся восстановить «интерьер». Редакция предложит материалы на ту же тему в «Записках архивариуса», посвященных первопроходцам отечественной фантастики, и в новой рубрике «Вехи», приуроченной к юбилеям великих книг и великих писателей (в следующем полугодии читателям предстоят встречи с книгами Д. Оруэлла, Р. Брэдбери и А. Бестера).
Но давайте на этом взаимные претензии закончим и проникнемся наконец редким в нашей сегодняшней жизни чувством удовлетворения. Ибо наши читатели, к нашему же счастью, наконец удовлетворены соотношением художественных и критико-информационных текстов в журнале (84 % читателей), а также соотношением современных и исторических материалов (86 %). Видимо, мы нашли нужную пропорцию и постараемся впредь ее придерживаться, пока от читателей не поступит новых директив.
А теперь вспомним «Альтернативную реальность» — конкурс для начинающих авторов, который журнал ведет уже девять лет. Честно говоря, задавая вопрос по поводу этого конкурса, мы надеялись облегчить себе жизнь. До полутысячи рукописей за полугодие, которые сейчас ложатся исключительно на плечи редакции (ее творческий состав и есть жюри конкурса), это слишком серьезное бремя. Нам, помимо всего прочего, нужно все-таки выпускать журнал, а сил на то, другое и десятое уже не хватает… Но читатели в который раз не оставили пути к отступлению: 68 % предлагают сохранить нынешнюю периодичность конкурса, 14 % — проводить его один раз в год, 10 % — увеличить публикацию… и только 8 % гуманистов предлагают его ликвидировать вовсе.
Ответ по поводу сетевых дискуссий и сетевой литературы неожиданно для нас оказался достаточно категоричен: 76 % читателей не хотят видеть на страницах журнала ни того, ни другого. Причем, аргументы прямо противоположны: либо «я работаю в интернете и все это знаю», либо «я не работаю в интернете, и поэтому мне это не интересно». Хотя дискуссии о Сети и сетевой литературе читатели принимают, ссылаясь на заинтересовавшие их материалы Дмитрия Ватолина, Сергея Лукьяненко и экспертизу темы, опубликованную в последнем номере «Если» за прошлый год.
Кстати, появившаяся в прошлом году новая рубрика «Экспертиза темы» успела завоевать высокую популярность: по числу упоминаний она заняла третье место. Лидерство же по-прежнему удерживают две информационные рубрики журнала — «Рецензии» и «Курсор». Основной смысл ответов на второй вопрос (какие рубрики убрать?): ничего не трогать! Это требование высказали 93 % читателей, заполнивших анкету.
И вот мы подошли к основному вопросу анкеты: какими критериями пользоваться редакции при отборе произведений для публикации? Абсолютное большинство читателей на первое место поставили литературный уровень… или даже так — ЛИТЕРАТУРНЫЙ УРОВЕНЬ, тем самым в очередной раз доказав скептикам, что рассматривают фантастику именно как ПРОЗУ и ждут от нее прежде всего художественных решений. Второе место отдано наличию оригинальной идеи (горе скептикам иного ряда, не желающим учитывать специфику жанра), третье твердо заняла нравственная позиция писателя.
Столь полное совпадение приоритетов редакции и читателей нас, несомненно, воодушевляет, но пугают завышенные ожидания, связанные с журналом. Создавать номер из одних шедевров, как предлагают некоторые читатели в графе «Пожелания», мы не сможем — сколь бы ни старались. Но попытаемся «удерживать планку» на той высоте, которую заявили.
Спасибо всем читателям, помогающим редакции делать журнал. Хорошо бы перевести нашу совместную работу на более регулярную основу. Пишите нам, оценивайте номера, материалы, новые рубрики, предлагайте свои идеи. Будем двигаться дальше!
В анкетах (и сопровождающих их письмах) есть немало вопросов и пожеланий, адресованных редакции; каждый вопрос и каждая просьба рассмотрены и учтены, но сегодня мы ответим на наиболее типичные из них.
