Эти туфельки сделал для меня папа. Сначала он пообещал беременной Иде изготовить к свадьбе пару новеньких туфель.
— Ничего они не объяснили. Просто сказали, что есть санкция прокурора на обыск. И показали бумагу с печатью.
— Но ведь в бумаге должно быть написано, зачем и на каком основании производится обыск, — говорит Тихонов.
Ида мягко отказалась: «Ты уже так давно не делал сам никакой обуви, папуля. Не хочу тебя этим обременять». При этом она недоверчиво взглянула на отцовский ортопедический полуботинок.
Потерпевшая пожимает плечами.
— Я очень испугалась. У меня все перед глазами прыгало, я ничего не понимала...
Отец, конечно, слегка обиделся, а тут еще и Хуго рядом оказался, так что пришлось мне вмешаться в разговор: «Пап, а ты мне сделай, я тоже скоро замуж выйду!»
— Понятно. Скажите, а давно вы расстались с мужем? — неожиданно спрашивает Тихонов.
Все уставились на меня с любопытством: у нее что, в шестнадцать лет тайный возлюбленный? Но отец был слишком увлечен идеей стачать пару элегантных дамских туфелек и не заставил себя упрашивать.
— Года полтора назад.
— У меня четыре дочки, уж какой-нибудь да пригодятся, — согласился он.
— Извините за любопытство, почему?
— Пожалуйста, я вас извиняю, но это к делу не имеет никакого отношения.
Так появились две туфельки цвета слоновой кости, одну из них я сейчас держу в руках. Получилась такая красота, что Ида позавидовала мне черной завистью.
— Может быть, — соглашается Тихонов. — А может быть, имеет. И уж поверьте, я вам эти вопросы задаю не для того, чтобы вечерком с соседями обсудить подробности вашей семейной жизни. Так почему вы расстались с вашим мужем? Когда? При каких обстоятельствах? Кто был инициатором разрыва?
Потерпевшая смотрит в сторону, говорит глухо:
С тех пор как сестра стала работать в магазине, отец там почти не появлялся. Он сидел в конторе, читал газету и курил сигары, проверял счета и заказы, но время от времени неожиданно возникал то здесь, то там, являя свое вездесущее хозяйское око. Потом Хуго примкнул наконец к семейному делу, и папочка мог быть уже спокоен: новый родственник обеспечит ему контроль за производством.
— Года полтора назад... Мой муж, видимо, нашел другую женщину — приходил поздно, иногда не ночевал, пьянствовал. Начались скандалы, и однажды он совсем ушел. Где он сейчас живет, я не знаю.
Кроме того, нами руководила еще и некая фройляйн Шнайдер, которую наш отец унаследовал от своего тестя вместе с магазином. Она все знала лучше всех, в том числе и моего отца. И даже стала в некотором роде соперницей моей матери, но обе они были достаточно умны, чтобы довольствоваться каждая своей территорией. Фройляйн Шнайдер научила меня садиться боком на низенькую скамеечку для примерки так, чтобы юбка при этом не задиралась слишком высоко, и класть перед собой наискосок ногу покупателя, чтобы быстро и умело расшнуровать и снять старый ботинок. При этом надо было изображать на лице любезность и невозмутимость, как бы ни шокировал тебя вид чужих ног, носков и чулок.
— Так! — кивает Тихонов. — Не знаете? Так и запишем... Не знаете... И в последние полтора года вы с ним не виделись?
Нынче не найдешь уже обувного магазина, где продавцы так возились бы с покупателем. Теперь повсюду самообслуживание. Продавцы стоят, прислонившись к стене, без малейшего к вам интереса, и болтают между собой. Попробуй спроси у них что-нибудь, они сделают вид, будто ты им страшно помешал. Ну, мне-то все равно, я ведь покупаю только кроссовки. Ищу на полке нужный размер, беру коробку и плачу в кассу.
— Нет, не виделась.
Хотя сама я давно уже за модой не гонюсь, но в транспорте или в приемной у врача первым делом смотрю людям на ноги. Уж если в юности что выучишь, так это навсегда. И о людях я сужу по качеству их обуви. Слава Богу, мои слабеющие глаза не позволяют мне быть слишком строгим экспертом.
— Хорошо. А в этой квартире вы давно живете?
— Около года.
Когда меня начали обучать мастерству продавца, Ида сидела дома и вязала распашонки. Хуго не должен был примерять покупателям ботинки, он скучал в кассе, а иногда уходил на склад, и я тут же шмыгала вслед за ним под каким-нибудь предлогом. Там Хуго сидел и курил. Меня он на это не подбивал, а просто подзадоривал, и я тоже курила. Вообще-то, Хуго мог перекурить и в папиной конторе, на складе это было вовсе запрещено, но он не хотел, чтобы его слишком частые отлучки с рабочего места бросались в глаза тестю. Так что мы стали сообщниками.
Хуго был лишь несколькими месяцами старше своей невесты, ему тоже шел двадцать второй год. Ее он обожал, меня считал ребенком. Впрочем, Иде все равно не слишком нравилось, что я заняла ее место в магазине. Она, хоть и не вполне бескорыстно, настаивала на том, что мне следует еще поучиться в школе.
— Вздор! Чепуха! — отвечал отец.
Мне все эти разговоры были уже совершенно безразличны: я с каждым днем все больше влюблялась в Хуго и, глядя на растущий живот Иды, вопреки здравому смыслу и морали, продолжала мечтать о ее скорой смерти при родах.
Дочку Хуго и Иды окрестили Хайдемари, «Мария на поляне», и мои старшие братья тут же стали шутить и намекать кое на что, конечно, не в присутствии моих родителей. Хуго на это отвечал только: «В Дармштадте нет полей, и в окрестностях тоже».
