Через полчаса выскобленный франкский рыцарь был первозданно чист и обсыхал на набирающем силу солнце. Стефан чувствовал прилив сил. У него закралась мысль, что грешно так радоваться купанию, но наслаждение пересиливало чувство вины.

Его рослый надзиратель молча взирал с откоса, как скованный по рукам и ногам Сен-Клер тщетно пытается одеться. Наконец Стефан беспомощно протянул к нему руки, красноречиво натянув цепь на запястьях. Тот для видимости постоял, будто взвешивая риск, а затем медленно спустился к нему, доставая ключ из поясного мешочка.

— Куда тебе бежать, — пробурчал он, размыкая оковы. — Но потом, когда оденешься, я застегну их снова, договорились?

Сен-Клер предпочел промолчать и принялся облачаться в предложенные неверным длинные просторные одежды. Он уже успел привыкнуть к таким, поскольку, едва оказавшись в Святой земле, по примеру многих своих товарищей обнаружил явное преимущество одеяний кочевников перед тяжелыми и колючими франкскими костюмами. Замотав на голове бурнус, Стефан распрямился и наконец смог как следует рассмотреть стоявшего перед ним инородца.

Плавные ниспадающие складки кольчуги неверного выгодно подчеркивали его рослость и стройность, сочетаясь с вертикальными линиями доспехов; дополнял картину высокий островерхий шлем. Начищенный стальной нагрудник и кольчужная ткань отливали серебром в лучах утреннего солнца; остальная одежда — хламида под кольчугой и штаны, заправленные в высокие башмаки, — была черной, как, впрочем, и обувь незнакомца, выделанная из мягкой кожи и подбитая толстой подошвой. В такой нипочем бездорожье пустыни. Длинная и также черная спадающая с плеч накидка почти доставала до земли. Вся наружность инородца свидетельствовала не только о его храбрости, но и о богатстве. Сен-Клер нерешительно шагнул к нему.

— Ты янычар? Судя по твоему виду, да. Я, правда, никогда не видел янычаров, поэтому могу только догадываться. Признайся!

Тот дернул щекой, что, видимо, означало улыбку.

— А что ты знаешь о янычарах, Санглар?

Рыцарь молчал, и неверный повторил:

— Нет уж, Санглар, ответь на мой вопрос. Я говорю без угрозы. Что ты знаешь о янычарах? Я бы хотел услышать.

— Что они — доблестнейшие из сирийских воинов, так мне говорили. Их тщательно отбирают и потом из них формируют особые боевые отряды для самого халифа.

Тот слегка склонил голову.

— Верно, верно тебе рассказывали… все так и есть — кроме их хваленой доблести. Аллах не удостоил бы их и взглядом. Они — сунниты.

— Сунниты… А ты — нет? Я правильно тебя понял?

— Я — шиит. Ты знаешь, в чем разница, Санглар?

Сен-Клер опять надолго замолчал, сохраняя бесстрастное выражение лица, чтобы не выдать своих мыслей, а затем неспешно кивнул:

— Немного. В основном то, что в этих краях шиитов — по пальцам пересчитать. Те мусульмане, с которыми я знаком, — все сунниты. Мне также известно, что все вы, шииты Али, — ну, или почти все — недолюбливаете халифов, потому и отзываетесь так пренебрежительно о янычарах.

— Ты меня удивил, Санглар. Я не ожидал от тебя такой осведомленности. В таком случае, сможешь ли ты объяснить, почему мы, шииты, презираем власть халифов?

— Изволь. Вы считаете, что они посягнули на вашу веру, воспользовались своим земным могуществом и титулами, чтобы присвоить себе деяния пророка Мухаммеда, которые, по вашему мнению, этот пророк препоручил своему кузену и пасынку, Али ибн Абу Талибу. Однако я удивляюсь на тебя: ты разъезжаешь в открытую здесь, в землях суннитов, и ничуть не скрываешь, что ты — шиит.

Неверный слушал Сен-Клера, изумленно подняв брови, а затем покачал головой, словно не находя слов от восхищения. Впрочем, он тут же обескуражил Стефана:

— Мы в Сирии, Санглар. Ты успел удалиться от Иерусалима на порядочное расстояние, прежде чем обессилел. Здесь страна шиитов, а суннитов гораздо меньше. Но ты напомнил мне, что нам предстоит долгий путь. Мне придется снова сковать тебя, поэтому прошу тебя не противиться, иначе я просто ударю тебя по голове и надену цепи, пока ты будешь в бесчувствии.

Сен-Клер пристально посмотрел на него, склонив голову набок:

— Есть ли у тебя имя, или я так и буду называть тебя Неверным? Меня, как тебе известно, зовут Сен-Клер.

— Зови меня Гассаном.

— Послушай, Гассан, что я тебе скажу: я пеший, без оружия и доспехов. К тому же мои жизненные силы — вернее, то, что от них осталось, — в совершенном упадке, поэтому я сомневаюсь, что мог бы сбежать от тебя, даже если бы очень захотел.

— У меня есть для тебя конь.

— Чудесно. Я признателен тебе за это, но я не смогу подняться в седло со скованными ногами.

— Ты сядешь в седло, и я скую тебя под брюхом лошади.

— Тоже не годится. Неудобно будет всем: и мне, и тебе, и коню. Согласишься ли ты оставить цепи при себе, если я дам свое благородное слово не пытаться убежать?

— Ты — и благородное слово? Слово христианского ференги?

Сен-Клер поморщился, фыркнул и наконец кивнул:

— Пожалуй, ты прав, и возразить мне нечего. Пусть будет слово не франка-христианина, а воина, которому дорого его доброе имя.

При этом Стефан прогнал воспоминание о том, как сам очутился здесь. К его удивлению, облаченный в черное шиит согласился без дальнейших колебаний:

— Договорились. Так ты обещаешь?

— Можешь не сомневаться.

— Вот и хорошо. Тогда уберем это, откуда взяли.

Гассан принялся засовывать кандалы в дорожную суму. Неожиданно он обернулся и бросил Стефану некий мелкий предмет:

— Это, случайно, не твое?

Сен-Клер перехватил вещицу на лету и в изумлении вытаращил глаза: у него на ладони лежал голубой камешек из подземелий Храмовой горы.

— Где ты это нашел? — тут же спросил он.

— У одного из скотов, которых я подстрелил сегодня ночью. Висело у него на запястье, но я сразу понял, что оно чужое.

Только сейчас Сен-Клеру пришло в голову, что, к стыду своему, он за все утро даже не вспомнил о судьбе своих бывших спасителей. Он огляделся, но нигде не смог обнаружить даже следа их пребывания.

— Где они? Что с ними случилось?

Гассан скривил губы в сардонической улыбке:

— Я случился, Санглар. С ними случился я. Но ты, наверное, хочешь узнать, где они теперь? Сегодня утром я привязал тела к лошадям и оттащил подальше от водоема, в пересохшее русло. Это довольно далеко отсюда, и вонь от их гниющих трупов до пруда не дойдет.

— А кто они, ты знаешь?

— Нет, понятия не имею. Просто кочевники, но не из окрестных земель, а откуда-то издалека. Вчера я попытался поговорить с ними, но не понял ни единого слова из их речей. Чужой язык и чужие люди. Впрочем, они сунниты, так что мир без них не обеднеет. Теперь пора в путь. Ты не против?

— Нет, но мне бы хотелось отыскать свой меч. Эта вещица была привязана к эфесу.

Гассан только покачал головой:

— Я не видел ничего похожего на меч ференги. У этих простаков и оружие было никчемное, жалкие железки. Если бы им попался в руки стоящий клинок, они бы его поберегли. Вероятно, ты отвязал этот камешек еще до того, как потерял меч. Собирайся, пора трогаться.

Сен-Клер еще помялся на месте, озадаченный хитросплетениями недавних событий, приведших голубое украшение обратно к нему, а затем взвалил на плечо увесистую суму с предназначенными для него кандалами и пошел вслед за Гассаном к двум великолепным белым скакунам и кучке верблюдов, привязанных в тени пальмовой рощицы. Гассан укрепил суму и два полных бурдюка с водой на спине одного из верблюдов, и весь караван направился на юг, дальше в пустыню.

СОУЧАСТНИКИ

1127 г.