Может быть, вам стоит готовить тематические номера по странам? Например, номер французской фантастики, немецкой, кенийской. /Д. Виноградов, Вологда/
Журналу необходимо увеличить присутствие европейских авторов. /Илья Стёпин, Тула; В. Тоцкий, Новосибирск; К. Галин, Самара, и другие/
Вполне понятное и справедливое требование. Единственное, о чем мы обязаны предупредить читателей: не ждите откровений. Предлагаем перечитать рецензию Глеба Елисеева на книгу популярного французского автора («Если» № 5 с.г.) или обзор Елены Ковтун, посвященный чешской фантастике («Если» № 4 с.г.). А также можете вспомнить свои ощущения от чтения повести самой титулованной франкоязычной писательницы Элизабет Вонарбур («Неторопливая машина времени», «Если» № 1, 2002 г.: всего три упоминания в листах для голосования) и рассказа одного из самых известных современных французских фантастов Жана-Клода Диньяка («Орхидеи в ночи», № 4, 2002 г.: вообще ни одного упоминания).
Вот вам и проблема: с одной стороны, читатели ставят «географический» критерий отбора на последнее место, с другой — просят увеличить число публикаций по этому принципу… Редакции не составит большого труда это сделать, но вы все-таки определитесь с критериями: уровень и идеи или география. К сожалению, совместить и то, и другое не получается…
На карте европейской НФ, помимо лидера континента — России, отчетливо выделяются две «фантастические державы» — Польша и Болгария. Их фантасты менее вторичны по отношению к американской и близкой ей по духу английской НФ-прозе, чем, скажем, писатели Франции или Германии. Мы будем продолжать знакомить наших читателей с польскими и болгарскими писателями, не забывая, впрочем, ни французских, ни чешских, ни латиноамериканских, ни японских или австралийских авторов. Вот только с Кенией, пожалуй, не выйдет.
Публикуйте, пожалуйста, рейтинги писателей. /В. Новосельцев, Хабаровск; Д. Лукин, Воронеж; В. Игнатова, С.-Петербург, и другие/
К сожалению, никто из читателей, высказавших подобную просьбу, не конкретизировал, какие рейтинги он имеет в виду. Рейтинги продаж? Это несложно, но интересно ли?.. Рейтинги критики? Читательские? Мы можем это сделать, в том числе с привлечением ресурса сервера «Русская фантастика», но поясните, что вас интересует, что вы желаете получить «на выходе».
Нельзя ли в последнем номере года печатать список всех опубликованных за год произведений?/Н. Раппопорт, С.-Петербург; Н. Вилькин, Москва; Д. Сомов, Томск, и другие/
Можно, но, честно говоря, не хочется. Посудите сами: только художественных произведений в 2002 году мы опубликовали 99, а еще более сотни рецензий, около 60 статей… Подобный список даже с самой короткой расшифровкой займет в номере страниц двадцать, но будет интересен, максимум, пяти процентам читателей с «библиографической жилкой». Однако библиографы, по идее, должны составлять подобный список сами, не так ли?
Рассказывайте в «Вернисаже» не только о зарубежных художниках. /Д. Сухорукова, Минск; В. Костюков, Новгород; Д. Семенихина, Москва, и другие/
У нас ведь раньше жанровых иллюстраторов было очень мало, художники лишь изредка соприкасались с миром фантастики, точнее — с конкретным писателем. Жанровые иллюстраторы появились лишь в последние годы. Сообщите нам, о чьем творчестве вам хотелось бы узнать, и мы постараемся ответить на вашу просьбу.