И Ида, и Хайдемари не только пережили роды, но и превосходно себя чувствовали. Хуго звал в крестные меня, но Ида предпочла Фанни.
Интересно, а ведь, наверное, Хайдемари и привезет ко мне своего папочку. Ей, между тем, шестьдесят шесть, и в пятьдесят она уже стала седой.
Я уже говорила, что Хуго рано женился, рано стал отцом и младшим совладельцем семейной фирмы, но вообще-то он сам еще толком не знал, чего ему в этой жизни хочется. Видимо, пара лет в академии не прошла для него даром. В результате составить ему компанию могла разве что я одна.
— Очень хорошо! — Тихонов поднимается и ходит по комнате. Потом вдруг нагибается и вытаскивает из-под дивана два новеньких игрушечных автомобиля — красиво раскрашенные немецкие пожарные машины... — Чьи же это такие шикарные? — спрашивает Тихонов у мальчиков.
Отдел дамской обуви в отцовском магазине был самым большим, с отдельной кассой. Меня, из педагогических соображений, папуля хотел определить в зал детской обуви, но потом позволил мне выбирать. Может, ему не давала покоя совесть. Я предпочла дамский отдел, потому что отсюда можно было без труда переглядываться с Хуго. Когда фройляйн Шнайдер исчезала в мужском отделе, а папа — в бюро, я, чтобы произвести впечатление на Хуго, пыталась сбыть покупателю какой-нибудь сильно залежавшийся на полке товар или вообще что-нибудь совсем ему не подходящее.
Однажды в магазине появилась моя старенькая учительница, фройляйн Шнееганз. Она радостно приветствовала меня и, сопя, опустилась рядом на скамеечку.
— Моя, — басом отвечает маленький.
А старший ничего не ответил, только исподлобья взглянул на Тихонова и локтем толкнул братишку.
Ей нужны были черные туфли, которые шли бы к туалетам серых тонов, удобные и долговечные, не обязательно самые модные и чтобы стоили не целое состояние. Я принесла пару таких туфель, а еще несколько диковинок: красные туфли, в которых ходят на танцы, лакированные и плетеные лодочки, вечерние туфли на высоких каблуках и римские шнурованные сандалии. Сначала учительница понимающе улыбнулась: «Кажется, у тебя еще не слишком много опыта, Шарлотта». Но я уговорила ее хотя бы примерить желтые летние ботиночки со вставками из черной крокодиловой кожи. Это был экстравагантный экземпляр из коллекции мягкой кожаной обуви ручной работы. Я изобразила восторг, подмигнула Хуго, и он тоже рассыпался в комплиментах: «Ну до чего же элегантная ножка, и как подчеркивает ее изящество эта уникальная обувь!» Пожилая дама была смущена. В конце концов она покинула магазин в желтых ботинках, а мы хохотали чуть ли не до обморока.
— И кто же тебе подарил эту машину? — спрашивает Тихонов у маленького.
А на другой день она заявилась снова и, не здороваясь, потребовала моего отца. Она вернула ботинки и обо всем ему наябедничала. Папуля в глубине души тоже повеселился, он училок терпеть не мог. Но для проформы все-таки прилюдно отругал меня. Однако отцу пришлось задуматься, когда фройляйн Шнееганз стала настойчиво рекомендовать ему снова отправить меня в школу.
Тот подбегает, берет свою машину и с гордостью объявляет:
— Папа подарил!..
В одном из складских помещений до потолка громоздились стеллажи, среди которых мы, когда выдавалась свободная минутка, играли в салки и прятки. Как-то нас застала за этим занятием фройляйн Шнайдер: доносить отцу она не стала, но нам устроила приличный разнос. Да… Другие мы были, не такие, как нынешняя молодежь: нам гораздо раньше пришлось зарабатывать на жизнь, но зато мы дольше взрослели душой. Я смотрю на нынешних отпрысков благополучных семей, как долго они живут за счет родителей, но при этом совершенно самостоятельно путешествуют по всему миру, преспокойно живут с теми, кого любят, но живут в мире без будущего. И уж не знаю, кому из нас лучше.
Потерпевшая обоими кулаками стукнула по столу и закричала, захлебываясь слезами:
— Как вы!.. Как вы смеете?! Как вы смеете допрашивать детей?! Кто вам беззаконничать разрешил?!
В этот момент в комнате опять появился участковый:
Альберту, конечно, сейчас было бы лучше. Каждый раз, когда я о нем думаю, мне становится стыдно, я чувствую себя виноватой. Он любил, когда взрослые рассказывали о его рождении. А дело было так: в детской старшие братья и сестры (кроме меня и Фанни — нас отправили к бабушке) самозабвенно играли в «гибель „Титаника“». Знаменитый корабль изображала детская колыбелька, приготовленная для еще не родившегося Альберта. Взрослые за детьми не следили, мама мучилась рядом в спальне. Когда же наконец Альберт появился на свет, служанку послали за детьми. Она обнаружила опрокинутую кроватку, груды белых подушек, изображавших айсберги, и трех «утопающих», истошно вопящих о помощи. Ну и досталось же им: «Младший брат пробивается на свет божий, а они такое устраивают!» И тогда они все страшно разозлились на того, кто прервал их игру.
— Все точно так. Это он, товарищ капитан...
Тихонов возвращается на свое место:
Альберт любил об этом слушать. И даже уверял нас, что ему грозит смерть от воды. А потом сделал так, чтобы это не сбылось.
— Раиса Александровна, вы, оказывается, возвели напраслину на своего супруга. Никаких женщин он себе не заводил, а был и остается любящим мужем и отцом. Эта добродетель, увы, не может оправдать его главного порока — склонности к денежкам казенным. В связи с чем он и скрывается от суда и следствия. Значит, вы его видите время от времени?
— Не вижу, не знаю, ничего вам не скажу! — кричит Рамазанова яростно. — А допрашивать ребенка гадко! Подло! Низко!..