ГЛАВА 1

Одо, епископ Фонтенблоский, неистовствовал в отнюдь не священническом гневе, меряя шагами Алисину спальню вдоль и поперек и нечленораздельно рыча. Больше всего ему хотелось запрокинуть голову и завыть от ярости. Он столь стремительно ходил взад-вперед, то и дело меняя направление, что шелковый подрясник развевался позади подобно плащу, спереди налипая на нагое тело. Его интимные части болели от Алисиного жестокого с ними обращения, и если совсем недавно Одо ощущал приятное бессилие и насыщение, теперь он страдал от обиды и несправедливого отношения. Эта стерва нагло оскорбила его и оставила мучиться одного — составлять ответ на выдвинутый ею ультиматум. В жару любовных судорог он не заметил, как некто вошел в спальню, и потихоньку вынес всю его верхнюю одежду. Теперь он не сомневался, что похититель — не кто иной, как эта старая карга, шлюха Эсфирь, бывшая нянька Алисы.

Одо ничуть не заботило, что старая сводня могла видеть его в постели с принцессой: он и так знал, что подобная картина для нее привычна. Нет, более всего его взбесило, что она украла его одежду и лишила всякой возможности уйти отсюда. Теперь он всецело зависел от капризов и милостей этой проклятой гарпии — ее хозяйки, находившей столько злорадного удовольствия в его унижениях.

«Одо, — величественно обратилась она к нему, — ты здесь в последний раз. С завтрашнего дня мы с тобой больше не встречаемся… по крайней мере, как сейчас… разве что я передумаю и позову тебя еще разок — тряхнуть стариной. Впрочем, я позабочусь, чтобы ты не скучал без меня. Я, видишь ли, скоро выйду замуж; мой жених — тот, кто просит моей руки, — уже на пути в Заморье. Таким образом, ты и сам понимаешь, что отныне мне придется поберечь репутацию и избавиться от некоторых дурных привычек. А ты, прелесть моя, и есть одна из таких привычек».

Скажите пожалуйста — жених! Кто, интересно? Какой-нибудь французский или итальянский хлыщ. Просит ее руки! Сама-то — блудница, а туда же — замуж собирается!

Одо был так зол, что горло его сжималось, грозя удушьем, и все истеричные, неистовые обвинения и вопросы застревали в нем невысказанными. Кто возьмет ее в жены? Какой мужчина в здравом рассудке захочет этого? Но ответ пришел сам собой: любой человек почтет за великое счастье хотя бы просто претендовать на брак с Алисой де Бурк и навалит перед собой гору трупов, только чтобы взобраться к желанной вершине.

Сегодня, пока он силился свыкнуться с новостью, она сидела и жадно наблюдала за выражением его лица и особенно глаз. Затем принцесса рассмеялась и хлестнула Одо мухобойкой, которой щелкала пронырливых песчаных насекомых.

«Подумай пока, — обратилась она к нему, — посиди немного и все спокойно взвесь. Мне тоже надо поразмыслить; я знаю, чего бы тебе хотелось, и знаю, где это достать. Оставайся здесь, если хочешь, и дождись меня».

И ушла, приставив к двери двух стражей и покинув Одо в совершенном одиночестве. Чтоб прикрыть наготу, у него не было ничего, кроме шелкового подрясника. Такое стерпеть было нельзя.

Он услышал за спиной тихий звук растворяемой двери и порывисто обернулся, готовый задать Алисе словесную взбучку, но она, вскинув руку, предупредила его порыв и жестом подозвала Эсфирь, вошедшую вслед за принцессой. Та безмолвно проследовала за хозяйкой, неся на руке епископскую мантию. Старуха разложила одежду на кресле и разгладила ткань.

— Ну вот, — произнесла Алиса, — не осталось и следа от твоей маленькой оплошности.

Одо открыл было рот, чтоб огрызнуться, но так ничего и не сказал. Да, правда, с ним случилась неприятность; но, если учесть все последующие слова, промах вовсе не был случайным. Смакуя радость встречи после месячного отдаления, он, что и говорить, немного перевозбудился, а чертовка Алиса, вроде бы стремясь угодить ему, нарочно подстроила семяизвержение прямо на бледно-зеленый подол его рясы. Одо сразу же забыл об этом, едва заметив себе, что перед уходом надо бы отмыть пятна, потому что в этот раз принцесса была с ним не просто ласкова — она всецело отдалась ему во власть.

Теперь-то он понимал почему: Алиса хотела отвлечь его, пока эта дряхлая свиноматка утаскивала его одежду, — и все для того, чтобы он не мог безопасно уйти к себе и ждал, пока его отпустят! Меж тем было непонятно, зачем принцессе его удерживать — почему она просто не прогнала его пестовать свою ярость наедине с самим собой? Одо признался себе, что ей удалось растравить его любопытство.

Принцесса же, словно читая его мысли, снова подняла руку, пытаясь утихомирить его гнев, и выслала Эсфирь прочь. Она проследила, чтобы нянька, выйдя из спальни, плотно прикрыла за собой дверь, и только тогда обернулась к распаленному епископу. Трясясь от злобы, с пылающим лицом тот смотрел на нее, сжимая и разжимая кулаки.

— Все дело в опасности, — сказала Алиса. — Тебя возбуждают опасность и риск, правда, Одо?

— Меня… — Не желая показать, насколько он оскорблен, епископ заставил себя говорить медленно и спокойно. — О чем вы спрашиваете, сеньора?

Если Алиса и заметила его поджатые губы и скупость речи, то не подала вида.

— Оденься и сядь, — указала она на кушетку рядом. — Садись и успокойся. Уверяю, ты останешься доволен.

Она молча смотрела, как епископ облачается в мантию. Наконец он тяжело опустился на кушетку, повесив голову, словно строптивый юнец, и Алиса улыбнулась.

— Надеюсь, вы простите мне мое непонимание, сеньора.

— Еще как доволен, вот увидишь. Теперь послушай меня. Прямо перед твоим приходом я получила важное уведомление — действительно очень важное, которому должна была немедленно уделить внимание. Но тут появился ты, и мне не захотелось с тобой расстаться тотчас же.

Она зазывно улыбнулась — столь неожиданно, что на мгновение обезоружила Одо. Он едва не позабыл про тщательно приберегаемую желчь, а Алиса продолжала как ни в чем не бывало, все с той же улыбкой:

— Поэтому я побыла с тобой сколько могла. Но к тому моменту я уже поняла, что, если покину тебя вот так, огорошив известием о моей свадьбе, ты рассердишься и спасешься бегством — запрешься в своем душном особняке, куда мне нельзя прийти, и будешь мучиться в одиночестве, пока не доведешь себя от бешенства до белого каления. Вот потому я и подговорила Эсфирь унести твои вещи. Ты прощаешь меня?

За какую-то минуту она вытянула все клыки из пасти епископского гнева, и ему осталось только беспомощно моргать и морщить лоб.

— И все-таки я не понимаю. Тогда почему ты мне сразу не растолковала, что к чему? Я бы подождал.

— Может, подождал, а может — и нет, а я не хотела, чтобы ты сердился на меня неизвестно где. Я решила — пусть уж лучше лютует здесь, зато потом я вернусь и смогу ему все объяснить. У меня не было времени придумывать что-нибудь этакое или пускаться в иные ухищрения; к тому же я понятия не имела, что услышу от гонца, к которому так спешила.

— И что ты услышала? Кто этот гонец?

Алиса, казалось, не расслышала его вопросов.

— Помнишь, мы однажды с тобой обсуждали кое-что касательно монахов-рыцарей?

— Прекрасно помню, — слегка нахмурился Одо. — Я, признаться, недоумевал, почему ты больше не возвращалась к этому вопросу. С тех пор прошел не один месяц; мы с тобой договорились тогда, что я буду держать рот на замке, а ты тем временем попытаешься каким-либо образом дознаться, чем они там занимаются, у себя в пещере. Ты узнала что-нибудь?

— Ничего существенного, — покачала головой Алиса, — ничего такого, что можно было бы обратить против этих монахов. Зато один из них, самый молодой, заинтересовал меня своими поступками. Его зовут братом Стефаном.

Это имя пощечиной отозвалось в сердце Одо, но он уже управлял своими душевными движениями и не позволил себе выказать ни тени ревности.

— Стефан — это который однажды исчез? Помню, помню, какой грай тогда поднялся. Весь город вверх дном перевернули, с ног сбились, разыскивая его. Потом он вроде нашелся, и еще прикидывался, что память у него отшибло. — Епископ презрительно хохотнул. — Пришел бы он ко мне на исповедь! Я бы пришпорил его память!

— Братия поверила ему, — строго перебила его Алиса. — И это неудивительно. Его старшие наставники, рыцари де Пайен и Сент-Омер, не какие-то простаки. Но потом, около месяца назад, блудный брат исчез снова, и с тех пор его никто не видел.

— А куда он поехал, ты знаешь?

Одо заметил, как сверкнули ее глаза, и понял, что оплошал.

— Прости, я не подумал. Откуда тебе знать…

— Разумеется, неоткуда. Мне неизвестно ни куда он отправился, ни где был все это время. Зато сейчас я могу утверждать, что он уже на пути домой. Едет вместе с одним моим… преданным помощником.