Больше мнений фантастов по самым разным поводам!/К. Усин, Мурманск; Д. Мельниченко, Тула; С. Тихвина, Калининграду и другие/
Друзья, ну куда уж больше! Писатели выступают во всех рубриках журнала. В прошлом году, отвечая на подобные просьбы, мы дополнительно организовали специальную рубрику — «Экспертиза темы». Поверьте, мы не знаем ни одного литературного издания, в котором присутствие писателей «по самым разным поводам» было бы столь значительным…
Хочется видеть в журнале пародии. Может быть, конкурс Давайте сделаем! /В. Кириченко, Харьков; С. Думбадзе, Липецк; Д. Мисюков, Омск, и другие/
Давайте. Но именно сделаЕМ, то есть организуем совместно. А то ведь немало начинаний редакции, в том числе легендарный «Звездный порт», разбивались о… скажем так, творческую безынициативность наших читателей. Со своей стороны, мы готовы договориться с «жертвой» и даже убедить ее (если она имеет чувство юмора) самостоятельно оценить пародии и вынести собственный вердикт. Победителя ждет сразу два приза: публикация в журнале и книга пародируемого автора с его автографом.
Давайте. Начнем с нашего уважаемого члена Творческого совета Сергея Лукьяненко, тем более, что на его страничке в интернете уже порезвилось немало пародистов… но мы, как обычно, принимаем только новые работы.
Словом, давайте!
Редакция
НОУ-ХАУ
Из коллекции ведущего редактора отдела фантастики издательства «ЭКСМО» и журнала «Звездная дорога» Василия Мельника
У него были веселые глаза, по-смешному швыряющие взгляды в разные стороны.
Он переоделся в галстук.
На месте сражения мы обнаружили еле дышащий труп.
Я подскочил с кресла в прямом и переносном смысле слова.
Он наставил пистолет на ближайшие к нему мишени в надежде убить хоть одну.
Воздух понемногу густел, принимая консистенцию банана.
От этих слов моя душа загоралась пением бессловесного апофеоза всему прекрасному.
На меня напала мысль.
На ней было бесформенное платье и лицо без малейших следов косметики.
Противно ноет то самое место, которое называют «под ложечкой».
Страх холодными когтями окутывал мой разум.
— Эй, есть тут кто-нибудь?.. — Звук его голоса пробежался по пустой квартире и вернулся ни с чем.
На дворе уже был вечер или что-то немного позже вечера.
Он буквально вонзался в нее, и она отвечала ему тем же.
— А помнишь, как мы с тобой собирались вступать в монахи?
От этого зрелища волосы стыли в жилах!
Шаги сделали последний поворот и предстали перед нашей дверью.
Там было столько пыли, что любое неосторожное движение могло вызвать хаос из любого угла.
Усталые мозги не смогли придумать ничего лучшего, как затянуть раздольную русскую песню.
Обед был готов минут где-то через полчаса.
Характерные, с полтычка узнаваемые лица.
Этот страх выполз то ли из далекого детства, то ли из еще более отдаленного средневековья.
Аннотация к роману: «Два приятеля настолько по-разному воспринимают космическую интервенцию на Землю, что один теряет друга, а другой — любовь».
Силы таяли, как сухой лёд в солнечном протуберанце.
Ноги лежащих торчали устремленные, как Гагарины, вверх.
Улыбка не слезала с ее лица.
Курсор
Торжественная церемония
вручения приза читательских симпатий «Сигма-Ф» состоялась в московском клубе «Фешн Хаус» 24 апреля, завершив пятый Московский форум фантастики (о первых днях форума см. в разделе «Видеодром»). На торжество были приглашены критики, переводчики, художники, издатели и, конечно же, писатели-фантасты — всего около ста человек. Мероприятие освещали два телеканала — «Культура» и «Столица».
Открыл церемонию член Творческого совета журнала «Если» Кир Булычёв.
Дипломы журнала «Если» и дипломы «Сигма-Ф» вручал лауреатам Евгений Харитонов. Напомним читателям имена победителей. В номинации «Критика» ими стали Владислав Гончаров и Наталия Мазова за статью «Толпа у открытых ворот», в номинации «Кинокритика» — Марина и Сергей Дяченко за эссе «Встречные волны» и Вл. Гаков за статьи «Хранители отправляются в дорогу» и «Писатель, бегущий по лезвию» (по сумме баллов), в номинации «Публицистика» — Геннадий Прашкевич за литературные мемуары «Малый Бедекер по НФ, или Повесть о многих превосходных вещах». Дипломы «Сигма-Ф» получили компания «КАРО-Премьер» за прокат фильма «Властелин Колец» и Владимир Гришечкин за перевод повести Иэна Макдональда «История Тенделео».