4
— Перестаньте, пожалуйста, Раиса Александровна, — тихо говорит Тихонов. — Закон, к вашему сведению, позволяет допрашивать и детей. Лучше подумайте, что вы сами с ними делаете! С малолетства приучаете ко лжи, к двойной жизни... К страху перед милицией...
— Ну, бабуля, что у тебя здесь «горит»? — спрашивает Феликс. — Ты наконец-то справилась с моим автоответчиком.
— Подумаешь, что ж тут сложного, это каждый ребенок умеет. Слушай, скажи честно, как тебе моя квартира?
— Здравия желаю, товарищ полковник! — сказал Тихонов от двери.
— Здравствуй, здравствуй! — недобрым голосом отвечает Шарапов. — Как живешь? Что поделываешь? В науке погряз? Фармакологию изучаешь?!
— А не нанять ли тебе горничную, бабуля? — осторожно отвечает внук.
— А что случилось? — Тихонов подходит к столу.
— Не люблю я чужих в своем доме, сам знаешь. Кроме того, сначала надо покрасить и обои поклеить, а потом грядет весенняя генеральная уборка.
— Это мне бы у тебя надо спрашивать, — продолжает полковник, — но ты как-то так ловко устроился, что я у тебя в докладчиках... Пока ты тут занимаешься научными проблемами, жулики еще один «разгон» учинили. Доколе это будет продолжаться? Отвечай!
До моего внучка наконец доходит, зачем я его заманила.
— Ну что же я вам сейчас могу ответить, Владимир Иванович? — оправдывается Тихонов. — Подождите немного! Разберусь — отвечу... А где потерпевший?
— Хуго меня навестит, — объясняю я, — это повод, но не причина.
— Хуго? А кто это?
— Скоро здесь будет, займешься... Так что идеи у тебя есть хотя бы?
Нынче молодые люди даже не знакомы с некоторыми своими родственниками.
— Есть кое-что...
— Это муж моей покойной сестры Иды, мой зять.
— Ну, поделись, если не секрет.
— Мне кажется, я разгадал механику «разгонов». Во всяком случае, двух первых. В них уже есть намек на какую-то систему.
— А, так он тоже уже дедуля, — подсчитывает Феликс.
— И что за система? — спрашивает полковник.
Я показываю ему коробки с Милочкиным богатством. Не отнесет ли он все это наверх в какую-нибудь дальнюю комнату или, может, найдет барахлу лучшее применение? Он знает, что посоветовать: блошиный рынок.
— Беглец этот, Рамазанов, и дружок Пачкалиной, Николай Сергеевич, — оба проходили по уголовному делу комбината «Рыболов-спортсмен».
Феликс плюхается в кресло и пихает в бок Хульду:
— Ну-у! Это очень широкий круг, — сомневается полковник.
— Конечно. Но мне важно понять принцип, по которому отбираются будущие жертвы.
— Ну, что, старушка, как вы тут с бабулей поживаете? Феликс частенько приносит мне из своего общежития то, не дай бог, взъерошенных дворняжек, а то охапки каких-нибудь растений. Букетами эти вязанки не назовешь, они по большей части состоят из веток, которые он наломал где-нибудь по дороге. Впрочем, они такие роскошные, и я ставлю их в серо-голубой горшок, где обычно храню огурцы. Получается даже красиво. Феликс прирожденный декоратор. Замечательная стройная композиция, так и веет весной: крошечные почки сирени, фиолетовые с коричневатым отливом (правда, они никогда уже не распустятся), молоденькие листочки клена, светлые, не то зеленые, не то желтые, белые цветочки на изогнутых вишневых прутиках, сережки вербы, отливающие оливковой зеленью, темные побеги бузины и даже ветка черной смородины.
— Это даже не полдела. Нам надо понять, к т о отбирает, а не к а к отбирают...
— Вот и я хочу попробовать стать на их место и рассчитать следующую жертву, там мы приготовим сеть на самого ловца... Хотя по всему видно, что деятели эти, о-ох, неглупые!
— Зеленый цвет успокаивает усталые глаза, — говорит мой милый мальчик и хватается за телефонную трубку. Часа не прошло, как он сколотил компанию рукастых студентов, которые уже утром начнут тут все убирать. — А тебе бы лучше на пару дней куда-нибудь уехать, — предлагает Феликс.
— А что такое? — говорит потерпевший. — Если за мной приходит старшина милиции, хотя и переодетый в штатское, и просит меня проехать с ним, так, по-вашему, я должен ему сопротивляться?
Свое «А что такое?» он произносит по-одесски: «А-шо-такоэ?»
Но мне что-то не хочется уезжать. У сына моего Ульриха никогда не хзатает на меня времени, и если я приеду к нему, его из-за меня замучит совесть. Дочь моя Регина, мать Феликса, в разводе, много работает, и у нее неуютно. А Вероника и вовсе в Америке. Дороговато будет для двухдневного визита.
— А-шо-такоэ? Книжечку он мне красную сунул — идите, мол, сюда, есть о чем пошептаться... Мне бояться милицию нечего, я значок «Отличник торговли» имею. И за двенадцать лет, что я подошел к этому делу, бог от несчастья вывел. Зашли мы с ним в кабинету... Он говорит: «Вы — Понтяга? Семен Иванович?» — «Ну, я — Понтяга...» А он мне: «Запирайте кабинету и поехали...»
— Вы хорошо рассмотрели предъявленное им удостоверение? — спрашивает Тихонов.
— Я останусь здесь, солнышко, вы же не собираетесь разворотить все комнаты разом.
— А-шо-такоэ? Там ведь было написано: «Старшина милиции...»
— А фамилию не помните?