Одо сделал вид, что не заметил нотки колебания в ее голосе. Сам он все сильнее хмурился:

— Откуда же у вас такая осведомленность, сеньора, и почему вас вообще заботит судьба какого-то немытого, запаршивевшего монаха?

Брови принцессы изогнулись, словно она искренне удивлялась недостатку сообразительности у собеседника.

— Все дело не в нем самом, а в его занятиях, разумеется. Как же ты не понимаешь, Одо? Он единственный из всех его товарищей уезжает далеко и надолго — все остальные даже не выходят за пределы конюшен. Когда он исчез во второй раз, я задалась вопросом, где он пребывает в такие периоды. К кому он наведывается, с кем разговаривает? И самое важное, что он, может быть, увозит и привозит обратно, совершая эти поездки?

Она сидела и спокойно изучала выражение лица епископа, пока тот обдумывал ее слова. Наконец Одо выдал свои мысли:

— Значит, ты приставила шпионов, чтобы следить за ним. Так тебя следует понимать?

— Всего одного шпиона… но такого, что ему ведомо, где в пустыне лежит каждая песчинка. Ты его не знаешь — и не узнаешь, а меж тем он выследил этого монаха и везет его обратно.

— Для встречи с тобой?

— Нет, для возвращения в орден. Я же хочу, чтоб ты с ним побеседовал. Я подскажу, о чем спрашивать, и ты попробуешь дознаться, в чем там дело, а потом передашь все сведения мне.

— Но ты сама только что предупредила, что мы больше не увидимся.

— Ах, нет, — покачала головой Алиса, — я предупредила лишь, что наши приятные отношения окончены: я больше не могу компрометировать себя. Теперь это совсем небезопасно, а уж как глупо — слов нет! Не могу же я оставаться невестой влиятельного вельможи и тут же рисковать быть застигнутой врасплох, милуясь с епископом святой Церкви?

Одо молча проглотил упоминание о «влиятельном вельможе», мимоходом задумавшись, кто бы это мог быть, но его тут же затянула едкая пучина раздражения.

— Не помню, чтобы прежде это тебя заботило, — огрызнулся он, злясь на собственную несдержанность и беспомощность своих слов.

— Прежде я не была невестой. А теперь я выхожу замуж за принца Боэмунда Антиохийского.

Ее признание живо утихомирило епископа, выпустив весь пар его негодования. Боэмунд Антиохийский — могущественное и зловещее имя, хотя речь шла, как сообразил Одо, о сыне, а не об отце. Боэмунд Первый еще при жизни приобрел печальную славу, благодаря своей болезненной гордыне, дурному характеру и бесповоротным, замешанным на крови разрешениям любых ситуаций, поэтому священник вовсе не намерен был навлекать на себя неудовольствие его сына, Боэмунда Второго. Он неуверенно откашлялся и поинтересовался, давно ли Алиса узнала о помолвке. Та рассеянно покачала головой, предаваясь каким-то своим мыслям:

— Я услышала о ней всего лишь на днях, но наши отцы дружили, и оказалось, что они сговорили нас, пока мы были еще младенцами.

Одо, отныне решивший соблюдать благоразумие и искренность в отношениях с принцессой, все-таки позволил себе последний жалобный ропот разочарования.

— Ага, — хмыкнул он, — теперь я все понимаю… от меня требуется потихоньку удалиться в тень. И это вся награда за верную службу?

— Нет, за твою верную службу ты получишь вознаграждение сполна. Я уже позаботилась о том, чтобы найти себе достойную замену.

Одо так и застыл с открытым ртом, не находя подходящих слов, а Алиса расхохоталась:

— Ну, вижу, вижу — ты уже вообразил такое, что и выговорить нельзя. Послушай же, а потом реши сам, права ли я. Ты слушаешь?

Он молча кивнул и опустился на край кушетки, а принцесса присела перед ним на корточки, положив руку Одо на колено, и искательно заглянула снизу в его глаза:

— Я уже говорила тебе сегодня, что тебя возбуждают опасность и риск. Ты помнишь?

Епископ неохотно кивнул.

— Еще бы тебе не помнить. Именно поэтому ты так прикипел ко мне… к тому же твое наслаждение не было бы столь острым, будь я постарше. Мне было четырнадцать, когда мы впервые обладали друг другом, не так ли? Четырнадцать, мессир епископ! Вот где кроется настоящее удовольствие и возбуждение: если бы нас застали вместе, если бы мой отец узнал только, что ты развращаешь его дочь, он в тот же день снял бы тебе голову с плеч и не посмотрел бы на твой сан. Разве я не права? Скажи честно!

— А если и права? Не понимаю, чего ты добиваешься, вытягивая у меня это признание?

— Хочу обеспечить тебя новой утешительницей… помоложе меня, но столь же осторожной и, вдобавок, обещающей тебе гораздо больше приключений и опасностей.

Епископ подозрительно сощурился на Алису:

— Кто же она? Я ее знаю? А она меня?

— Да… и нет — вот ответ на твои вопросы!

— Что же это такое? Ты решила дразнить меня своими загадками?

— Ни в коем случае. Помнишь ли ты ночь, когда мы были втроем?

Епископ распрямился. Да, он прекрасно запомнил ту ночь, поскольку единственный раз смог остаться с Алисой до рассвета — и еще потому, что тогда их было трое… Принцесса пригласила для любовных утех молоденькую девушку, почти девочку. Та явилась к ним во мраке и принимала участие во всех безумствах, не произнося при этом ни слова. Когда к утру развратная парочка истощила свои силы, незнакомка так же таинственно исчезла. Он запомнил ее юность и свежесть, маленькие, еще не оформившиеся груди и тело — гибкое и ненасытное, но в то же время упругое и крепенькое, как у уличного сорванца.

Одо с трудом сглотнул и кивнул в ответ на Алисин вопрошающий взгляд.

— Это она и есть. Тебе она понравилась, но ты ее не видел; ты ей тоже понравился, и скоро она узнает тебя поближе.

— Она так юна.

Во рту у Одо так пересохло, что он мог только сипло шептать.

— Еще нет и четырнадцати. Младше меня начинающей, но не менее страстная и гораздо более опытная.

— Откуда же опыт?

— Как откуда — от меня, конечно! — звонким каскадом зазвучал у него в ушах Алисин смех. — Мы с ней очень, очень сдружились.

— И что же… — Одо все еще не мог справиться с дыханием, — в чем же кроются обещанные опасности?

Принцесса посерьезнела:

— Ее зовет Аруна. Она мусульманка, из приличной семьи. Ее отец — шейх Фахр ад-Камиль. Сейчас он чтит закон и ведет себя мирно, но совсем недавно славился крайней жестокостью. Если только он застанет тебя с ней — или даже просто заподозрит, что ты косишься на его дочь, — он подвергнет тебя медленной и мучительной смерти. — Она передернула плечами. — Зато ты насладишься Аруной — свежей, смышленой, красивой, страстной, опытной в любви… Она недовольна своим уделом и предпочла бы жить среди франков, охотно соблюдая их обычаи. Но, как и мне, ей скоро предстоит покориться неизбежному — выйти замуж за того, кого назначит ей отец. Тогда она станет жить в гареме у какого-нибудь дряхлого сарацинского воина, и всем ее развлечениям придет конец. А пока что отец — у нее под каблуком и исполняет все ее пожелания. Он и позволил Аруне проводить почти все время здесь, во дворце со мной, ее лучшей подругой, и она попытается продлить удовольствие настолько, насколько это возможно.

— Как долго я могу на нее рассчитывать?

— Год, а может, и два — время покажет. Но чего тебе еще желать? Молоденькая любовница, умелая и раскованная, жаждущая ласк и утоляющая ласками — она исполнит любые твои фантазии и желания. Хочешь встретиться с ней?

— Да. Когда же?

— Скоро. Я позабочусь. Но ты точно не передумаешь?

— Нет, конечно нет.

— Даже несмотря на то, что ее отец, неотесанный варвар, за это может вспороть тебе мошонку и на твоих же глазах зажарит твои яйца? А потом будет есть их и наблюдать, как его слуги свежуют тебя живьем? Пойдешь ли ты на это ради одного удовольствия обладать и насыщаться молодым упругим телом?

— Я на все согласен. Зачем ты спрашиваешь?

— Отлично.

Алиса встала и хлопнула в ладоши, призывая Иштара, а затем взяла Одо за руку и потихоньку повела к дверям.

— Я вызову тебя, как только появятся первые новости. Ты же пока готовься допросить монаха-рыцаря, брата Стефана сразу, как он вернется в город.

— Когда же это случится?