По сложившейся традиции основные призы «Сигма-Ф» (их в этом году вручал Дмитрий Байкалов) каждый год меняют обличье. В этот раз они явились лауреатам в виде разумных (по утверждению ведущего) кристаллов, прячущихся в сундучках из кожи настоящего дракона (опять-таки по утверждению ведущего). Напомним лауреатов: лучший роман — «Спектр» Сергея Лукьяненко, повесть. — «Семь грехов радуги» Олега Овчинникова, рассказ — «Параноик Никанор» Олега Дивова, а также «Судья» и «Подземный ветер» Марины и Сергея Дяченко (по сумме баллов). После церемонии победители решили поделиться с читателями своими ощущениями.
Сергей Лукьяненко: У каждого приза свой «вес», своя история и свои правила. «Сигма» дорога, в первую очередь, тем, что присуждается читателями, аудиторией неангажированной. Конечно, каждый приз — это еще и ответственность, ведь, отдавая свой голос, читатель не только хвалит уже написанный роман, но и «голосует» за новые вещи. Что ж, постараюсь эти ожидания оправдать. Олег Овчинников: Как вообще должен чувствовать себя человек, получивший первую в своей жизни премию? К тому же от любимого журнала. Думаю, такой человек должен чертовски гордиться собой. И испытывать глубочайшую признательность по отношению ко всем читателям, отдавшим за него свои голоса, к редакционному коллективу журнала «Если», выпустившему «молодого» автора «в свет». И вообще, по-моему, он должен быть просто счастлив.
Олег Дивов: Второй год подряд решение Большого жюри приятно удивляет меня. Читатель «Если» снова доказал, что он отлично умеет расшифровывать скрытые смыслы, видит границу допустимого в литературных играх и не пугается своего отражения в зеркале текста. Огромное ему за это спасибо. А я постараюсь не снижать планку.
Сергей Дяченко: В этот раз за нас «Сигму» получала наша семилетняя дочь Стаска — чем гордится и задается. Мы же очень рады, что нас понимают…
Марина Дяченко: Я рада призу за рассказы, но диплом за статью для меня особенно важен. Спасибо читателям!
«КиевКОН»
проходил с 3 по 6 апреля и стал первой ласточкой в возрождении богатого фантастического прошлого столицы Украины. Основные мероприятия состоялись в киевском Доме ученых. В ходе конвента проводились встречи писателей с читателями, пресс-конференции и выступления видных деятелей науки, бизнеса и политики с признаниями в любви к фантастике. Базовой темой выступлений была выбрана «Спираль времени» — соединение прошлого и будущего в настоящем. Вручались и премии: «Лучшей НФ» года был назван роман киевлянина Б. Штерна «Вперед, конюшня!», «Лучшей фэнтези» — роман харьковчанина А. Валентинова «Спартак». Специальный приз «Чаша Вечности» был присужден Олесю Павловичу Берднику, скончавшемуся незадолго до «КиевКОНа».
Миллиардер
Пол Аллен, известный своими некоммерческими проектами, планирует открыть в родном Сиэтле у подножия знаменитой башни «Космическая игла» Музей научной фантастики. Первые посетители познакомятся с экспозицией летом 2004 года. Среди экспонатов они увидят первое издание трилогии «Основание» Айзека Азимова с автографами автора, полную подборку номеров журнала «Astounding Science Fiction», футуристические картины, иллюстрирующие взгляды художников-фантастов на будущее человечества, и многое другое. Консультативный совет музея возглавит писатель-фантаст и популяризатор науки, неоднократный обладатель премий «Хьюго» и «Небьюла» Грег Бир.