— Ладно, бабуля, но тогда придется тебе готовить еду для моих друзей, — подначивает меня Феликс: знает же, что с этим я завязала раз и навсегда. — Какого цвета будем стены делать? Белые под штукатурку, белые как снег или цвета легкой бледности покойника?
— Я вам честно скажу, — отвечает Понтяга, — таки не помню! Потому что когда к торгующему человеку в магазин приходят из органов, даже если он такой честный, как я, то как-то невольно начинает жбурить в животе. Казалось бы, ну, пришел к тебе человек по делу! А все же как-то неприятно...
— Вы сами попросили у него разрешения позвонить к себе домой или он вам предложил? — спрашивает Тихонов.
— Цвета яичной скорлупы. — Это мое окончательное решение.
— Он предложил... — сказал Понтяга и, помолчав, добавил: — В том смысле, что я сам попросил.
— А со вторым этажом что?
— Нельзя ли поточнее?
Я отрицательно качаю седой головой.
— Я спросил его: «А-шо-такоэ? Что там стряслось?» Так он мне сказал, что для моих нервов будет лучше, если я все на месте узнаю. Тогда я захотел узнать, когда меня отпустят, чтобы дома не волновались. У моей жены плохое здоровье, всякие там нервы-шмервы, сердце-шмерце...
Феликс берет бумагу и карандаш и записывает: надо купить тисненые обои, краску, клейстер и полиэтиленовую пленку, чтобы все закрыть, широкие кисти и кисточки помельче, стол — обои раскладывать и клеить — ему одолжат.
— Ну и что он сказал, когда вас отпустят?
— Мы с Сузи потом здесь все тебе приберем и вымоем. Сузи, надо думать, его подружка, хотя, кажется, ее звали Симоной?..
— Он засмеялся и сказал, что, наверное, лет через семь отпустят...
— Шутник он, — говорит Тихонов недобрым голосом. — Ничего, скоро дошутится...
Как только внук Феликс исчезает, я ложусь на софу отдохнуть. Не так-то просто, когда рядом с тобой такой шустрый парнишка, но какое это счастье. Феликс всем взял, покладистый, и в кого он только такой? Мне с собственными отпрысками было трудновато (особенно — с его маменькой), да и с прочими моими внуками тоже не легко. Более других я переживаю за Кору, она в детстве была моей любимицей. Давно я уже ее не видела, только получаю иногда от Ульриха, сына моего, ее фотографии. Когда Кора была маленькой, мне казалось, что это я снова появилась на свет. Цвет волос — точно мой, гордилась я, пока не заметила, что ее мать тоже рыжая. Удивительно, Феликс-то мне как раз в детстве совсем и не нравился, а теперь вот он самая большая любовь моей старости, не считая Хуго, конечно.
— А-шо-такоэ? Вы его поймаете? — спрашивает Понтяга, и вдруг лицо его кривится в мучительную гримасу боли, стыда и ненависти, и он добавляет едва слышно: — Так дай бог, чтоб он то чувствовал, когда вы его возьмете, что мне пришлось передумать, пока мы ехали до этого места...
Что же это такое: стоит Феликсу уйти, я тут же вспоминаю, что забыла еще о чем-то его спросить, что-то ему сказать или попросить что-то сделать для меня. Вот хотела рассказать ему про Альберта, да опять забыла.
Тихонов встает из-за стола и отходит к окну, чтобы дать потерпевшему справиться с волнением.
После Идиной свадьбы и рождения Хайдемари мы Альберта долго не видели. На время больших каникул его оставили в интернате, чтобы он подтянулся в учебе.
— У вас здесь можно курить? — спрашивает наконец Понтяга. — Вам дым не влияет?
Когда он наконец приехал домой на Рождество, его было не узнать, он стал похож на какое-то насекомое, которое только что вылупилось из кокона. Переходный возрасту Альберта начался с некоторым опозданием. Он сразу сильно вытянулся, и куда-то пропала вся его полнота и рыхлость. Как и многие мальчишки в эту пору, он казался неуклюжим и угловатым, маленький носик превратился в «рубильник», бархатная детская кожица пошла прыщами, и особенно странно звучал голос.
— Да, пожалуйста, сколько угодно.
— Мне больше не дают петь в хоре, — жаловался брат. Он чувствовал себя неуютно в своей новой шкуре, хотя ясно было, что это не навсегда, что все очень быстро меняется.
— Как я выгляжу? — спрашивал он меня.
Тихонов возвращается к своему столу.
Понтяга достает сигареты и спички, но они ломаются одна за другой в его трясущихся пальцах.
Мне каждый раз хотелось ляпнуть: «Кошмарно». Теперь Альберт, примеряющий мои шмотки, выглядел еще смешнее, чем раньше, — они были ему уже малы. Кроме того, братец сделал из этого такую тайну, что даже меня в нее не посвятил. Но я потрясла его, напомнив, как он еще недавно играл на крыше какие-то чудные женские роли. Пришлось поклясться, что никому его не выдам, и тогда мне было позволено посмотреть, как он изображает куртизанку. Я была в шоке от того, как скрупулезно Альберт подбирает все детали туалета. Дошло до того, что он даже мое нижнее белье на себя нацепил.
— Мы остановились на вашем звонке домой, — напоминает Тихонов.
— Так я стал просить, чтобы он разрешил... Он сначала не соглашался, но я его просил, просил, ой как я просил этого бандита... Дай бог, чтобы его скорее вынесли на простынях!.. И он мне таки сказал потом: «Можете позвонить, но ничего не говорите, что вас задержали... Когда понадобится, жене сообщат». И я позвонил.