— Не могу сказать наверняка, — покачала головой принцесса. — Завтра или, может, послезавтра. Знаю только, что сейчас он уже на пути сюда — с моим помощником. А, Иштар! Проводи его святейшество мессира епископа.

ГЛАВА 2

К тому моменту, когда вдали показались стены Иерусалима, Стефан Сен-Клер уже весьма отличался от того человека, которого Гассан вызволил от кочевников. Вместе со своим спасителем он проехал несколько тысяч миль, и большую часть пути, попривыкнув друг к другу, они провели в беседах.

К своему великому удивлению, рыцарь выяснил, что мусульмане, несмотря на свою верность идеям ислама, считают и христиан, и иудеев близкими себе по духу, поскольку поклоняются единому Богу. Этому Стефана никогда не учили. Гассан объединял всех их под именем Народа Книги, нимало не смущаясь, что Книга у всех называлась по-разному, — важно было, что она все-таки существовала, свидетельствуя, что Господь у всех один. Мысль о том, что три вероисповедания взаимосвязаны таким необычным образом, брату ордена Воскрешения в Сионе была в чем-то близка и понятна, хотя благочестивому христианину она, должно быть, показалась бы страшным кощунством.

В числе прочего, Сен-Клер убедился, что сарацинский воин — не только лучший напарник для путешествия в пустыне, но также и кладезь многих достоинств, которых столь явно недоставало его христианским братьям по оружию: достоинства, благородства, чести и врожденного чувства приличия. Наблюдая за поведением Гассана и прислушиваясь к его суждениям, Стефан в конце концов пришел к выводу, что среди последователей Аллаха и его пророка эти качества — в порядке вещей.

Во время их долгого путешествия они касались и религиозных тем. Гассан затратил немало душевных сил, чтобы прояснить для Сен-Клера разницу между мусульманами-шиитами и их суннитскими противниками, в подробностях растолковывая суть расхождений меж этими двумя направлениями в исламе. Сен-Клер с большим интересом выслушивал его объяснения, но вынужден был признаться себе, что они совершенно не трогают его сердце. Задумавшись о причине своего равнодушия и впоследствии вновь вернувшись к этим размышлениям, Стефан понял, что оно проистекает из отношения к исламскому вожаку — пророку Мухаммеду, который, как известно, был обычным человеком. Христианство, напротив, почитало Иисуса — настоящего Сына Бога, Его воплощение.

Осознание этой истины ошеломило молодого рыцаря своей алогичностью и, исходя из его новых убеждений, вопиющей иррациональностью. Разумом он давно принял и утвердился во мнении, что Иисус из Галилеи был просто Иисусом из Галилеи — Человеком, — хоть и невиданных способностей, пусть и избранником судьбы, и, вполне возможно, пророком, как тот же Мухаммед из Мекки спустя шесть столетий после Него. Так говорилось в манускриптах, некогда тщательно проштудированных Стефаном.

Впрочем, более всего Сен-Клера поразило то, что этот таинственный воин в черной одежде и невиданных кольчужных доспехах по всем известным Стефану мерилам заслуживал быть его врагом, тогда как за несколько дней, проведенных бок о бок в пустыне, стал ему ближе и понятнее, чем любой, встреченный рыцарем за все время его ратных скитаний.

Так или иначе, он не был готов к тому, что Гассан, едва вдали встанут стены Иерусалима, осадит коня и велит дальше ехать одному, освобождая Стефана от клятвы не пытаться спастись бегством. Сен-Клер пытался протестовать, но мусульманин только улыбнулся и широким жестом очертил всю свою фигуру, словно желая сказать: «Взгляни на меня — я воин пустыни, сарацин. Я дня не проживу в городе, если послушаюсь тебя».

Рыцарю было нечего возразить на это, поскольку он никоим образом не смог бы защитить Гассана, обеспечить ему даже хилую защиту в случае нападения: первый попавшийся им в Иерусалиме человек немедленно бросился бы на его приятеля. Еще недавно при виде столь странным образом одетого чужака Стефан сам непременно усмотрел бы в нем явную угрозу для франкского королевства и не раздумывая обнажил бы против него меч.

Итак, воинам пришлось распроститься: Гассан поскакал обратно в пустыню, а Сен-Клер направился к Храмовой горе. Пристыженным и удрученным возвращался он к своим собратьям. Однажды ночью они с Гассаном засиделись у костра, сложенного из сухих верблюжьих кизяков, и долго говорили о переживаниях Стефана. Тогда рыцарь и узнал, что едва не прозакладывал свою душу демону отчаяния, чьи происки столь же губительны для мусульман, сколь и для христиан-франков. Еще немного — и Сен-Клер лишился бы всего, что в мире было для него свято. Осознав это, он с готовностью решил возвратиться и покаяться, признав перед всеми свои заблуждения. Единственным сожалением оставалась утрата нового друга, и Стефан искренне подивился бы и, пожалуй, не поверил бы, что много раз проходил — и не раз еще пройдет — мимо жилища Гассана. Даже если бы он столкнулся с сарацином лицом к лицу, ему и в голову бы не пришло, что этот скромный конеторговец и есть тот самый благородный шиитский воин.

* * *

Появление Сен-Клера в конюшнях вызвало почти такое же всеобщее возбуждение, как и в предыдущий раз. Собратья были рады Стефану и не скрывали этого, но, едва вступив под своды знакомой пещеры, он с пронзительной ясностью ощутил, что между ними теперь пролегла пропасть. Очевидно, что монахи находились в полном недоумении, и им не терпелось расспросить, что приключилось с Сен-Клером и где он все это время пропадал, но от него не укрылось и то, что никто не находил подходящих слов и не знал, как с ним теперь обращаться. Ни один из братьев якобы не заметил отсутствия у него оружия; все старательно избегали этой темы, и Стефану такое притворство показалось нелепым, поскольку, если и была в их жизни в Заморье некая главная особенность, то она заключалась в том, что невозможно протянуть в пустыне без оружия даже самую малость. Тем не менее он вернулся целым и невредимым, пробыв на вражеской территории долгое время, без меча и доспехов, и почему-то это никого не удивляло. Позабавившись такому отношению, Сен-Клер вскоре почувствовал неловкость своего положения, а еще через час и вовсе замкнулся в себе, пестуя обиду в возмущенном молчании.

Вечером его призвали для встречи двое старших собратьев — Годфрей Сент-Омер и Гуг де Пайен. Они ждали Стефана в скриптории, расположенном в глубине пещеры. Напрасно Сен-Клер, войдя в залу, пытался хоть что-либо прочесть на лицах наставников: оба монаха позаботились стереть с них любое выражение.

Беседа была натянутой и односторонней, пока Стефану вдруг не пришло на ум, что из-за невысказанного стыда он ведет себя как высокомерный упрямец и что его гордыня не поддается ни объяснению, ни оправданию. Он понял, что у людей, сидящих перед ним, нет в душе иного желания, как постараться для его же пользы, — в этом Стефан ничуть не сомневался. Они не осуждали его и не доискивались свидетельств его нравственного падения, подобно священникам. Не были они и исповедниками, требующими покаяться в грехах. Старшие монахи были рыцарями, привыкшими прямо, без обиняков выяснять отношения с такими же, как они, воинами. В довершение всего, они были его братьями по ордену Воскрешения, искренне заботившимися об его физическом и душевном здоровье и всецело доверяющими ему как человеку чести. Связавшая их воедино клятва предполагала, что, в каком бы духовном тупике ни оказался один из них, выход из него он будет искать не только не в ущерб себе, но и без урона для всего ордена.

Когда Сент-Омер, видя, что на очередной его вопрос, как и на все предыдущие, не последовало никакого ответа, сделал очередную попытку обратиться к Стефану, тот остановил его взмахом руки и приступил к подробному изложению происшедших с ним за последнее время событий. Начал он с самого момента находки голубого камня, скрыв лишь имя женщины, узнанной им во снах и повлекшей за собой всю цепь его приключений. Больше ничего он не утаил, не делая секрета из собственной уверенности в нарушении всех трех обетов, отчего и отправился в пустыню в поисках гибели, надеясь, что мученическая смерть искупит его грехи. Стефан рассказал, как попал в плен и как его спас, а потом привез сюда шиит Гассан.

Сент-Омер, даже не подозревавший о странных снах собрата и о его противоборстве суккубу, слушал Стефана, разинув рот и хлопая глазами от изумления. Де Пайен, напротив, сохранял полное самообладание. Правда, он тоже сидел молча и казался увлеченным рассказом ничуть не меньше, но по другой причине. Его не удивило признание рыцаря в нарушении обетов и упоминание о женщине, властвовавшей над его снами, как ранее не удивляло невероятно длительное заточение молодого собрата в коридорах Храмовой горы, на которое тот добровольно себя обрек. Обычно Сен-Клер был в числе первых, кто желал нести дозор: он предпочитал вольные патрульные разъезды под открытым небом раскопкам в подземной духоте.