«Небьюла-банкет»
состоялся 19 апреля в Филадельфии. На банкете представители SFWA огласили имена очередных лауреатов. В этом году «Небьюлы» получили: Нил Геймен за роман «Американские боги», Ричард Чведик за повесть «Яйцо Бронте» (повесть продолжает тему «игрозавров», начатую Чведиком в рассказе «Мера всех вещей»: см. «Если» № 4, 2003 г.), Тед Чан за короткую повесть «Ад — это отсутствие Бога», Кэрол Эмшвиллер за рассказ «Создание», а также Филипа Бойенс и Питер Джексон за сценарий первой части «Властелина Колец». Стоит отметить довольно редкий случай совпадения мнений профессионалов и любителей — роман Геймена и короткая повесть Чана уже стали лауреатами премии «Хьюго». Как, впрочем, и фильм Джексона.
На следующий день после «Небьюлы» своих победителей объявила Британская ассоциация фантастики на конференции Seacon-2003, проходившей в городе Хинкли, графство Лестершир. Лучшим британским романом назван роман «Разделение» Кристофера Приста, лучшим произведением короткой формы — «Коралин» Нила Геймена.
Питер Джексон
после окончания проекта «Властелин Колец» планирует приступить к римейку «Кинг Конга». После того, как Джексон с успехом превратил Новую Зеландию в Средиземье, он собирается совершить еще более странную трансформацию, создав образ Нью-Йорка 30-х годов на базе предместий новозеландской столицы Веллингтон. «Теперь дело за тем, чтобы найти пустырь побольше и построить там нью-йоркские улицы», — заявляет режиссер.
«Интерпресскон»
прошел в несколько необычные для него сроки — с 1 по 4 мая — в пансионате «Буревестник» (поселок Репино Ленинградской области). Более сотни гостей съехались на самый стабильный российский конвент. Несмотря на промозглую питерскую погоду, работали участники весьма активно. Проводились семинары (из которых стоит отметить выделенный в отдельное мероприятие жесткий диспут С. Логинова и Д. Володихина на тему «Империя и мы»), Юлий Буркин представил свой новый альбом «В Разлив!», Андрей Балабуха вручал Беляевские премии лучшим научно-популярным работам, а фэн-группа «Мертвяки» награждала авторов за лучшие литературные убийства Семецкого. Параллельно шло голосование по базовым премиям «Интерпресскона». В этом году лауреатами стали: в крупной форме — Сергей Лукьяненко за роман «Спектр», в средней — Олег Дивов за повесть «Закон лома» и он же в малой форме за рассказ «Параноик Никанор». В разделе «Критика, публицистика, литературоведение» третий год подряд победу одержали Дмитрий Байкалов и Андрей Синицын с очередным годовым обзором отечественной фантастики (на этот раз обзор носил название «Волны»). Лучшим издательством участники конвента по традиции назвали ACT, а лучшим автором обложек — художника Анатолия Дубовика. Лучшим иллюстратором был признан харьковчанин Владимир Бондарь за иллюстрации к роману «Спектр». Премия за лучший дебют досталась Борису Завгороднему и Сергею Зайцеву за роман «Рось квадратная, изначальная» (дебютант — только Борис Завгородний). В номинации «Сверхкороткая форма» победил москвич Олег Овчинников с микрорассказом «Удиви меня».
Вручал свои персональные призы и Борис Стругацкий. В этом году, как и в случае с «Хьюго» и «Небьюлой», премию в номинации «Крупная форма» получил один и тот же роман: «Бронзовая улитка» была вручена Сергею Лукьяненко за «Спектр» (это уже четвертая премия, которую принес автору роман). В малой и средней формах «Бронзовые улитки» достались произведениям, опубликованным в журнале Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век» — повести Алана Кубатиева «В поисках господина П» и рассказу Андрея Лазарчука «У кошки четыре ноги…» Лучшей критико-публицистической работой года Борис Натанович, как и читатели «Если», назвал мемуары Геннадия Прашкевича «Малый Бедекер по НФ, или Повесть о многих превосходных вещах».
Приз сервера «Русская фантастика» получил Святослав Логинов за роман «Свет в окошке».