В нашем чопорном семействе, как, впрочем, и в большинстве других, нравы были, мягко говоря, строгие. Нам доводилось изредка прочитать в газете, что бог знает где, в каком-нибудь Берлине, распущенном и грешном, какая-то Жозефина Бэйкер разгуливает в одной набедренной повязке, но это, ясное дело, просто взбалмошная разнузданная сумасбродка. Я никогда не видела неодетыми ни своих родителей, ни братьев, ни Иду. Только с Фанни я в детстве плескалась вместе в ванной, а позже раздевала и одевала Алису, которая была на восемь лет меня младше. Мне казалось неприличным смотреть на Альберта в нижней юбке и лифчике, я даже не осмеливалась разглядеть его как следует. Смущенно я спросила, не лучше ему ли подражать Бастеру Китону, изображать Чарли Чаплина или вообще Носферату.
— И что же вы сказали супруге?
— Да ведь я же совсем другое задумал, — отвечал он.
— Что я сказал? Я сказал: «Женя, несчастье! Не спрашивай, такое недоразумение! В общем, ОБХСС...» Тут он ударил на рычаг, и все.
Вся семья тоже была занята совсем другим: отец приобрел к Рождеству радиоприемник. Как приклеенные мы сидели вокруг обеденного стола, на котором стоял черный ящик, у каждого — наушники, взгляд отсутствующий, на губах — блаженная улыбка. Альберт долго среди нас не задерживался, и никто без него как-то не скучал. А уже пять лет спустя в доме появилось радио с громкоговорителем: папочка верил в прогресс и очень уважал технику. Будь он нынче молодым человеком, наверно, сутками не отходил бы от компьютера. Помню, когда Линдберг перелетел из Нью-Йорка в Париж, мы закатили пир, пили пунш, после чего Иде три дня было нехорошо.
— Так, понятно, — кивает Тихонов. — Что дальше было?
— Он посадил меня в машину, и мы поехали.
Чудно это как-то: отец вспоминается мне гораздо чаще матери, а ведь она пережила его на много лет. Я вижу ее, как она сидит и штопает, а с тех пор, как появилось радио, еще и под музыку. Или сама напевает «Вилья, о Вилья» или «Дева из темного леса». Если нужно было принимать какое-то решение, она отсылала нас к отцу. Ответственности за наше воспитание она на себя брать не решалась, так что нам даже повздорить с ней не удавалось. К сожалению, мама стала самостоятельной личностью, только когда отца уже не стало.
— Номер не запомнили?
— Номер — нет... Потом, когда мы вышли из машины, он сказал шоферу: «Не уезжай, я сейчас буду». Он привел меня в горотдел, посадил в коридоре и сказал, что меня скоро вызовут к капитану Севостьянову. И ушел. А я сидел. Я сидел четыре часа, пока один офицер — дай бог ему здоровья! — не спросил, чего я жду...
Мама любила Хуго и всегда бралась замолвить за него словечко перед отцом, что было весьма кстати, поскольку тому скоро наскучила профессия коммерсанта. Он не мог, в отличие от моего родителя, отличить сапожный шедевр от какого-нибудь убожества и не умел набивать ботинкам цену. Как школьник, Хуго прятал в стол под кассой книжки. Сначала он читал Конан Дойла, потом увлекся Шоу, Гамсуном и Голсуорси. Фройляйн Шнайдер не отваживалась в открытую делать замечания шефу, пусть и не самому старшему, и лишь тактично приводила его в чувство, время от времени возвышая голос. Прознав про увлечение Хуго, папочка вознегодовал. Во-первых, была запятнана высокая репутация его достойнейшего предприятия, во-вторых, он вообще считал чтение интересных книг чуть ли не извращением.
— Так, так! — говорит Тихонов. — А в это, самое время два афериста пришли к вашей жене, произвели обыск и изъяли ценностей и денег на пять тысяч рублей...
Мне это тоже не слишком нравилось. Я бы предпочла ловить на себе взгляд Хуго, улыбаться ему, нравиться ему. А он поднимал глаза от книжки только когда фройляйн Шнайдер его одергивала: приходил новый покупатель, и Хуго срочно книгу прятал. Уходя курить, книгу он с собой, конечно, не брал. Иначе продавщицы подумали бы, что он поселился на складе. Когда мы курили вместе, Хуго пересказывал то, что он только что прочитал, и его восторг был мне понятен. Ида читала только журналы с картинками, и теперь я ее могла уесть. Так что именно благодаря Хуго я на всю жизнь стала заядлым книгочеем.
— Пропади пропадом эти деньги! — устало говорит Понтяга. — Мне сидение там дороже стоило...
— Вот повезло этому мифическому Севостьянову, — говорит Тихонов. — Фамилию запомнили, хотя и в глаза его не видели. А мошенник даже удостоверение показал, а вы его забыли...
И вот однажды мы попались. Папуля не застал нас в торговом зале и устроил допрос фройляйн Шнайдер. Она сказала, что мы пошли за новыми ботинками на склад. Мы-то, конечно, мнили себя в безопасности, папочка ведь терпеть не мог лестниц, а тут вдруг он сам, лично, спустился в подвал и застал нас, когда мы курили, взгромоздившись на ящик. Папуля просек ситуацию моментально: Хуго отлынивал от работы, я, глупый подросток, влюблена в него по уши, а теперь еще и смолим тут вместе. Мы вскочили как ужаленные, пунцовые от стыда. Отец не произнес ни слова, и это было страшнее всего, потому что мы не знали, чего от него ждать.
— Так Севостьянов же мне фамилия хорошо знакомая! — оживляется Понтяга. — Меня в ОБХСС один с такой фамильицей как-то уже допрашивал.
— А по какому поводу?
После закрытия магазина отец совершенно официально вызвал меня к себе в контору. Я на всякий случай расплакалась, но этим его было не пронять: дочерей у него было целых четыре штуки.
— Этот Севостьянов вел дело промкомбината общества «Рыболов-спортсмен»...
— А вы какое отношение имели к этому делу? — насторожился Тихонов.