Упоминание о шиитском воине показалось сиру Гугу особенно примечательным, поскольку стоило Сен-Клеру обмолвиться о «друге», пославшем сарацина на поиски монаха, как тут же перед мысленным взором де Пайена встал образ принцессы Алисы: это она при встрече обещала обратиться к одному верному мусульманину, чтобы разыскать пропавшего рыцаря. Он не раз слышал, что у принцессы водятся друзья и помощники среди пустынных кочевников, но ему с большим трудом верилось, что эти взаимоотношения могут заходить столь далеко. Выходило, что власть восемнадцатилетней девушки простиралась далеко за мыслимые пределы, если она могла и смела приказывать такому воину, как Гассан, который, по описаниям, был превыше всяческих похвал.

И тем не менее Сен-Клер ясно дал понять, что некий друг распорядился найти его. Никто другой на ум Гугу так и не явился, но о своих догадках он не обмолвился Стефану ни словом и лишь для порядка поинтересовался у него, кто бы мог быть этой таинственной личностью. Получив в ответ лишь немое покачивание головой, он прекратил дальнейшие расспросы на сей счет.

Когда рыцарь закончил свое повествование, его наставники некоторое время обдумывали сказанное, изучающе разглядывая блудного собрата. Наконец заговорил Гуг де Пайен:

— Что ж, брат Стефан, нам ясно, что ты едва не впал в отчаяние, как ясно и то, что ты с ним справился и его пережил. Это главное. Что же касается твоей совести и сомнений относительно якобы совершенных тобой грехов, я бессилен рассуждать. Единственно, я могу высказать свое мнение: по-моему, ни один из некогда данных обетов ты не нарушил бесповоротно. Выслушав описание твоих злоключений, я усмотрел в них преходящие слабости, возможно, недостаток рассудительности, но ни в коем случае не сознательное неповиновение или ослушание. Разумеется, этот вопрос — не моя вотчина, и я не уполномочен принимать решение. Таким образом, я предлагаю тебе снова обратиться к Вармунду де Пикиньи за разъяснением тонкостей. Этот человек как раз способен наставить тебя на путь истинный и определить, как подойти к твоим затруднениям. Завтра я буду неподалеку от резиденции патриарха и, так и быть, навещу его, чтобы спросить, может ли он принять тебя и когда именно.

— Гуг, патриарх уехал, — едва слышно перебил его Сент-Омер, напоминая собрату известный им обоим факт. — Он вчера отбыл в Антиохию и вернется не ранее чем через месяц. Или ты забыл?

Гуг де Пайен вознес очи горе и молитвенно сложил перед собой руки.

— Боже всемогущий, вот излишнее подтверждение тирании надвигающейся старости. — Он покосился на Сент-Омера и незаметно ему кивнул: — Конечно, не забыл — только потому, что ты напомнил. Мы же его вместе провожали. Да, да, совсем вылетело из головы: столько всего накопилось за последние дни.

Затем Гуг обернулся к Сен-Клеру, недоуменно выслушивающему их препирательства.

— Стало быть, дело может подождать, брат Стефан. Твоя беседа с патриархом подождет. Как только он возвратится, я договорюсь с ним о вашей встрече; эти несколько недель пролетят незаметно. Во всяком случае, скучать тебе не придется, это уж я обещаю. — Поколебавшись, он добавил: — А пока, если случай с той драгоценностью все еще беспокоит тебя — а я вижу, что беспокоит, — его можно с легкостью исправить. Передай камень в сокровищницу брату Годфрею, и не будем больше о нем вспоминать. Вместе с этим избавь свою совесть от чувства вины и пребудь снова с нами, твоими собратьями. Ты проделал долгий путь — расскажи же всем, где ты побывал, какие приключения пережил. Они, может, и не спросят тебя прямо, но послушать не откажутся. Теперь же иди с миром и не мучь себя понапрасну, пока не пройдет месяц и ты не увидишься с Вармундом де Пикиньи.

ГЛАВА 3

Обещание брата Гуга подтвердилось: Стефан и не заметил, как пролетел месяц: он был так занят, что не успевал следить, как бегут дни. Со дня своего возвращения Сен-Клер снова приступил к подземным раскопкам и проводил большую часть времени, усердно трудясь рука об руку со своими собратьями. Оставшиеся от работы часы он посвящал молитве и изучению загадочных чертежей, доставленных из Франции. Теперь они хранились в монастырском скриптории, запертые в особый ларец. Стефан с большим увлечением вникал в хитросплетения изображенных там коридоров, образующих целый лабиринт. Очевидно, что подземные разработки были разветвленными и весьма обширными; тем не менее все, что до сих пор удалось обнаружить монахам внутри горы, совершенно не соответствовало имеющимся у них рисункам.

* * *

Однажды днем Сен-Клер, как водится, корпел над очередной картой. Вдруг прямо у него над ухом раздался чей-то голос: это Гуг де Пайен пришел напомнить ему, что патриарх-архиепископ объявится в Иерусалиме со дня на день и чтобы Стефан был готов явиться к нему в любое время. Сен-Клер кивнул, немного смущенный внезапностью вторжения, но тем не менее поблагодарил магистра, а затем уже вернулся к своим манускриптам.

Через два дня с рассветом он получил приглашение безотлагательно навестить Вармунда: весть принес Андре де Монбар, встретивший патриаршего гонца у самых конюшен. Сен-Клер не удивился, поскольку был предупрежден заранее, и немедленно отправился во дворец архиепископа.

У главных ворот он назвался стражнику, и один из патриарших служек, облаченный в рясу, повел его по бесконечным покоям и коридорам, которых Стефан совершенно не помнил по предыдущим посещениям. Он не придал этому особого значения, допуская, что патриарх может руководствоваться какими угодно причинами при выборе места для аудиенции.

Вместе с провожатым он миновал вход в просторную галерею, которая, как теперь припомнил Сен-Клер, вела в личные покои патриарха: монах узнал ее по великолепной вышивке, украшавшей одну из стен. Однако клирик вел его все дальше, пока оба не оказались в голой комнате с высоким сводом. Пол в ней был выложен плитняком и присыпан камышом. Оконца под самым потолком еле пропускали свет, отчего все помещение казалось каким-то зябким: его интерьер навел Стефана на мысль об Анжу на далеком севере, поскольку разительно отличался от всех виденных им в Заморье покоев. Священник, не отличавшийся особым дружелюбием, указал рыцарю на кресло с высокой спинкой и удалился, оставив Стефана дожидаться в одиночестве.

* * *

По его самым скромным подсчетам, прошло уже с полчаса, и к тому моменту, как тяжелые створки двери распахнулись, Сен-Клер давно отказался от безуспешной борьбы с нарастающим нетерпением.

Он вскочил и обернулся, чтобы поприветствовать архиепископа, но навстречу ему шел вовсе не Вармунд де Пикиньи. Этого человека Стефан запомнил с прошлого раза — патриаршего письмоводителя, чье имя никак не приходило на ум. Рыцарь сдержанно поклонился епископу, ожидая услышать, что патриарха задержали дела и он не сможет прийти побеседовать с ним. Его покоробило, когда священник смерил его злобным, чуть ли не уничтожающим взглядом и жестом велел садиться, не произнеся при этом ни одного вежливого или приветливого слова. Удивившись и не зная, как следует себя вести в таких случаях, Стефан снова опустился в кресло, одной рукой стиснув подлокотник, а другой поправляя на поясе кинжал. Епископ тут же проследовал к другому креслу, стоявшему у стола возле нетопленого камина, где и погрузился в изучение некоего принесенного с собой документа. Опять Сен-Клер сидел и молча ждал, а помощник патриарха все читал со зловещим, как показалось Стефану, прищуром.

Наконец, когда рыцарь уже собрался встать и уйти, негодуя на неподобающее с ним обращение, клирик громко вздохнул и отбросил пергамент, немедленно скатавшийся в свиток. Пощипывая переносицу, он изучающе уставился на посетителя, а потом спросил:

— Стефан Сен-Клер, знаете ли вы, кто перед вами?

Рыцарь поборол желание съязвить в ответ невеже: епископ, какой бы высокий пост он ни занимал, мог, чего доброго, подумать, что устрашил его. Стефан ограничился пожатием плеч:

— Епископ?

— Меня зовут Одо Сен-Флоран, епископ Фонтенблоский, секретарь-письмоводитель его милости Вармунда де Пикиньи, патриарха Иерусалимского.

Вслед за этим священник замолк; Стефану осталось только предполагать, что тот наблюдает, какой эффект возымели его слова. Рыцарь выждал некоторое время с непроницаемым лицом, а потом важно кивнул.