Агентство F-пpecc
PERSONALIA
БИССОН Терри
(BISSON, Terry)
Известный американский писатель Терри Биссон родился в 1942 году в штате Кентукки и после окончания университета в Луисвилле сменил много профессий: работал механиком в гараже, рабочим на стройке, редактором в издательстве, а кроме того, активно участвовал в радикальных общественных движениях и даже отсидел три месяца в тюрьме.
Дебютом Биссона в научной фантастике стал рассказ «Через плоскогорье», опубликованный в 1979 году. С тех пор писатель выпустил шесть романов — «Миротворец» (1981), «Болтун» (1986), «Огонь на горе» (1988), «Визит на Красную планету» (1990) и другие, а также несколько серий и новеллизаций сценариев (в том числе к таким известным фантастическим фильмам, как «Джонни-мнемоник», «Пятый элемент» и «Виртуозность»). В 1996 году Биссон выпустил роман «Святой Лейбовиц и женщина на коне», представляющий собой фактически дописанный роман покойного Уолтера Миллера «Песнь по Лейбовицу». Лучшие из трех с лишним десятков опубликованных Биссоном рассказов составили два сборника — «Медведи открывают огонь» (1993) и «Комната на втором этаже» (2000); титульный рассказ первого, вышедший в 1990 году, собрал внушительный набор высших премий: «Хьюго», «Небьюлу», премию имени Теодора Старджона и премию журнала «Locus». Вторую «Небьюлу» писатель получил за рассказ «Маки» (1999). Некоторые рассказы Биссона стали основами театральных пьес, и по крайней мере один, «Некронавты», был куплен кинокомпанией «Universal» для последующей экранизации. В 1990 году Биссон в соавторстве составил антологию произведений политрадикалов, томящихся в американских тюрьмах. Сейчас Биссон совмещает литературную деятельность с редактированием рукописей научной фантастики для серии «HarperPrism».
ГЛОСС Молли
(GLOSS, Моllу)
Американская писательница Молли Глосс родилась в 1950 году в штате Орегон. В художественной литературе дебютировала в 1980-м — после того, как в Портленде прослушала курс писательского мастерства у своей землячки Урсулы Ле Гуин. По свидетельству самой Глосс, эта встреча со знаменитой писательницей перевернула всю ее жизнь: Глосс сама начала писать, быстро добившись успеха сразу в двух популярных жанрах — научной фантастике и вестерне. Вестерны она любила с детства и даже сюжеты многих своих фантастических произведений помещала на Дикий Запад времен его освоения.
Первым научно-фантастическим произведением Глосс стал рассказ «Сцепленные куски» (1984). С тех пор писательница опубликовала три романа — «За вратами» (1986), «Яркий свет дня» (1997) и «Дикая жизнь» (2000), завоевавший премию им. Джеймса Типтри-младшего, а также около десятка рассказов. Кроме литературной деятельности, Молли Глосс преподает литературу и сама ведет творческие курсы в Портлендском университете.
ЗАН Тимоти
(ZAHN, Timothy)
Тимоти Зан родился в 1951 году в Чикаго. После окончания сразу двух университетов — штата Мичиган в Ист-Лэнсинге и штата Иллинойс в Урбане — молодой ученый-физик работал по специальности в последнем (там же, в Урбане, он проживает по сей день). Опубликовав в 1979 году свой первый научно-фантастический рассказ «Эрни», Зан быстро занял лидирующие позиции в американской «твердой» НФ, умело соединяя оригинальные научные идеи с увлекательным сюжетом. Из десятка его романов наиболее известны «Взросление» (1985), «Боевой конь» (1990) и «Включение мертвеца» (1988). В ряду опубликованных произведений малой формы выделяется повесть «Точка каскада» (1983), принесшая автору премию «Хьюго».
После нескольких романов и двух авантюрно-приключенческих серий — «Черные воротнички» и «Кобра» (в последнее десятилетие к ним прибавилась еще одна — «Захватчики») — писатель в начале 1990-х годов поддался всеобщему поветрию, написав два оригинальных продолжения к знаменитой серии фильмов Джорджа Лукаса «Звездные войны» (правильнее назвать их романами-прологами, ибо в книгах Зана действие происходит задолго до событий первой кинотрилогии). Как и следовало ожидать, обе книги немедленно стали национальными бестселлерами.