— Не верю я слезам твоим крокодильим, — отрезал отец. Потом вдруг неожиданно мягко добавил: — Может, ты хочешь вернуться обратно в школу Святой Виктории?
— А-шо-такоэ? Мой магазин торговал их продукцией.
Я сначала пожала плечами, а потом ответила:
— И у следствия были к вам претензии?
— Так ведь я же отстала от своего класса.
— Боже упаси! — Понтяга отпрянул. — Документальная ревизия и два допроса — много волнений и никаких претензий. Я себе не враг — брать «левак» у этих «рыболовов», которые под конец уже зарвались, как налетчики с Молдаванки...
— Я подумаю, — отозвался отец.
— Скажите, — спрашивает Тихонов, — а какая у вас зарплата?
И без дальнейших вопросов он на другой же день определил меня в частную ремесленную школу. Но поскольку была только середина учебного года, еще несколько месяцев ему пришлось терпеть меня в магазине.
— Вы хотите знать, откуда у меня есть на пять тысяч ценностей? — начинает Понтяга, но тут же поправляется: — Откуда у меня б ы л о на пять тысяч... Сто тридцать рублей у меня зарплата и еще прогрессивка. Но у меня два сына, дочь, две снохи, зять — и все работают, и на кусок хлеба с маслом имеют...
— Семен Иванович, напишите мне, пожалуйста, подробно, как все это происходило. — Тихонов передает потерпевшему бумагу.
Я проснулась в четыре утра, хотя ребятишки не собирались начинать ремонт раньше девяти, — да они хорошо если к десяти явятся, Феликс и друг его, будущий инженер-электрик.
— Бабуля, привет, встала уже? — спрашивает Феликс. — Я кофе поставлю, ладно? Надо позавтракать и раскидать работу.
Понтяга, вздохнув, берется за перо. Тихонов набирает номер телефона — ответа очень долго нет. Наконец на том конце берут трубку.
Да, как я не догадалась, они же есть захотят. Но у меня в буфете — только высохший черный хлеб. Феликс меня успокаивает: они все сами купили. Потом появляется еще одна пара, на этот раз молодой человек с девушкой. А через некоторое время их уже шестеро, и они садятся за стол, пьют молоко из пакета, кофе из моих чашечек мейсенского фарфора и колу из банок, распаковывают турецкие лепешки, сыр и салями. Они разламывают хлеб, кладут на него кусочки сыра или колбасы и заглатывают все это, ни разу не воспользовавшись ножом. Правда, я тоже иногда себе такое позволяю. Один из них говорит, что никогда еще так рано не завтракал, а на часах между тем уже одиннадцать. Молодые люди с любопытством оглядываются вокруг.
— Простите, — говорит Тихонов, — нельзя попросить Владимира Константиновича Лыжина?
— А дом весь принадлежит вам? — спрашивает Сузи. — А наверху кто живет?
Мне уже не в первый раз приходится объяснять, что я жильцов у себя не держу, поэтому верхние комнаты нежилые. Студенты смотрят на меня с завистью: да, знаю, они все постоянно ищут себе жилье.
— Нету его! — решительно отвечает женский голос.
— Я здесь живу с тех пор, как вышла замуж, — объясняю я вяло. — Там наверху всего один туалет, ванной вообще нет, и кухни тоже. А сами комнаты крошечные. После моей смерти пусть моя дочка все это снесет и построит новый дом.
— А когда его можно застать?
— Ой, как было бы жалко! — хором произносят они.
— Позвоните ему на работу. Сейчас позвоните...
Наверное, для них это романтика — жить среди осыпающихся стен. Видимо, они полагают, что у меня нет денег на ремонт. Ну, Феликс-то уж, во всяком случае, в курсе, что я от Милочки унаследовала порядочный капиталец, так что жмотничать мне смысла нет. Только на что его тратить? Господи, да много ли мне надо? Регине достанется дом, Феликсу — денежки. Ульрих и Вероника отказались от своей доли наследства в их пользу, у них и так всего хватает.
— Спасибо...
А Семен Иванович Понтяга тем временем заполняет своими показаниями второй лист. При этом потерпевший вздыхает, шмыгает носом и даже иногда приговаривает про себя: «А-шо-такоэ?.. Таки я не мог этого знать...»
— Знаете что, фрау Шваб, — подает голос практичный студент по электрической части, — давайте мы для начала обустроим вам комнату наверху, кровать вашу туда перенесем, еще какие-нибудь вещи, а здесь внизу все вымоем и в порядок приведем. Только, знаете, вам надо быть подальше.
Вот именно этого-то я хотела меньше всего. Но аргумент нашелся и у Феликса.
— Кроме того, ба, — предупредил он, — ты еще не знаешь: мы когда работаем, то дебильник на полную катушку врубаем.
Полковник Шарапов читает какую-то бумагу. Вот он кончил, сделал в левом верхнем углу косую размашистую роспись и сунул бумагу в коричневую панку с тисненой надписью: «На исполнение».
Мне такой прибор неведом, но, судя по тому, как его изобразили с помощью четырех пальцев, это чудище могло быть только магнитолой.
— Ну-с, я вас слушаю, — медленно говорит Шарапов сидящим перед ним Тихонову и Позднякову.
— Товарищ полковник, — начинает Тихонов, — материалами служебного расследования исчерпывающе доказывается, что инспектор Поздняков был отравлен неизвестным преступником с помощью сильного лекарственного препарата. В связи с этим прошу дальнейшее расследование прекратить и разрешить Позднякову приступить к исполнению обязанностей.
Электрика зовут Макс. Толстой отверткой он отклеивает обои, расковыривает штукатурку и добирается до проводки.
Полковник поднимается из-за стола, огибает его и, подойдя к окну, смотрит на улицу... И вдруг резко поворачивается к Тихонову:
— Ни к черту не годится, — заявляет он. — Новый кабель прокладывать надо.
— Все?
— Чего там не годится? Уж на мой-то век должно хватить, — пытаюсь возразить я, но меня никто не слушает, все уставились на хрупкие проволочки в развороченных внутренностях моей стенки.
— Все...
— Отказываю! — Он возвращается на свое место, говорит значительно: — При расследовании любого криминального эпизода органы суда и следствия всегда интересуются судьбою похищенного... — Помолчав, будто невзначай, как о каком-то пустячке, спрашивает: — Чего там у тебя похитили, Андрей Филиппович?
— Не дай бог коротнет, бабуля, пиши пропало, домик вспыхнет как факел, — объясняет Феликс.
— Пистолет «Макаров» и служебное удостоверение.
Макс уверяет, что починит мне это все совсем дешево, вот только проверит предохранители. И, не дожидаясь моего согласия, они с Феликсом выходят из комнаты.
— А денег не взяли? — расспрашивает Шарапов с таким видом, будто впервые вообще услышал об этой истории.
Через пару секунд до меня доходит, что они отправились в подвал. Я начинаю нервничать. Может, начать громко протестовать? Тогда они, наверное, наконец меня услышат. Да нет, мне, конечно, неохота гореть как ведьма на костре, но я не хочу, чтобы посторонние шныряли по моему дому, иначе просто пригласила бы настоящих рабочих. Мне и нужно-то всего-навсего гостиную, кухню и спальню в порядок привести.
— Никак нет! Денег не взяли...
— Безнадежно, — сообщает Макс, вернувшись, — все перепутано, опаснее некуда, я за такое не отвечаю.
— Много было денег с собой?
Феликс, умница, видит мое перекошенное лицо и приходит на помощь:
— Рубля два, — говорит Поздняков, отирая со лба пот.
— Ну, Макс, это уж ты загнул, — вступается он, — у бабушки в жизни не было никаких коротких замыканий.
— Ну, слава богу! — вздыхает с облегчением полковник. — Хоть деньги в целости остались... А вот что с пистолетом и удостоверением делать, прямо ума не приложу. У тебя, Тихонов, на этот счет никаких умных соображений не имеется?..
И, хотя это, к сожалению, неправда, я энергично киваю.
Тихонову остается промолчать, так как вопрос явно риторический.
Наконец Феликс с другом уезжают за краской, обоями и двумя ящиками пива и лимонада. Остальные четверо перетаскивают мебель из гостиной в спальню, стараясь при этом не перегородить дорогу к моей кровати. Хульду в качалке пересаживают ко мне на кухню.
— А то давай, — продолжает полковник, — расследование в отношении Позднякова прекратим, выпишу я сейчас ему записочки в оружейный склад и в управление кадров, и зашагает он отсюда гоголем, как настоящий инспектор, с пистолетом и удостоверением, а не как мокрая безоружная курица!..
— Я... я... я... никогда!.. — начинает прорываться из Позднякова, и мука невероятная написана на его лице.
Сузи, подруга Феликса, ищет ведро для уборки. Взгляд ее падает на Хульду, и она восклицает:
— Ой, какие туфельки! С ума сойти! Можно мне примерить?
Полковник стремительно приближается к инспектору:
К счастью, они ей совсем малы. Сузи не верится, что это мой папуля собственноручно смастерил такие. Изучает ли она, как и Феликс, машиностроение, интересуюсь я, сейчас ведь женщинам любые профессии доступны?
— Давай-давай, Поздняков, скажи, что ты думаешь по этому поводу! А то молчишь! Мне ведь и неизвестно, может быть, ты считаешь, что я не прав, чиню тут над тобой, несчастным, суд и расправу, когда ты мне и слова сказать не можешь!..
Нет, она архитектор.
— А-а-а! — с хрипом выдохнул Поздняков и обреченно махнул рукой.
— А когда построили этот дом? В тридцатые годы? Значит, во времена «Третьего рейха». Угу… — уточняет она.
Полковник возвращается за свой стол:
Любопытство написано у нее на лице, и я, не дожидаясь ее вопросов, объясняю, что сама лично в партии не состояла и почетный орден матери-героини мне тоже не вручали. О нацистах в нашей семье я не распространяюсь.
— На фронте войсковая часть за утерю Знамени и оружия подвергалась расформированию. Твое удостоверение, Поздняков, — это частица Красного знамени милиции, это знамя отдельной боевой единицы, название которой — сотрудник советской милиции. Властью рабочих и крестьян тебе дано это маленькое знамя и вместе с ним права, ни с чем не сравнимые. Ни с чем! Понял? И сейчас эти права преступники используют против тех, кого ты защищать должен! Под твоим знаменем и с твоим оружием в руках! И уж, прости меня великодушно, запасных знамен у меня нет и лишнего оружия не валяется...
— Что же мне делать-то теперь? — беспомощно спрашивает Поздняков.
Сузи смеется:
— Преступников поймать! В бою вернуть свою честь и оружие! — Шарапов подходит к сейфу, вынимает из кармана кожаный мешочек с ключами, находит нужный, вставляет в прорезь... — Вот Тихонов берет тебя на поруки, так сказать, на свою ответственность... Ты подумай, чем он рискует... — Замок звякнул, отворилась полуметровой толщины дверь, и Шарапов достает с нижней полки какой-то сверток, кладет его на стол, запирает шкаф снова. — Только как же нам быть с оружием, если Тихонов тебя подключит к операции?
Поздняков глотнул слюну и сипло сказал:
— Феликс мне так много о вас рассказывал. Вы, я знаю, стали звездой пацифистских митингов!
— Да только бы нам выйти на них с товарищем капитаном Тихоновым... Я их голыми руками пополам разорву... — И руки его сцепились такой мертвой хваткой, что было ясно — действительно разорвет пополам...
— Вот это ты мне удружил, Поздняков! — усмехнулся Шарапов. — Мне ко всем делам не хватает только, чтобы преступники застрелили безоружного милиционера из его же служебного оружия. Успокоил! — Он разворачивает сверток — и внутри него оказывается видавшая виды кобура револьвера типа наган, давно уже снятого с вооружения. — Безоружным пустить тебя против заведомо вооруженных преступников я не могу, — говорит Шарапов. — А выдать тебе новый табельный пистолет не имею права. Да и, честно говоря, не хочу... — Говоря это, он точными, уверенными движениями расстегнул кобуру, вынул револьвер, когда-то черный, а теперь уже пообтершийся до стального блеска, покрутил барабан, пересчитал патроны. Потом вложил оружие обратно в кобуру, вышел из-за стола, подошел к Позднякову и протянул ее: — На, это — мой собственный. Два года мне на фронте отслужил, да и после, здесь уже, ни разу не подвел. Вернешь мне его, когда свой с честью отберешь... Свободны.
Вот оно как. Внук мой, значит, гордится мной. Я чуть не обняла Сузи.
Поздняков прижимает кобуру к груди, у него появляется желание что-то сказать, объяснить, поблагодарить... Он несколько раз глубоко вздыхает, словно собирается нырнуть или сказать что-то никем не слыханное, но удается ему лишь выдавить из себя отчаянное:
— Э-эх! — И он решительно взмахивает рукой.
— Если бы туфельки были вам впору, я бы их отдала, — говорю я в порыве щедрости.
— Да нет, они мне не лезут. Вот, может, платье?
Тихонов за своим столом, Поздняков за приставным — пьют чай. По лицу участкового бродит блаженная улыбка.
— Эх, увидеть бы мне его только!.. — мечтательно говорит он.
Не сильно церемонясь, Сузи снимает платье с Хульды и, не смущаясь, скидывает одежду с себя. Вот она уже стоит в одних трусиках, а я отворачиваюсь. Когда же вижу на ней мое подростковое платье, просто не могу его не подарить: она в нем очаровательна. А для Хульды у меня найдется еще кое-что симпатичное, поищу после. А потом какая-нибудь другая студенточка захочет примерить и это.
Раздается телефонный звонок. Слышен мужской голос:
Сузи целует меня. Как славно! Я тут же забываю о потере платья и уговариваю себя, что живой барышне оно к лицу несравненно больше, нежели деревянной кукле. Хульда согласна, она кивает, когда мы остаемся одни. И я заворачиваю ее в клетчатую скатерть.
— Мне нужен инспектор Тихонов.
— Я у телефона.
Когда я наконец отправляюсь на боковую, раздается душераздирающая музыка, а потом они еще начинают петь. Макс горланит:
— Ваш номер мне дала жена...
— Я вас слушаю.
— Ой, держись, бабуля! Домик твой не жилец! Феликс, кажется, его ругает. Скоро он появляется около меня.
— Моя фамилия Рамазанов...
— Бабуля, мы на сегодня закругляемся. Ты еще чего-нибудь хочешь?
— Здравствуйте... Григорий Петрович... — подавив изумление, говорит Тихонов.
— Нет, сейчас ничего. Но вот когда Хуго приедет…
— Я хочу сдаться, — говорит Рамазанов. — Но я хочу сдаться именно вам...
— Откуда вы звоните?
— Ты все о своем, все о Хуго, ба! — веселится Феликс. — Все-таки ты какая-то не от мира сего, не знаю, что и подумать…
— Я уже здесь, внизу.
— Брось! Все мы здесь от сего мира! — Я жестко прерываю его.
— Сейчас спускаюсь к вам! — И Тихонов выбегает из кабинета.
Войдя в кабинет, Рамазанов, худой, черный, невысокого роста, бросает взгляд на Позднякова и снимает плащ.
— О\'кей. Так что нам будет угодно?
— Садитесь! — Тихонов указывает ему на стул у стола.
— Когда Хуго приедет, ты нас повезешь на машине в город. Хочу пройтись с ним по старым местам: к Гросен Воог, на Матильдову горку, а может, к замку Кранихштайн…
— Заметано. А как мне твоего кавалера называть, на «вы» или на «ты», «дядюшка» или «господин Хороший»?
— Спасибо, — Рамазанов невесело усмехается. — Я уже и так, считайте, сижу...
— Лучше всего «ты» и «дядюшка Хуго», — отвечаю я. Дверь затворяется, тишина. У рано поседевшей дочки Хуго Хайдемари нет детей. Феликс должен ему страшно понравиться.
— Слушаю вас, Григорий Петрович...
— Насколько я понимаю, вы неплохо информированы о моем... деле... — медленно, с расстановкой начинает Рамазанов. — Я, как мог, старался оттянуть... сегодняшнее утро. И пришел я, чтобы отомстить... этим червям могильным, этим гадам!.. — Он уже не сдерживается, потрясает сжатыми кулаками, лицо его искажено ненавистью. — У них ни совести, ни закона — у сирот вырвать кусок из горла они способны, вдову ограбить!..
5
— Успокойтесь, Григорий Петрович, — говорит ему Тихонов. — Давайте по порядку...
Всю свою жизнь я имела то еще удовольствие жить по соседству с близнецами. Вот и теперь, на старости лет, мне приходится выносить рядом с собой двух молодцов-близнецов. Хульда не понимает, что мне за дело до их имен. Да, в общем, никакого, но здорово иногда так вот взять и всем показать, что память твоя еще работает. А еще хочется удивить симпатичных мальчишек. Вообще-то они меня замечают, только если я вдруг неожиданно произношу: «Привет, Конрадин!» или «Здравствуй, Штефан!» Но сегодня я прочла в газете, что оба молодца сдали все школьные выпускные экзамены, а Конрадина на самом деле всю жизнь звали Константином.