— Ясно.

— Патриарх уполномочил меня расспросить вас от его имени, поскольку в дальнейшем занятость не оставит его милости ни времени, ни возможности лично следить за ходом этого дела.

— Какого дела?

Одо гневно зыркнул на него.

— Вам следует обращаться ко мне «мессир епископ» и говорить только тогда, когда вас спрашивают.

— Так какого же дела, епископ Одо? Я не вполне вас понимаю.

— Вот… — Одо указал на лежащий на столе свиток пергамента, — дела по расследованию.

Сен-Клера обескуражил такой поворот темы, но не в той степени, какой, видимо, ожидал епископ. Рыцарь знал, что ни в чем не провинился — по крайней мере, не совершал ничего, что уполномочило бы Одо Фонтенблоского или любого другого священника, пусть даже самого патриарха, его допрашивать. Покаяние и отпущение грехов — вопрос другой; там священник или епископ является посредником между человеком и Богом, но Стефан никак не заслужил такого с ним обращения. И все же… Неуверенность заставила его прочнее опереться о спинку кресла.

— Что же вы расследуете? Подскажите мне, что бы вам хотелось узнать.

— Дело касается вашего похищения, происшедшего несколько месяцев назад, и более недавнего исчезновения — в текущий месяц. Патриарх обратил внимание, что в ваших объяснениях наставникам ордена по сравнению со сведениями, полученными им из других источников, содержатся некоторые расхождения и неувязки. Сейчас я бы хотел снова услышать всю историю в мельчайших подробностях, чтобы мы вдвоем, то есть я и его милость, вынесли вердикт о вашей правдивости или, наоборот, лживости в освещении этой бессмыслицы.

— Что значит — бессмыслицы? Объяснитесь! — резко перебил его Сен-Клер, и Одо откинулся в кресле, словно получил оплеуху.

— Как вы смеете перебивать меня! Вы наглец! Не забывайте, кто перед вами, и не вынуждайте меня напоминать вам! — Епископ взялся за тяжелый, украшенный каменьями крест, висевший поверх рясы, — знак его сана. — Вот символ моих полномочий. Вам бы лучше не выпускать его из виду — вам, ничтожному монаху из жалкой общины, которая существует всего без году неделя! Итак, я жду, что впредь вы будете оказывать мне подобающее моему сану уважение.

В ответ на эти слова Сен-Клер сдвинулся на край кресла, наклонившись вперед и будто бы невзначай обхватив пальцем рукоятку висевшего на поясе кинжала. Передвинув клинок вперед для лучшего его обозрения, рыцарь спокойно произнес:

— Да, мессир епископ, всем нам время от времени нужны символы. Они напоминают и нам самим, и всем прочим, кто мы в этом мире и от чьего лица говорим.

Стефан увидел, как в выпучившихся глазах епископа промелькнуло беспокойство, но ничего больше не прибавил к сказанному и, тем самым, не перешел никаких границ. Рыцарю нельзя было вменить в вину угрозу или открытую неприязнь — тем не менее свою точку зрения он отстоял. Довольный собой, Стефан продолжил наступление.

— Как я понял из ваших обвинительных речей, епископ Одо, вы намекаете, будто я солгал и патриарху, и своим собратьям. В таком случае я, будучи одновременно и рыцарем, и монахом, могу рассчитывать на двойную привилегию. Я охотно готов обсудить этот вопрос со своими наставниками по ордену и желал бы вторично встретиться с Вармундом де Пикиньи с глазу на глаз.

Наступило долгое молчание. Наконец Одо нашелся:

— Вторично? Вы хотели бы встретиться с патриархом вторично?

— Разумеется. Вы бы в подобном случае высказали то же пожелание. Когда я в прошлый раз встретился с архиепископом по настоянию моего старшего наставника, брата Гуга де Пайена, он милостиво выслушал мои признания по делу, которое ныне, по вашим словам, столь его обеспокоило, но не признал за мной никакой вины. Отпустив мне все грехи, патриарх отправил меня с миром восвояси. Если же его милость желает расспросить меня о том же самом еще раз, я хоть и нахожусь в большом недоумении, но покорюсь его полномочиям. Итак, я готов лично прояснить все недомолвки. — Помолчав, Сен-Клер осторожно спросил: — Вам об этом что-нибудь известно? Разве патриарх вас не предупредил?

Епископу удалось сохранить лицо бесстрастным, но в его глазах явственно читались паника и замешательство. Стефан понял, что тот лжет: какова бы ни была причина этого приглашения, к Вармунду де Пикиньи она отношения не имеет. Очевидно, Одо даже не подозревал, что Сен-Клер знаком с патриархом и уже виделся с ним. Невозможно было представить, что де Пикиньи поручил своему секретарю допросить монаха, не уведомив его о предыдущей беседе, касавшейся, между прочим, той же самой темы. Пока разоблаченный епископ лихорадочно подыскивал слова для спасения пошатнувшегося авторитета, Сен-Клер, самоуверенно развалившись в неудобном кресле и сложив руки на груди, с хмурой враждебностью его разглядывал.

Как видно, Одо не спешил — тем более сказать ему было нечего. Он уже понял, что непростительно оплошал, чем безвозвратно потерял доверие посетителя. Теперь он растерянно искал выход из тупика, но не мог ничего придумать: на любое его предложение наглый монах непременно ответит отказом. Тот и сейчас теребил рукоятку кинжала на поясе, и Одо опасался лишний раз распалять его гнев. Сен-Клер сам избавил собеседника от дальнейших мучений, неожиданно обратившись к нему с отменной учтивостью:

— Предлагаю вам, досточтимый епископ, продолжить нашу беседу. Очевидно, что вы вызвали меня сюда под неким мнимым предлогом, надеясь запугать во время допроса и, тем самым, выпытать некие сведения. Нет нужды отпираться, мессир, ведь это чистая правда. Я понятия не имею, что вас интересует, но, уверяю вас, скрывать мне нечего. Я сгораю от нетерпения прояснить все, что вы хотели узнать, поэтому если вы не против начать сызнова, то давайте приступим.

Одо разглядывал рыцаря сквозь щелки прищуренных глаз. Внутри он весь кипел от гнева, сжимавшего ему горло, но лицо его по-прежнему было спокойным. Епископ уже понял, что ему предлагают некое средство выпутаться из затруднения, но пока не мог сообразить, как им воспользоваться, не в силах выбрать, какое поведение сейчас предпочтительнее. Наконец ему пришло на ум, что Алиса сама лучше всех сможет разгадать эту головоломку. Тогда он покивал, показывая, что принял решение.

— Видите ли… одна дама… — начал он, — знакомая мне дама… Богатая и влиятельная моя покровительница… желала бы встретиться с вами для обсуждения неких взаимовыгодных дел.

— Это невозможно. Я монах, давший обет целомудрия. У меня не может быть взаимовыгодных дел ни с одной из женщин.

Сен-Клер немедленно сообразил, кто эта дама. Он ясно помнил с прошлого визита к патриарху, как Гуг де Пайен на его упоминание о епископе Одо, попавшемся рыцарю в покоях Вармунда, заметил как бы невзначай, что клирика часто видят в компании второй королевской дочери. Стефану тогда показалось, будто под «часто» подразумевалось «очень часто». Так или иначе, пока он не видел необходимости называть имя принцессы. Одо тем временем уже протестующе качал головой.

— Поверьте, брат Стефан, вы напрасно опасаетесь за соблюдение приличий. Дама, о которой идет речь…

— Я прекрасно понимаю, о какой даме идет речь, мессир епископ, но даже принцесса крови не может притязать на нарушение законов Господа. Мне странно, что вы настаиваете на обратном.

За то недолгое время, что длилась их беседа, епископа вторично поразила немота, и Сен-Клер, видя плохо скрытое ошеломление собеседника, признался себе, что тоже допустил оплошность: Одо ведь мог и не знать о его пленении королевской дочерью. Не дав собеседнику опомниться и собраться с мыслями, Стефан живописал ему те несколько случаев, когда невзначай виделся с принцессой на людях, и с невиннейшей улыбкой, столь же фальшивой, что и гримасы на резных деревянных масках, в которых представляли заезжие фигляры, добиравшиеся до Святой земли в летнюю пору, объяснил, почему ему взбрело на ум это вельможное имя. Он напомнил Одо, что тот сам упомянул богатую и влиятельную даму, а рыцарь, с тех пор, как прибыл в Иерусалим, не встречал никого из женщин богаче и влиятельнее ее. Впрочем, присовокупил монах застенчиво, это единственная вельможная дама, с которой ему приходилось видеться после отъезда из Франции, хотя он много путешествовал в ранней юности и потом еще сражался под хоругвями своего сеньора. Стало быть, ни о ком другом он не мог и подумать; соответственно, предположил, что…

Стефан намеренно смутился и замолк, а потом нерешительно забормотал, что искренне не понимает, какая дама по собственной воле захочет беседовать с ним — ничтожным и неумытым монахом-рыцарем.

Епископ сдвинул брови и кивнул, пребывая в счастливом неведении относительно истинных мотивов собеседника: он был слишком поглощен спасением собственного положения, чтобы подозревать в противнике скрытые намерения. Одо нарочно прочистил горло, чтобы придать своему голосу побольше властности, и его речь прозвучала веско и размеренно, напыщенная и оттого еще менее убедительная.

— Я понимаю ваше недоумение, брат Стефан, но, возможно, я смогу облегчить муки вашего разума, уведомив вас, что в желании сей дамы говорить с вами не кроется ничего личного. Напротив, скажу я вам, — принцесса непогрешимо верит в вашу непоколебимую честность и незапятнанность вашей репутации, как и в отсутствие злого умысла.

Сен-Клер оторопело внимал ему, поражаясь находчивости, с какой епископ обернул все дело, отставив все, о чем только что витийствовал, и повернув поток своих речей в противоположном направлении. Рыцарю было очевидно, что клирик, противопоставив собственную образованность недалекости собеседника, не счел нужным наделять того достаточной долей сообразительности, с помощью которой можно отличить ложь от лести. Тем не менее он ничем не выдал своих наблюдений, предоставив прелату возможность преспокойно продолжать:

— Принцесса весьма встревожена вопросами… вернее, сведениями, лишь недавно привлекшими ее внимание. Я не располагаю точными данными об этих сведениях, поэтому не могу их оценивать; я сужу лишь по моим наблюдениям за принцессой. Тем не менее, насколько я наслышан, в пределах конюшен у Храмовой горы происходят странные, необъяснимые вещи. Подозреваю, что в горном основании развернута некая деятельность, хотя не могу даже предположить, какого она рода… Итак, что бы вы там ни затеяли, вы поставили принцессу Алису перед трудноразрешимым и неотложным вопросом. Ее естественное побуждение и, заметьте, дочерний долг велят ей обо всем доложить королю. Тем не менее ее уважение к вашему наставнику, брату Гугу, и к вам лично столь велико, что она не решается немедленно обратиться к своему батюшке, не расспросив предварительно вас. Принцесса отлично понимает, что сообщение такого рода, не подкрепленное доказательствами и, по сути, пока беспочвенное, может навлечь на всю братию вашего ордена неисчислимые беды. Вот почему она облекла властью побеседовать с вами именно меня, предпочитая не беспокоить вас личной с нею встречей. К сожалению, я был мало знаком с подоплекой всего дела, поэтому, как я теперь сам вижу, выбрал совершенно неверную и неподобающую случаю манеру разговора. Признаюсь, что лучше было бы с самого начала открыться вам во всем.

— Да.

Замечание Сен-Клера было столь же сухим, сколь претенциозной была речь епископа.

— Да, да, верно… — Одо замялся, видимо ожидая от собеседника продолжения, но потом торопливо прибавил: — Согласны ли вы прямо сейчас пойти со мной и успокоить высокородную даму?

Сен-Клер, стиснув подбородок ладонью, лихорадочно размышлял. Его встревожило замечание Одо о горном основании. Что-либо другое рыцарь оставил бы без внимания: общеизвестно было, что всем не дают покоя непонятные монахи, обосновавшиеся возле Храмовой горы. Очевидно, что таинственный уклад их жизни привлекал всеобщее внимание, но особое упоминание основания служило поводом для неподдельного беспокойства, и Стефан не мог немедленно решиться на ответные действия.

Встреча с Алисой с глазу на глаз очень бы ему пригодилась — если бы ему дали достаточно времени подготовиться. Все последние дни, проведенные с Гассаном в пустыне, Сен-Клер неотступно думал о принцессе и о ее дальнейшей роли в его жизни. Его больше не мучили прежние сны: с тех пор, как однажды он проснулся и узрел правду, вследствие чего бежал из Иерусалима, ночные происшествия прекратились. Теперь он чувствовал — правда, без особой уверенности, — что мог бы окончательно победить свои страхи, сразившись с Алисой один на один. Впрочем, как не раз с усмешкой повторял он себе все эти дни, уверенности в победе было мало. Тем не менее он осознавал в себе и желание, и возможность попытать силы в последней, решающей схватке с королевской дочерью.

Впрочем, эти мысли были тут же потеснены соображением о нарочитости слов Одо об основании горы, и Сен-Клера переполнило предчувствие близкой опасности, чужого вмешательства и возможной измены. Епископ, упомянув о сокровенной тайне их ордена, словно задел внутри Стефана сторожевые колокольчики, чей беспорядочный перезвон немедленно натолкнул рыцаря на неприятную мысль. Если Алиса, а через нее этот нелепый Одо знают о раскопках под конюшнями, это может значить только одно — что кто-то из их братии выдал им сведения об ордене Воскрешения. Теперь весь свет, того и гляди, узнает об их планах.

Впрочем, сиюминутная паника все же не могла заполонить Сен-Клера настолько, чтобы он хоть на мгновение поверил в умышленное предательство кого-либо из своих собратьев. Возможно, кто-то из них просто проявил неосмотрительность. Никакого другого разумного объяснения Стефан придумать не мог — очевидно, что, несмотря на всю секретность и немыслимые предосторожности, неукоснительно соблюдаемые на протяжении последних семи лет, их деятельность все же стала достоянием общественности. Само слово «основание» достаточно красноречиво указывало на подземный характер всего предприятия.

К удивлению Стефана, выяснение, как и почему это произошло, представлялось ему совершенно ничтожным по сравнению с далеко идущими и катастрофическими последствиями огласки. Заговорщические усилия иерусалимской братии, действующей от имени ордена Воскрешения в Сионе, могли вот-вот пойти прахом, что оказало бы предсказуемое и пагубное воздействие на всю организацию. Разве что…

Сен-Клер заставил себя мысленно собраться — разве что он попытается убедить принцессу Алису и вслед за ней этого ее Одо, что их подозрения беспочвенны. Такая перспектива вызвала в монахе желание застонать: Стефан прекрасно помнил, сколь нелепыми и жалкими были его предыдущие беседы с королевской дочкой. Глупо было даже надеяться на изменение ситуации. Некогда было также бежать за советом к де Пайену и Сент-Омеру: события разворачивались с непредсказуемой быстротой. Впрочем, он все равно не надеялся, что старшие наставники пойдут к принцессе наобум, не выяснив предварительно, какого рода сведениями она располагает и как она их истолковывает. А он, как-никак, не совсем чужд этой вельможной особе, пусть и в самом позорном и унизительном смысле, поэтому, размышлял Стефан с иронической удалью, все-таки есть возможность… некая надежда на чудо… несмотря на совершенное безумие всей затеи… Словом, он мог бы использовать их прежние отношения для устранения или ослабления Алисиных подозрений. Он мог хотя бы отдалить их — на время, нужное де Пайену и Сент-Омеру для разработки контрстратегии, основанной на дознании находчивого Стефана. Стало быть, можно попытаться… Ему придется встретиться с Алисой лицом к лицу и заставить ее отступить — и уже не важно, где к тому моменту окажется он сам и что станется с его новообретенным обетом целомудрия.

Сен-Клер недоверчиво покачал головой при мысли, что его повторный, решающий поединок с женщиной, которая его похитила и обольстила, возможно, обернется самыми важными переговорами за всю историю существования ордена Воскрешения в Сионе.

— Отлично, — наконец вымолвил он. — Проводите меня к принцессе.

ГЛАВА 4

Сен-Клер стоял один в передней и рассеянно озирал огромную вышивку, занимавшую одну из стен. На ней была изображена оленья охота в лесной долине, где-то в заморских христианских землях. Стефану было неуютно и боязно, желудок его бурчал, и едкая желчь поднималась отрыжкой под самое горло. Он давно потерял счет времени и не мог с уверенностью сказать, когда именно Одо привел его в эти покои и скрылся за дверью, отправившись на поиски принцессы Алисы. С тех пор рыцарь успел изучить каждую деталь вышивки — единственной вещи во всей комнате, если не считать нескольких ничем не примечательных предметов обстановки. Он сразу решил, что замысел сего произведения не удался и еще менее успешным было его исполнение, поэтому хоть все еще не сводил с него глаз, но мыслями был далеко.

Стефан не мог упомнить, чтобы раньше его так волновал вопрос чистоты — вернее, ее отсутствия. Подобное соображение вызвало у него серьезную озабоченность, поскольку человек его положения не должен был уделять этому сколько-нибудь серьезного внимания. Воистину, одни его собратья рассматривали телесную чистоту — то есть мытье с целью избавиться от запахов и, тем самым, не докучать окружающим — как слабость едва ли не сродни изнеженности, другие же видели в ней порок, греховное жизнелюбие. В последний раз Сен-Клер мылся у водоема в сирийской пустыне, и то он сделал это только потому, что нашедший его Гассан отказывался одолжить ему свою одежду до тех пор, пока рыцарь не соскребет с себя наросшие на нем за время плена грязь и нечистоты. И хотя это произошло всего с месяц назад, Стефан считал, что ему, как монаху, не пристало мыться чаще, чем два или три раза в год.

Сен-Клер понимал, откуда бралась неловкость: он хорошо помнил, каковы привычки принцессы. Алиса любила купаться и с самого раннего детства не отказывала себе в этом удовольствии. В родительском имении в Эдессе ее обихаживали верные и преданные слуги обоего пола, и, как и следует ожидать в отношении слуг к вельможным младенцам, они преступно разбаловали ее, расточая девочке свои заботы и предоставляя все лучшее из того, что только может быть на земле. Вся челядь разноплеменная, но неизменно мусульманского происхождения. Они-то и привили графской дочке тягу к опрятности, потворствуя ее купаниям в великолепных городских термах, выстроенных римлянами за несколько веков до воцарения в Эдессе Балдуина и не пропавших благодаря стараниям чистоплотных арабов. Так и получилось, что Алиса расцвела, словно душистая роза, посреди мужского зловония, и Сен-Клер, отчетливо помнивший, каково непременное условие ее расположения, понимал, что она не потерпит возле себя такого грязнулю. Даже ее стражники — и те благоухали свежестью.

Из задумчивости его вывел звук открывающихся дверных створок — в передней показался Одо в сопровождении самой принцессы. Она нарочно задержалась в дверях и смерила Сен-Клера надменным взглядом, вопросительно подняв бровь и вздернув подбородок. Ее лицо оставалось непроницаемым. На Алисе было прозрачное одеяние из такой красивой материи, какую Стефану ранее даже видеть не приходилось, — столь воздушной и прозрачной, что она казалась вытканной из тумана. Бледно-лиловый цвет кисеи навеял на рыцаря воспоминание о цветке того же оттенка, виденном неизвестно где и когда. Под мантией проглядывало платье — туника из плотной ярко-розовой ткани.

Принцесса замешкалась всего на мгновение, но Сен-Клеру показалось, что прошла целая вечность. Никакие приветствия не шли на ум, и он почувствовал, что лицо и шея у него начинают краснеть. К счастью, Алиса ничем не выдала, что заметила его замешательство, и избавила гостя от муки заговорить первым.

— Глазам своим не верю! Неужели это и есть тот самый знаменитый брат Стефан! Признаюсь, что, вопреки недоверию, я польщена и очарована. Когда мессир епископ сообщил мне, что вы у нас с визитом, я решила, что это какая-то ошибка, поскольку, если верить слухам, разве что осторожная пустынная лисица более пуглива и неуловима, чем благородный монашествующий рыцарь… впрочем, поговаривают, даже лисица не в силах улизнуть, не оставив следов…

Принцесса обращалась к нему со всей серьезностью, и Стефан понял, что она выговаривает ему за их последнюю встречу на рынке, еще до похищения, когда он ударился в бегство от отчаяния и страха за свое поведение в ее присутствии: ему тогда казалось, что одними своими мыслями он уже пятнает ее честь. Теперь он знал истинное положение вещей и тем не менее зарделся, меж тем как Алиса не дала ему и минуты на роздых:

— Что ж вы не здороваетесь со мной, брат Стефан? Почему не одернете меня со всей суровостью?

Сен-Клер откашлялся, и в этот момент ему на память пришло событие многолетней давности — встреча его кузена Пейна Мондидье со своей нареченной.

— Видеть вас снова, сеньора, для меня наслаждение, — медленно повторил он слова, некогда произнесенные Пейном. — При вас даже самое солнечное утро становится еще светлее.

«Ну вот, — подумал он, отметив, что глаза принцессы расширились от изумления, — оказывается, не так и трудно. Спасибо Мондидье и его медоточивому языку, а еще хвала Господу, что я тогда там случился и запомнил этакую речь».

Не дав Алисе толком опомниться, рыцарь продолжил:

— Епископ Одо предупредил меня, что вы желали говорить со мной, и я немедленно откликнулся.

Принцесса смигнула, но тут же нашлась и кивнула:

— Вижу, вижу, что откликнулись, за что я вам очень признательна. Будьте добры, следуйте за мной.

Она повернулась и быстрыми шажками, горделиво развернув плечи и выпрямив спину, направилась к выходу из передней — в залу, служившую приемной. Одо и Сен-Клер поспешили вслед за ней. Стражник у входа не спускал с них глаз; он распахнул перед принцессой дверь и встал навытяжку, ожидая, пока вся процессия пройдет мимо. На пороге Алиса вдруг задержалась и посмотрела на Одо:

— Благодарю вас, мессир — вы, как всегда, оказали мне неоценимое содействие. Сейчас вас наверняка ждут более важные дела, и я не смею вас дольше задерживать. Вы можете спокойно возвращаться к своим обязанностям, а нам с братом Стефаном есть о чем поговорить.

Епископ кивнул с каменным лицом, и только его напрягшийся подбородок свидетельствовал о том, что Одо, стиснув зубы, весь кипит от гнева. Сен-Клер тут же догадался, что священник собирался присутствовать при их с принцессой беседе, и едва не улыбнулся, осознав, что злорадствует и что Одо, оказывается, в небольшой чести у Алисы.

Когда тот удалился, громко топая с досады, принцесса поманила за собой Сен-Клера и проскользнула в распахнутую стражником дверь. Стефан сглотнул от волнения и, стараясь не отставать, проследовал за ней в шикарно обставленную залу. Ноздри ему щекотал запах Алисиных духов.

Принцесса указала гостю на кресло, и Стефан послушно встал возле, ожидая, пока она займет свое. Алиса улыбнулась и села; тогда Стефан тоже осторожно опустился на сиденье, с облегчением отметив, что теперь их разделяет достаточное расстояние, чтобы ее ароматы не долетали до него. Это соображение немедленно напомнило монаху об его собственном немытом теле, и ему стало ясно, что принцесса отдалилась нарочно — чтобы не страдать от исходящей от него вони.

Некоторое время они сидели молча, рассматривая друг друга. Наконец Алиса слегка откашлялась:

— Я не погрешила против правды, когда выразила удивление по поводу вашего визита, брат Стефан. Я не ожидала, что вы согласитесь прийти сюда.

«Что она хочет этим сказать? — немедленно озадачился рыцарь. — Содержится ли тут скрытый смысл, и если да, то, может, она намекает, что мне должны быть знакомы эти покои?»

Впрочем, принцесса, казалось, не ждала от него никакого ответа, поскольку тут же продолжила все тем же ровным голосом:

— У меня сложилось впечатление, что вы и остальная братия предпочитаете скрытность в вашей жизни и в помыслах.

Понимая, что нужно что-то отвечать, рыцарь изобразил крайнее простодушие и произнес:

— Да, сеньора, мы ведь монахи. Мы дали священный обет отречься от мира и от… всего мирского.

— Вы хотели сказать — и от всех мирян, не правда ли, сир рыцарь? Что ж, примем пока такое объяснение, поскольку ваши обеты ни для кого не секрет. Но братство бедных ратников воинства Христова — не совсем обычный орден, или я ошибаюсь? Монахи, посвятившие себя сражениям и убийству, не похожи на остальных. Для меня, например, отличие разительное.

«Примем пока такое объяснение»? Стефан не знал, как понимать эти слова, но кивнул, с удивлением отметив, что внутренняя дрожь в груди почти утихла.

— Все верно, сеньора. Мы не похожи на остальных, и наша жизнь посвящена другой цели — такой, какой раньше просто не существовало. Она родилась недавно на этой земле.

— И весьма достойная цель, не так ли?

Стефан, чувствуя, что Алиса заманивает его в некую западню, передернул плечами:

— По-видимому, да, раз это признают патриарх-архиепископ и ваш батюшка король.

— Действительно, очень достойно воевать и убивать именем Господа, под Его стягом, вопреки ясно высказанной Господом заповеди «Не убий», и непонятным образом получать скорое прощение.

Сен-Клер коротко кивнул:

— Ваши слова, сеньора, недвусмысленны и язвительны. Но люди, против которых мы сражаемся, — мусульмане-иноверцы — презирают нашего Бога и хотели бы лишить эти земли Его благодати.