МАККАРТИ Уилл
(McCarthy, Will)
Американский писатель-фантаст и инженер (специалист по космической навигации и звездной динамике в аэрокосмической корпорации «Lockheed Martin») Уильям Маккарти родился в 1966 году в Принстоне, штат Нью-Джерси. Первый рассказ — «Что я сделал с Гриссомом» — был опубликован в 1990 году. После этого Маккарти выпустил пять романов («Убийство в твердом теле», 1996, «Коллапсиум», 2000, и другие) и более десятка рассказов. Ряд произведений писателя номинировался на премии «Хьюго» и «Небьюла». Кроме научной фантастики Маккарти опубликовал несколько научно-популярных книг и детективных романов.
НОРДЛИ Дэвид
(NORDLEY, G. David)
До прихода в литературу Джеральд Дэвид Нордли (родился в 1935 году) закончил Университет Южной Калифорнии с дипломом физика и математика (системного аналитика), а затем более 20 лет прослужил в ВВС США: специалистом по радарам, по спутниковой связи, руководителем отдела реактивных двигателей в научно-исследовательской лаборатории одной из американских военно-воздушных баз. После ухода в отставку в чине майора Нордли обратился к научной фантастике, начав с опубликованного в 1991 году рассказа «Календарь хаоса».
Творчество этого писателя в основном связано с журналом «Analog», лауреатом премии которого Нордли за последнее десятилетие становился четырежды. Всего им опубликовано 35 рассказов и повестей, а также ряд научно-популярных статей. В настоящее время Нордли живет в Саннивейле (Калифорния), где пишет научную фантастику, научно-популярную литературу, консультирует по вопросам астрофизики, а также участвует в работе сразу нескольких групп энтузиастов поиска «братьев по разуму».
ПЛЕХАНОВ Андрей Вячеславович
(Сведения об авторе см. в статье Василия Мидянина в этом номере)
Корр.: Творческий путь вы начинали с произведений, близких к жанру фэнтези. Однако после выхода романа «Сверхдержава» оказалось, что вы тяготеете к социальной фантастике с элементами «твердой» НФ. Так какое из литературных направлений вам ближе?
А. Плеханов: К фэнтези я никогда особого интереса не проявлял, и первые мои книги относятся скорее к хоррору и остросюжетной мистике, чем к чистой фэнтези. Фэнтези закончилась для меня на истинных грандах жанра — Роджере Желязны и Урсуле Ле Гуин, да вот, пожалуй, еще на «Ведьмаке» Сапковского, — с тех пор, кажется, ничего нового не придумано. Бесконечные маги с посохами, гоблины, эльфы, ведьмы, заклинания и прочие тому подобные атрибуты вызывают у меня стойкую крупнопятнистую аллергию. В фэнтези есть специфическая возможность заменить логику живого человека набором сказочных условностей, и большинство авторов пользуется этим постоянно — сознательно или неосознанно.
Если фэнтези, как мне кажется, бегство от жизни, то научная фантастика, напротив, движение к жизни, особенно это относится к социальной фантастике. Субстрат, на котором зиждется сей жанр, разнообразен и вариативен — он меняется вместе с ходом человеческой эволюции и поставляет новый материал каждый день и час. Кроме того, научно-фантастические модели дают возможность глубинного исследования психологии — как социума, так и индивидуума. А психология — это то, что меня действительно интересует.
УАЙТ Лори Энн
(WHITE, Lori Ann)
Молодая американская писательница и журналист Лори Энн Уайт родилась в 1962 году в штате Айдахо. Дебютом ее в научной фантастике стал рассказ «У старины Микки потрясающий корабль» (1987). С тех пор имя Уайт можно было увидеть только в журналах и только над рассказами. Писательница живет в окрестностях Сан-Франциско, где работает редактором в издательстве, а в свободное время преподает кунг-фу.
Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРТКОВ