Джеймс Алан Гарднер

Джеймс Уайт



Звездный хирург

Пламя и Пыль

1

От переводчика



На самой окраине галактики, где свет редких звездных скоплений едва различим в кромешной космической тьме, располагался Главный госпиталь Двенадцатого сектора. На его трехсот восьмидесяти четырех уровнях были в точности воспроизведены природные условия всех тех планет, что входили в состав Галактической Федерации. Формы жизни на этих планетах были чрезвычайно разнообразными: от созданий, дышавших метаном, через тех, кто дышал кислородом или хлором, и до весьма экзотических существ, которые получали жизненную энергию за счет поглощения и преобразования жесткого излучения. С приближающихся к нему звездолетов госпиталь выглядел этакой громадой, цилиндрической новогодней елкой, ибо тысячи его иллюминаторов сверкали в вечной ночи подобно лампочкам необычайной гирлянды.

Поводом для перевода этой книги послужило увлечение сеттингом Planescape, которое началось с выхода компьютерной ролевой игры Planescape: Torment. Перевод был выполнен с учетом того, что его читателями могут стать и те, кто уже знаком с упомянутыми сеттингом и игрой (на языке оригинала или в локализациях), и люди, впервые о них узнавшие.

Он являлся чудом инженерного мастерства и психологии. За его обеспечение всем необходимым отвечал Корпус Мониторов – если можно так выразиться, дающая и руководящая длань федерального законодательства; администрация госпиталя состояла также из мониторов, однако никаких недоразумений между военными и гражданскими, в отличие от общепринятого мнения, не возникало, как не случалось и серьезных разногласий среди десятитысячного с хвостиком медицинского персонала, объединявшего шестьдесят с лишним форм жизни, причем у всех у них были свои особые повадки, запахи и взгляды на бытие. Пожалуй, единственным общим для всех врачей, вне зависимости от их размера, облика и количества ног, было стремление исцелить больных.



Иными словами, штат госпиталя составляли преданные делу, однако порой довольно-таки легкомысленные существа, проявлявшие поистине фанатическую терпимость ко всем формам разумной жизни, – впрочем, иначе они вряд ли оказались бы в стенах этого почтенного медицинского учреждения. Они гордились тем, что для них не бывало слишком сложных, незначительных или безнадежных случаев. Совета и помощи врачей госпиталя добивались медики всей галактики. Будучи по натуре пацифистами, они, тем не менее, вели непрерывную войну со страданиями и болезнями отдельных индивидуумов или даже целых планет.

Из воспоминаний достопочтенного господина

Но время от времени лечение больной межзвездной культуры, которое предусматривало хирургическое вмешательство для удаления пустивших глубокие корни предрассудков и извращенных этических ценностей, как правило, без согласия или при противодействии пациента, приводило, несмотря на тот самый пацифизм, к столкновениям и сражениям в исконном, так сказать, боевом смысле этих слов.

Бритлина Кэвендиша,

* * *

художника и джентльмена.

Пациент, которого привезли в приемное отделение, представлял собой достаточно крупный образец – весом, прикинул на глаз Конвей, около тысячи фунтов – и сильно напоминал гигантскую, поставленную торчком грушу. От узкой головы отходили пять толстых, похожих на щупальца отростков, могучие мускулы шеи свидетельствовали о змеином, причем вовсе не обязательно медленном, способе передвижения. По состоянию кожи можно было заключить, что кто-то пытался жесткой щеткой содрать с существа его шкуру.

Однако Конвей не удивился и не испугался, шесть лет, проведенных на борту Главного госпиталя, приучили его ко всякому. Он принялся осматривать пациента. Монитор в чине лейтенанта, который сопровождал тележку, доставившую того в приемное отделение, тоже сделал шаг вперед. Стараясь не обращать внимания на то, что ему дышат в спину, Конвей продолжил осмотр.

Под каждым из пяти щупалец существа помещался большой рот. Четыре рта изобиловали зубами, в пятом же находился голосовой аппарат. Сами щупальца демонстрировали высокую степень специализации: три выполняли хватательные движения, на четвертом располагались глаза, а последнее заканчивалось увесистым кулаком с длинным костяным шипом посредине. Голова пациента, начисто лишенная лица как такового, служила, по всей видимости, исключительно вместилищем мозга.

Таковы были результаты наружного осмотра. Конвей повернулся, чтобы взять зонд, и наступил на ногу монитору.

1. Три вспышки пламени

– Скажите, лейтенант, – буркнул он, – вам никогда не говорили, что медицина – не игрушки?

Полдень; ротонда Городского Суда, Сигил, Город Дверей:

Лейтенант покраснел. Румянец, выступивший на его скулах, резко контрастировал с темно-зеленым цветом мундира.



– Этот пациент – преступник, – отчеканил он. – Мы подозреваем, что он убил и съел своего товарища по экипажу. Хотя он в бессознательном состоянии, мне приказано никуда от него не отлучаться. Постараюсь больше не мешать вам, доктор.

Конвей сглотнул, перевел взгляд на внушительный, окровавленный кулак, при помощи которого неведомое существо и его сородичи пробивали, должно быть, себе путь на верхушку древа эволюции, и сказал сухо:

— А, — промолвил кентавр, глядя из-за моего плеча, — я вижу, что вы рисуете.

– Смотрите, лейтенант, не переусердствуйте.

— Угу, — ответил я из-за мольберта.

Используя собственные глаза и портативный рентгеноскоп, Конвей осмотрел пациента снаружи и изнутри, взял несколько образцов, в том числе – кусочки поврежденной кожи, и отослал их в патологию, присовокупив три листка со своими замечаниями, потом выпрямился и почесал в затылке.

Существо было теплокровным, дышало кислородом и обитало в условиях практически стандартных силы тяжести и давления, что, учитывая форму и размеры, определяло его в класс ЭПЛХ. Судя по всему, оно страдало прогрессирующей эпителиомой. Симптомы были настолько очевидны, что, пожалуй, следовало приступать к лечению, не дожидаясь заключения из лаборатории. Однако обычно раковые заболевания кожи обмороками не сопровождаются.

— Бардак и суету, что в этом городе зовутся правосудием, — продолжил кентавр. — Арестанты, ковыляющие в цепях. Сутяги, глядящие друг на друга в ожидании начала процесса. Судьи в шелках, осуждающие нищих в лохмотьях. Конечно, все это богатая почва для художника, способного видеть иронию… или трагедию… или попросту парадоксы жизни. Каков же ваш замысел, молодой человек?

Значит, возможны какие-то осложнения психического характера, а тогда не обойтись без посторонней помощи. Лучше всего подошел бы кто-либо из телепатов, но им крайне редко удается устанавливать контакт с представителем не своей расы. И вообще, телепатия, как выяснилось, крайне ограниченная форма общения. Остается эмпат-ГЛНО, доктор Приликла…

— Замысел? — переспросил я.

Размышления Конвея прервал вежливый кашель лейтенанта.

– Когда вы закончите, доктор, с вами хотел бы побеседовать О\'Мара.

— Что вы задумали отразить в этой картине? Закон, угнетающий слабых? А может, если вы оптимист, закон, который, несмотря на свойственные ему трещины и лазейки, суть величественная абстракция всего лучшего, что мы из себя представляем? Не это ли вы хотите сказать вашей картиной?

Конвей кивнул.

– Вот только решу, кому поручить приглядывать за пациентом, – ухмыльнулся он, – чтобы не спускал с него глаз, как вы с меня.

— Я хочу сказать, что над этим входом слишком много лепнины. Рука уже отваливается ее срисовывать.

Выйдя из приемного отделения, Конвей отыскал медсестру с Земли, очень симпатичную медсестру, – и проинструктировал её. Сначала он собирался приставить к больному тралтана-ФГЛИ, мясистую тушу с шестью ногами, рядом с которым земной слон показался бы хрупким сильфом, но затем подумал, что должен хоть как-то подбодрить обруганного им лейтенанта.

Двадцать минут спустя, сменив три защитных костюма и миновав хлорный отсек, заполненную водой палату АУГЛ и холодильные камеры метановых форм жизни, Конвей предстал перед майором О\'Марой.

Кентавр уставился на меня в недоумении.

Как главный психолог Космического госпиталя, зависшего в черном пространстве на окраине галактики, майор отвечал за душевное здоровье десятитысячного персонала, в который входили разумные существа восьмидесяти семи рас. О\'Мара был одним из основных винтиков административной системы, а вдобавок, по его собственным уверениям, самым доступным руководителем госпиталя. Он частенько провозглашал, что ему безразлично, кто и когда хочет его видеть, но если у тех, кто донимает его своими пустяковыми проблемами, нет к тому веских оснований, пускай они не рассчитывают, что сумеют легко отделаться. К врачам майор относился как к пациентам, и, по общему мнению, именно страх, который О\'Мара наводил на порой весьма обидчивых инопланетян, удерживал их от размолвок и ссор с коллегами. Однако сегодня майор пребывал в почти благодушном настроении.

– В пять минут мы не уложимся, так что садитесь, доктор, – проговорил он, глядя на стоящего у стола Конвея. – Я догадываюсь, вы уже познакомились с нашим каннибалом?

— Эта картина, — пояснил я, — заказана Законником Хэшкаром, главой Городского Суда и фактолом Братства Порядка. Он сказал мне: \"Кэвендиш, друг мой, у кузена моей жены на следующей неделе свадьба. Он, конечно, пень каких мало, но семья есть семья, ты же знаешь. Нужен какой-нибудь подарок, и жена решила, что картина как раз подойдет. Да, в самый раз. Три на пять футов будет то, что надо; и мой совет: поменьше красного — у парня бывают обмороки от волнения. Почему бы тебе не изобразить главный зал Суда? Вид у него вдохновляющий. Как раз, чтобы глядеть на него за завтраком. Да, в самый раз\".

Конвей утвердительно кивнул и сел. Он кратко изложил свои выводы относительно ЭПЛХ, упомянув и о подозрении насчет осложнений психического характера.

— И вы приняли этот заказ? — кентавр был явно ошеломлен. — Вы не плюнули ему в лицо? И не прочли лекцию о чистоте художественных помыслов?

– У вас есть о нём какие-нибудь сведения, кроме, разумеется, каннибализма? – справился он.

— Фактолам лекции не читают, — ответил я. — А если они просят тебя о какой-то там ерунде, надо просто поднимать цену. Вот почему мой список богатых клиентов длиннее, чем у других художников Сигила; я знаю, как иметь с ними дело.

– С гулькин нос, – отозвался О\'Мара. – Его обнаружил патрульный корабль мониторов, он находился на звездолете, который не имел внешних признаков повреждений, но передавал сигналы бедствия. Наверно, нашему приятелю стало плохо, и он понял, что не может сладить с управлением. Больше на борту никого не было, однако, поскольку ЭПЛХ для вас совершенно новый вид, спасательная команда облазила весь звездолет и установила, что на нем имелся ещё один член экипажа. Об этом свидетельствовали записи в дневнике ЭПЛХ, показания индикаторов в шлюзе и прочие подробности, которые нас сейчас не интересуют. Итак, если на борту звездолета было двое существ, если верить дневнику, то жизнь второго оборвали лапы и зубы вашего пациента.

Пару секунд кентавр смотрел на меня, раскрыв рот, а затем в отвращении ретировался. Признаться, если и есть что-то, в чем кентавры могут дать фору, так это в умении ретироваться.

О\'Мара сделал паузу, чтобы перелистать лежавшие у него на коленях бумаги. Конвей пригляделся: похоже, копия судового журнала. По тексту выходило, что жертвой ЭПЛХ стал корабельный врач. Прочитать дальше Конвей не успел – О\'Мара возобновил рассказ.

Я пожал плечами и продолжил переносить завитки лепнины на холст, стараясь не отвлекаться, а уж в Городском Суде, скажу я вам, есть на что отвлечься. Вот, например, рядом, в очереди к двери стоял корнугон, одна из этих кошмарных рептилий из Нижних Планов: девяти футов ростом, с кожистыми крыльями, цепким шипастым хвостом ярда три длиной… попробуйте-ка увидеть такого вблизи. Этот стоически ждал, рассматривая свиток, на котором почти не было текста, лишь ярко-оранжевые рисунки людей и полулюдей, поджариваемых в столбах пламени. Для корнугона такой свиток мог быть чем угодно: от сказки на ночь — до карты меню.

– Нам ничего не известно о его родной планете, мы знаем лишь то, что она находится в другой галактике. То есть, ввиду того, что мы и свою изучили всего на четверть, шансы найти дом ЭПЛХ ничтожны.

– А что иане? – спросил Конвей, – Они нам не помогут?

В очереди за чудовищем столь же спокойно стоял дэва, обитатель Верхних Планов. Это был красивый мужчина, ростом на пару футов выше меня, с янтарной кожей и крыльями размером не меньше, чем у корнугона. Только у дэва крылья были из перьев чистого золота. Да, на одно такое перышко можно провести в городе отличную ночку… Но стоило лишь отвлечься, как я испортил очередной завиток, и мне пришлось исправлять ошибку скипидаром.

Иане принадлежали к цивилизации, которая развилась в соседней галактике, но основала колонию в том же секторе пространства, что приютил госпиталь. Их классификация была ГКНМ: в юности они проходили через стадию куколки и превращались из десятиногих гусениц в очаровательных крылатых существ. Три месяца назад один ианин был у Конвея на излечении. Он давно уже отправился восвояси, но двое врачей ГКНМ, помогавших Конвею в исцелении их сородича, остались в госпитале – подучиться и поучить.

В отличие от корнугона дэва не взял с собой ничего почитать, но это обстоятельство не вынуждало его скучать. Он просто уставился в небо над входом в ротонду, и вскоре его лицо приобрело восторженно-созерцательное выражение… хотя, на мой взгляд, восторгаться там было особенно нечем, поскольку Сигил имеет форму кольца диаметром в несколько миль, и единственное, что вы можете увидеть в небе над зданием Суда, это трущобы Улья. Тем не менее, вид грязных улиц дэва ничуть не тревожил; он даже смог сохранить безмятежность, когда стоящий впереди корнугон, переминаясь с ноги на ногу, смазал его по носу краем крыла.

– Не уверен, – в голосе майора не слышалось и намека на энтузиазм. – Попробуйте, поговорите с ними. А что касается пациента, то настоящие трудности начнутся после того, как вы его вылечите. Понимаете, доктор, все указывает на то, что он совершил деяние, которое любыми известными нам разумными созданиями считается преступным. А потому мониторы, будучи федеральным полицейским формированием, обязаны принять меры. Они обязаны допросить и на основании полученной информации покарать или объявить невиновным. Но как нам быть с этим типом, если мы ничего о нем не знаем?

На мгновение мне захотелось бросить свой архитектурный пейзаж и запечатлеть этот краткий миг: создания небес и ада стоят бок о бок, не замечая друг друга… во всяком случае, стараясь не замечать. Вся эта сцена словно говорила о чем-то. Не знаю, правда, о чем; но разве можно изобразить ангельское и демоническое создания на одной картине так, чтобы не придать ей некий особый смысл?

Отпустить его мы, естественно, не имеем права…

С другой стороны, я не получал заказа на дэва и корнугона. Если я начну писать то, что мне вздумается, кто знает, к чему это приведет? Помянув недобрым словом золотые оковы, я вернулся к работе.

— Картину рисуешь, ага? — произнес гнусавый голос у меня за спиной. — Ты что, и вправду собираешься нарисовать все эти завитки? А нельзя их просто как-нибудь обозначить?

– А почему? – осведомился Конвей. – Почему бы не отослать его в том направлении, откуда он явился, и дать на прощанье, фигурально выражаясь, хороший пинок?

Я обернулся и увидел нескладного мальчишку лет восемнадцати, который сидел на корточках и прищурившись разглядывал мой холст. Он был смуглым, как карамель, а его соломенного цвета волосы не скрывали заостренных ушей. Видимо, один из его родителей был человеком, а другой эльфом; и ни одна из сторон не могла гордиться полученным результатом.

– Проще будет позволить ему умереть, – усмехнулся О\'Мара. – Так мы разом избавимся от всех неприятностей.

— Я тебя знаю? — спросил я, стараясь придать своему голосу как можно более неприязненный тон.

Конвей промолчал. Собеседник прибегнул к нечестному доводу, сознавая, что поступает недозволенным образом. Однако и Конвей и О\'Мара понимали, что никому не удастся убедить мониторов, будто существует определенное различие между исцелением больного и наказанием злоумышленника.

— Иезекия Добродетельный, — ответил паренек, протягивая мне свою костистую руку. Глянув на ящик с красками, он прочел вырезанное на нем имя, — Бритлин Кэвендиш… Рад познакомиться.

– Мне от вас нужно вот что, – подытожил майор. – Разузнайте все, что возможно, о вашем пациенте. Ваше мягкосердечие, вернее – простодушие, сделалось в госпитале притчей во языцех, а потому я не сомневаюсь, что вы с ним столкуетесь и произведете себя в его адвокаты. Это ваши заботы, я ничуть не возражаю, если только вы сумеете выяснить что-либо полезное для нас. Вопросы?

Конвей отрицательно мотнул головой.

— Ты обо мне слышал?

Выждав равно три секунды, О\'Мара произнес:

— Не-а. Но в Сигиле я рад любому знакомству; я ведь здесь всего второй день. А ты принадлежишь к какой-нибудь фракции?

– Надеюсь, вы не собираетесь весь день проторчать в кресле…

Я вздохнул. На моей куртке был ясно виден знак \"пяти чувств\", символ Общества Чувств. Точно такой же знак был на моем перстне и на крышке ящика. Но, очевидно, они ничего не значили для этого юного Простака.

Покинув кабинет главного психолога, Конвей незамедлительно связался с отделением патологии и попросил прислать до обеда отчёт об исследовании образцов кожи, потом пригласил пообедать вместе двух ГКНМ и договорился с Приликлой насчет консультации, после чего отправился в обход по своим палатам.

— Я имею честь быть одним из Сенсатов, — объяснил я. — Мы посвятили себя служению чувствам, при помощи которых пытаемся познать все богатство мультивселенной.

В следующие два часа думать о новоприбывшем пациенте ему было попросту некогда, поскольку помимо пятидесяти трех больных под его началом состояли шестеро врачей самой разной квалификации и множество медсестер; к тому же в этой пестрой компании насчитывалось одиннадцать непохожих друг на друга физиологических типов. Для осмотра инопланетян применялись специальные приборы и инструменты, а когда Конвея сопровождал стажер, чьи физические параметры не соответствовали установленным в той или иной палате давлению и силе тяжести, процедура весьма ощутимо усложнялась.

— О, так мой дядюшка Тоби о вас рассказывал, — воскликнул паренек, и глаза его заблестели от возбуждения. — Вы то и дело проводите отвязные вечеринки, верно?

Но Конвей не пренебрег ни единым пациентом и добросовестно осмотрел даже тех, кто явно выздоравливал, и тех, чье лечение можно было бы доверить стажеру. Он вполне отдавал себе отчёт в том, что подобная практика только загружает его ненужной работой, но здесь, видимо, сказывалось то, что его совсем недавно назначили старшим врачом и он не успел ещё отвыкнуть от привычки справляться с любым делом собственными силами.

— Неверно. Единственная в жизни отвязная вечеринка обычно исчерпывает нужду в подобного рода опыте. После этого мы переходим к занятиям поизысканней.

Закончив обход, Конвей направился в учебный класс, где ему предстояло прочесть лекцию по введению в акушерство группе медсестер ДБЛФ. Мохнатые многоножки, напоминавшие внешне гусениц-переростков, ДБЛФ обитали на планете Келгия, атмосфера которой ничем не отличалась от земной. Значит, скафандр не понадобится, что само по себе просто замечательно; а потом, объяснение столь элементарных вещей келгианкам, которые рожают лишь раз в жизни четверых близнецов, по два того и другого пола, – не требовало от него умственных усилий и позволяло сосредоточиться мыслями на каннибале, что ожидал в приемном отделении.

— Ого. — Судя по всему, парень понятия не имел, что это могут быть за \"занятия\". Но вдруг его лицо прояснилось, и он сунул руку в холщовый мешочек, который сжимал в кулаке.

2

— А свиноягоды ты когда-нибудь пробовал?

— Свиноягоды? — Название заставило меня поморщиться.

Полчаса спустя Конвей сидел вместе с двумя ианами в главной столовой госпиталя – той, которая обслуживала тралтанов, келгиан, землян и прочих теплокровных кислорододышащих, – и поедал неизменный салат. Чересчур уж сильного отвращения к зелени он не испытывал, поскольку ему приходилось употреблять в пищу и куда менее аппетитно выглядевшие кушанья, но вот ветер, который поднимали за обедом его коллеги, действовал ему на нервы.

Он выудил пригоршню коричневых ягод, размером с небольшую виноградину. Ягоды были сморщенные и помятые, словно по ним ходили коваными сапогами.

ГКНМ, обитатели планеты Иа, были крупными крылатыми существами и отдаленно походили на стрекоз. Стержневидные, однако гибкие тела, четыре лапки, манипуляторы, обычные органы чувств и три пары громадных крыльев.

— Я захватил их с собой из дома, — сказал паренек, — с моего родного плана. Я ведь здесь не местный. Они, конечно, не очень свежие, но еще вполне ничего.

Их поведение за столом нельзя было назвать несообразным, если не считать того, что они не сидели, а парили в воздухе. Должно быть, помимо того, что являлось условным рефлексом, поглощение пищи на лету способствовало её усвоению.

С этими словами он закинул одну в рот и бодро разжевал.

Конвей положил на стол лабораторный отчёт и, чтобы не сдуло его, придавил сахарницей.

— Попробуй.

– Из прочитанного мной, – сказал он, – вы можете заключить, что случай крайне прост, даже слишком прост. У пациента не обнаружено и следа болезнетворных бактерий. Симптомы указывают на эпителиому, но откуда тогда бессознательное состояние? Впрочем, быть может, положение прояснится, когда мы узнаем побольше о нем самом и о его планете. Вот почему я котел побеседовать с вами. Нам известно, что он прибыл сюда из вашей галактики. Можете ли вы рассказать мне о нем хотя бы что-нибудь?

— Да, — согласился я, — пожалуй. — Сенсат никогда не откажется от нового опыта, пусть это всего лишь какой-то неизвестный вид чернослива с Прайма. Если окажется, что ягоды также безвкусны, как их название — свиноягоды! — будет хоть над чем посмеяться на очередном ужине с друзьями Сенсатами.

ГКНМ, что парил справа от Конвея, отлетел на несколько дюймов от стола и проговорил в транслятор:

Разумеется, я не мог просто взять и съесть ягоду, как это сделал мальчишка. В таких делах не стоит спешить. Надо немного подержать ее в руке, почувствовать вес, ощутить пальцами ее поверхность, затем вдохнуть запах и насладиться букетом — легким, сладким ароматом с неуловимым, дразнящим оттенком мускуса. И только после этого медленно и нежно надкусить кожицу… и обнаружить, что мерзкая ягода имеет вкус чистой каменной соли.

– Боюсь, что я не до конца освоился с вашей системой классификации, доктор. На что он похож?

Как-то раз я уже отведал каменной соли — это входило в церемонию посвящения в Сенсаты — и как любой из Сенсатов могу вас заверить: одного раза достаточно.

– Прошу прощения, – извинился Конвей и пустился было в описание ЭПЛХ, но быстро остановился и принялся рисовать на обратной стороне лабораторного отчёта. Через пару минут он смог показать ианам своё творение.

С огромным усилием я проглотил ягоду.

Обе стрекозы грохнулись на пол.

— Ну, и как она тебе? — полюбопытствовал Иезекия.

Конвей, который никогда не видел, чтобы ГКНМ перестал есть или летать во время еды, был потрясен.

— Отвратительно.

– Выходит, вы знаете их? – спросил он.

— О… То есть ничего, да? Ведь как говорит дядюшка Тоби: Сенсаты готов познать все, и хорошее, и плохое.

ГКНМ, что находился справа, издал невнятный звук, который транслятор Конвея воспроизвел в виде отрывистого лая – инопланетного эквивалента заикания, а потом выдавил:

— Твой дядюшка просто кладезь премудрости, — процедил я сквозь зубы.

– Да, мы знаем о них, но ни разу не встречали, не имеем представления, где находится их планета, и до сегодняшнего дня сомневались в их существовании. Они… Они боги, доктор.

— Слушай, — оживился он, — как, по-твоему, эти ягоды найдут спрос у Сенсатов? Я бы хотел поговорить с кем-нибудь из ваших главных, чтобы узнать у них, как можно вступить в ваше Общество.

«Чокнулся», – обреченно подумал Конвей. Ему приходилось сталкиваться со спятившими пациентами, и всегда лечение давалось с немалым трудом.

Я чуть не поперхнулся.

– Мой коллега слегка преувеличивает, – подал голос второй ианин.

— Ты решил присоединиться к Сенсатам?

— Дядюшка Тоби считает, что мне надо вступить в какую-нибудь фракцию. В Клетке, говорит, надо иметь друзей. Клетка — это он Сигил так называет. Вот я и гуляю тут, болтаю с народом из разных фракций, чтобы побольше о них узнать. А сюда я пришел, чтобы поговорить с Законниками. А здорово у вас в Сигиле говорят — Законник, а не Законовед, как у нас дома. Я, вообще, обожаю, как тут разговаривают: \"Закрой трепальник, Простак, или я тебя распишу!\". То и дело это слышу. А, кстати, что значит \"распишу\"?

Обычно Конвей не замечал между ними никакой разницы, однако сейчас ему показалось, что в движениях второй стрекозы сквозит этакий цинизм от утомления мирской суетой.

— Еще немного — и узнаешь, — сказал я сквозь зубы.

— Хотя, — не унимался Иезекия, — я что-то не слышал, чтобы ты использовал эти странные здешние выражения. Ты, наверное, тоже не местный?

– Наверно, мне лучше поведать вам то немногое, что нам известно, чем распространяться о досужих домыслах…

Я опустил взгляд на заостренную кисточку в моей руке и задумался: сломается она или нет, если воткнуть ее в глаз этому парню. Спокойно, Бритлин, спокойно. Моя мать была дочерью герцога, все мое детство она учила, чтобы я не разговаривал как уличные недоумки, чтобы речь моя была культурной и изысканной, дабы меня могли принять в лучших аристократических салонах города. Она никогда на меня не давила (\"Конечно, Бритлин, маленький Освальд из соседнего дома — пень, но как сказать это на нормальном языке?\"), но для меня было делом семейной чести придерживаться ее идеалов. И я не собирался слушать подобные оскорбления от какого-то прайма. Я напряг извилины, думая, что бы такого сказать, чтобы отделаться от этого назойливого мальчишки, но прежде, чем смог найти безжалостный ответ, заметил, как в дверях ротонды появились трое стражей Гармониума.

По словам ианина, раса, к которой принадлежал новый пациент, была сравнительно малочисленной, однако полностью подчинила соседнюю галактику своему влиянию. её представители были весьма сведущи в социальных и психологических науках и как отдельные личности обладали невероятно развитым интеллектом. По каким-то причинам они предпочитали одиночество, и не было такого, чтобы на какой-либо планете в один и тот же промежуток времени квартировали двое или больше ЭПЛХ.

Как правило, в присутствии стражей Гармониума в здании Суда нет ничего необычного — в качестве сил правопорядка они по долгу службы часто появляются в Городском Суде. Однако эта группа подозрительно отличалась от всех остальных, и сразу по нескольким признакам.

Они правили теми мирами, в которых появились, применяя метод то пряника, то кнута, – впрочем, последний по истечении столетия или около того оказывался тем же пряником, но в ином обличьи. Они использовали разумных существ, населения целых планет и даже межзвездные культуры для достижения целей, которые ставили сами. Едва цель достигалась, они улетали. По крайней мере такое впечатление о них сложилось у не совсем беспристрастных наблюдателей.

Во-первых, все трое небрежно носили свои серые шейные платки. К повязыванию платков стражи Гармониума относятся очень педантично; когда я писал портрет фактола Сэрина, тот потребовал, чтобы я самым точным образом отобразил все малейшие складочки, каждый изгиб его платка.

Доносившийся из транслятора голос ианина был ровным и лишенным всяких эмоций.

– Легенды утверждают, что их в путешествиях сопровождают товарищи, которые относятся к совершенно другому виду. Прилетев на планету, они постепенно преодолевают недоверие местных жителей и начинают приобретать богатство и власть. Переход к их единоличному правлению осуществляется медленно, но им спешить некуда, поскольку они, разумеется, бессмертны.

Во-вторых, они неправильно шагали. Практически все свое время стражи проводят, патрулируя город; даже зеленые новобранцы очень быстро приобретают ту размеренную походку, которая позволяет им топать весь день, не теряя бдительности, в поисках источников беспорядков. В походке людей, появившихся в ротонде, так и сквозила воинственность. Они не прогуливались — они маршировали.

Вилка Конвея упала на пол. Прошло несколько минут, прежде чем он сумел унять дрожь в руках и справиться с сумятицей в мыслях.

Наконец, от меня, как от Сенсата, не ускользнула еще одна неуместная деталь. Помимо мечей стражи обычно носят при себе крепкие черные дубинки — на тот редкий случай, если их командиру взбредет в голову мысль взять правонарушителя живьем. У этих троих на поясе висело совсем иное оружие — гладкие белые жезлы из слоновой кости. На их поверхности блестели красные крапины, скорее всего это были осколки рубинов.

Среди образовавших Федерацию миров имелись такие, обитатели которых жили достаточно долго, а большинство продвинутых в медицинском отношении культур, включая земную, научилось продлевать срок жизни посредством процедур омоложения. Однако о бессмертии речи и не шло, и до сих пор никто и слыхом не слыхивал о существах, наделенных таким даром. А теперь Конвею подсунули пациента, о котором нужно заботиться, которого следует вылечить и, прежде всего, дотошно расспросить. Правда… Но ГКНМ – врач, а если врач рассуждает о бессмертии, значит, он разумеет не долгожительство.

— Что там такое? — полюбопытствовал Иезекия.

– Вы уверены? – прохрипел Конвей.

— Да вот думаю, не пора ли мне собираться. С завитками можно покончить и завтра.

Ответ ианина растянулся во времени, ибо охватывал множество фактов, теорий и легенд о существах, которые соглашаются править не меньше чем планетами. Хотя однозначного подтверждения Конвей не услышал, он всё же вынужден был признать возможность бессмертия ЭПЛХ.

— Не хочешь попадаться на глаза этим стражам? — шепнул мальчишка, заметив, как я разглядываю вошедших. — Может у тебя есть кое-какие грешки, а эти парни из элитного отряда могут тебя опознать?

— С чего ты взял, что они из элитного? — удивился я.

– Быть может, мне не стоит спрашивать, – проговорил он с запинкой, но скажите, по-вашему, способны ли эти существа на убийства и каннибализм?

— Потому что они первые, у кого вместо дубинок огненные жезлы.

– Нет, – решительно заявил один ианин.

— Это огненные жезлы?

– Ни в коем случае, – поддержал его второй.

Паренек пожал плечами:

Конечно, их голоса из транслятора прозвучали по-механически сухо, но так громко, что все, кто обедал в столовой, подняли головы.

— Дядюшка Тоби рассказывал мне про жезлы и все такое.

Вскоре Конвей остался в одиночестве. Иане попросили разрешения взглянуть на легендарного ЭПЛХ и умчались, преисполненные восторга и благоговейного трепета.

У меня вырвался стон.

«Неплохие они ребята, – подумал Конвей, – вот только салатом чересчур увлекаются». Он отодвинул от себя тарелку с «лакомством для кроликов» и заказал бифштекс с двойным гарниром.

Похоже, денек будет напряженный.

Умный человек тут же сделал бы ноги, потому что три самозваных стража, разгуливающих по зданию Суда с мощным магическим оружием, означают огромные неприятности. С другой стороны, мне не приходилось еще видеть огненный жезл в действии, и если удастся найти укрытие до начала пальбы, я смогу стать свидетелем чего-то действительно стоящего. Если будет крупная заваруха, быть может, позже я даже изображу ее на холсте. Эти проклятые критики уже не обвинят меня в безыдейности, если я точно воспроизведу сцену какого-нибудь ужасного происшествия.

Когда Конвей возвратился в приемное отделение, ГКНМ там уже не было, а пациент пребывал все в том же состоянии. Лейтенант, настойчиво охранявший дежурную медсестру, при появлении Конвея почему-то зарделся.

Конвей кивнул ему, отпустил сестру и принялся было перечитывать лабораторный отчёт, но ему помешал приход доктора Приликлы.

К несчастью, беглый осмотр не выявил никаких надежных укрытий. Хотя Хэшкар нанял меня из-за картины, истинной страстью фактола был гобелен. Став во главе Законников, он покрыл каждый дюйм стен Городского Суда старыми пыльными полотнищами с изображениями различных планов мультивселенной. Акры ветхой ткани вспыхнут как сухое дерево с первым же огненным шаром, выпущенным из жезла… что могло случиться в любую минуту.

Приликла был паукообразным существом класса ГЛНО, которому приходилось постоянно носить на себе устройства ликвидации силы тяжести, поскольку гравитация, привычная для многих других, была для него смертельной. Он снискал всеобщую любовь своей компетентностью в медицинских вопросах и тем, что, будучи эмпатом, просто не мог ни с кем ссориться. Кроме того, он, хотя и обладал парой больших переливчатых крыльев, во время еды сидел за столом, пользовался вилкой и не брезговал спагетти. Короче, Конвею Приликла пришелся весьма и весьма по душе…

Стражи вышли на середину зала и повернулись лицом друг к другу, сделав вид, что обсуждают свои дела; но я знал, что это нужно было для того, чтобы скрыть, как они достают из-за пояса жезлы. Станут ли они стрелять? Или у них на уме более сложный план, например \"Все на пол, гоните деньги!\", а может, они собираются захватить заложников в знак протеста на недавнее повышение налогов? Это было не важно. Я находился в дальнем конце зала, слишком далеко от выхода, чтобы выбраться раньше, чем возникнет пожароопасная ситуация, и в запасе у меня оставалось только одно укрытие.

Конвей кратко описал состояние ЭПЛХ и поделился с Приликлой сведениями, которые почерпнул из рассказа ГКНМ.

– Я знаю, – закончил он, – вам трудно работать, когда больной без сознания, но я надеюсь…

— Быстрее, Иезекия, — скомандовал я, хватая его за загривок. После чего, скрестив пальцы в надежде, что моя идея сработает, я втиснулся вместе с ним в узкое пространство между стеной и корнугоном.

– Мне кажется, доктор, тут какое-то недоразумение, – прервал его эмпат, употребив фразу, смысл которой состоял в том, что Конвей ошибается.

– Пациент в сознании…

— Ты чего тут затеял, пень? — прорычал он, резко к нам обернувшись.

– Назад!

Предупрежденный излучением мыслей Конвея о том, что может сделать с хрупким тельцем Приликлы увесистый кулак на щупальце пациента, и громким окриком, ГЛНО поспешно отскочил. Лейтенант придвинулся ближе. Несколько секунд никто не шевелился. Наконец Конвей взглянул на Приликлу. Открывать рот ему не пришлось.

— Простите, — ответил я, — но вы из Девяти Преисподних, а, значит, огнеупорны.

И в этот самый момент первый огненный шар врезался в спину чудовища.

– Я уловил эмоциональный фон, который исходит лишь от бодрствующего сознания, – сообщил Приликла. – Мыслительные процессы представляются мне замедленными и, учитывая размеры больного, ослабленными. Он излучает чувства страха, беспомощности и смятения, а ещё у него есть какая-то основополагающая цель.

Конвей вздохнул.

* * *

– Выходит, придуривается, – пробормотал себе под нос лейтенант.

Несмотря на то, что корнугон принял на себя большую часть взрыва, на долю секунды вокруг меня брызнули огромные языки пламени, а лицо обожгло раскаленным воздухом. В нескольких шагах от нас моя картина и мольберт были охвачены огнем, через мгновение яркой желтой вспышкой рванул скипидар. Дым окутал все помещение, зал наполнился криками. Но кто знает, сколько сожженных глоток не смогло издать звука, громче предсмертного хрипа?

Тот факт, что пациент притворяется, обеспокоил Конвея куда меньше, чем монитора. В распоряжении врача имелось многочисленное диагностическое оборудование, но он придерживался того мнения, что самый надежный помощник – разговорчивый и желающий помочь пациент. Однако как прикажете заводить разговор то ли с божеством, то ли с чем-то близким к этому?..

Заслонивший нас корнугон не получил ни малейшего ожога; ведь он был выходцем с плана, известного своими пылающими преисподними, и жалкий огненный шар был для него не страшнее комариного укуса. Но взрыв означал нападение, причем неожиданное, так как в момент атаки корнугон смотрел на нас с Иезекией. Демон в ярости вскинул руку с бритвенно-острыми когтями, словно намеревался отхватить от меня кусок плоти… но тут в его маленьких, точно бусинки, черных глазках мелькнула какая-то мысль, и он, неожиданно развернувшись, с размаху полоснул дэва.

– Мы… мы хотим вылечить вас, – проговорил Конвей. – Вы понимаете меня?

Пациент по-прежнему оставался недвижим.

Уж не знаю, действительно ли корнугон посчитал жителя Верхних Планов виновником нападения, или просто воспользовался ситуацией, чтобы разделаться с ненавистным ему созданием. Как бы там ни было, его когти выдрали два пучка перьев из золотых крыльев, а страшный шипастый хвост стегнул дэва по груди, словно плеть. Капли искрящейся золотом крови выступили на разодранной шипами коже.

– Он никак не отреагировал на ваши слова, доктор, – сказал Приликла.

– Но если он в сознании… – Конвей оборвал себя и пожал плечами.

До этого дэва едва ли обращал внимание на то, что творилось вокруг, предаваясь безмятежному созерцанию неба. Конечно, огненный шар спалил у него несколько перьев, поскольку жизнь в райском блаженстве не дает такой же огнеупорности, как пребывание в глубинах ада. И все же дэва не реагировал на происходящее до тех пор, пока корнугон не пустил первую кровь, и тогда он с молниеносной реакцией двинул чудовищу кулаком по морде и нанес великолепный удар пяткой в покрытый чешуей живот.

Корнугон что-то прохрипел и, согнувшись в три погибели, рухнул на колени.

Вооружившись инструментами, он вновь, теперь при содействии Приликлы, осмотрел ЭПЛХ, обращая особое внимание на органы зрения и слуха. Но, несмотря на мигающие огни и немилосердные уколы и щипки, какая-либо реакция, будь то физическая или эмоциональная, отсутствовала. Органы восприятия были, по всей видимости, в полном порядке, однако пациент продолжал игнорировать все внешние стимулы. Физически он был без сознания, не чувствовал ни единого раздражителя, а вот психически – здесь Конвей вынужден был полагаться на утверждения Приликлы.

— Ух ты, — промолвил Иезекия, — а я всегда думал, что ангелы дерутся волшебными мечами.

«Что за сумасшедший полубог, – подумал он. – Вечно О\'Мара подсовывает ему всяких психопатов!»

— Во-первых, — пояснил я, — это не ангел, а дэва. Во-вторых, дэва предпочитают мечам булавы. В-третьих, он не станет молотить корнугона булавой в центре Сигила, если не хочет настоящей войны, из-за которой обе стороны будут выдворены из города. И, наконец, если ты еще не заметил, наше единственное укрытие от огня сейчас валяется на полу.

– Единственное объяснение, какое я могу предложить, – сказал он вслух, – состоит в том, что мозг больного утратил контакт с органами чувств. Причина этого кроется, на мой взгляд, в психическом расстройстве. Мне кажется, пациент нуждается в срочной психиатрической помощи. Однако, – добавил он, – «психам» будет гораздо легче общаться с физически здоровым существом, поэтому нам следует сперва очистить его кожу…

И правда, мы оказались на виду у всего главного зала Суда, а выглядел он ужасно. \"Стражи\", наверное, повернулись спиной друг к другу и одновременно дали залп в разные стороны. Я сразу увидел места, куда угодили смертоносные заряды: повсюду валялись мертвые тела, их обуглившаяся до неузнаваемости плоть была покрыта жуткими красными трещинами. Вдали я заметил нескольких выживших после взрыва… выживших лишь для того, чтобы оттянуть приближение своей смерти. Их кожа сморщилась и сочилась какой-то жидкостью; желеобразная масса стекала из черных пустых глазниц. Кто-то издавал пронзительные, свистящие крики — единственный звук, на которые были способны сожженные огнем гортани. Но большинство жертв просто тихо лежали — подрагивающие в предсмертной агонии клубки искалеченной плоти…

Против той формы эпителиомы, которой страдал пациент, в госпитале было разработано лекарство, и в лабораторном отчёте давалось «добро» на его применение: оно соответствовало метаболизму ЭПЛХ и не должно было вызвать никаких побочных эффектов. Конвей быстро отмерил дозу и ввел её пациенту подкожно. Приликла встал у операционного стола, чтобы воочию узреть одно из чудес медицины: лекарство начинало действовать через считанные секунды после попадания в организм.

От взрывов пострадали все три стены ротонды. Четвертая сторона зала, арка, что открывала выход на улицу, осталась нетронутой, и те, кто еще был на ногах, разом повалили наружу, создавая в панике давку. Невысоких существ, гномов и полуросликов, ожидала участь угодить под ноги толпы, бросившейся вниз по ступеням… не говоря уже про стариков и детей. Когда упадут первые жертвы, часть напиравших сзади споткнется об их растоптанные тела и так же, как они, будет сбита и раздавлена бегущей массой народа.

Прошло десять минут – ничего не случилось.

– Крепкий орешек, – пробормотал Конвей, вводя максимально допустимую дозу.

В центре зала, посреди всеобщего хаоса бесстрастно стояли трое, но даже те, кто не помнил себя от страха, боялись к ним приближаться. Один из самозванцев, что стоял к нам лицом, носил густую бороду, его бесцветные волосы казались почти белыми. Он внимательно следил за дэва, и когда тот повернулся, чтобы разобраться с виновниками разрушений, \"страж\" невозмутимо поднял руку с жезлом.

Почти сразу кожа вокруг места укола потемнела, трещинки на ней исчезли. Темное пятно увеличивалось на глазах, одно из щупалец слабо дернулось.

Корнугон стоял на четвереньках, не представляя для нас никакой защиты. Огненный шар, нацеленный в дэва, мог с легкостью зацепить нас с Иезекией.

– О чем он думает? – поинтересовался Конвей.

Я лишь успел закричать:

— Нет!..

– В общем, о том же самом, – отозвался Приликла, – но последний укол его обеспокоил. Я чувствую, как он принимает… принимает решение…

…и вдруг оказался в заваленном свитками кабинете лицом к лицу с молодой женщиной полуросликом, облаченной в судейские одежды. Она выглядела крайне удивленной, впрочем, как и я сам.

Приликла задрожал с головы до ног – верный признак того, что эмоциональное излучение пациента усилилось. Конвей хотел было спросить ещё о чем-то, но не успел. Послышался треск. ЭПЛХ ворочался под ремнями, которые удерживали его на столе. Два ремня лопнули. Существу удалось высвободить щупальце – то, которое заканчивалось кулаком…

— Ты кто такой? — резко спросила женщина.

Конвей сумел увернуться. Кулак просвистел в доле дюйма от его виска.

Прежде, чем я успел что-либо сказать, Иезекия шагнул из-за моей спины, протягивая руку:

А лейтенанту не повезло: уже на излете кулак врезался ему в плечо. Удар был такой силы, что монитора отшвырнуло к противоположной стене. Приликла, для которого трусость была необходимым условием выживания, не тратил времени даром. Он висел на потолке, надежно вцепившись в него присосками шести своих ног.

— Простите за вторжение, но мы попали в одно пренеприятное положение, и я был вынужден телепортировать нас оттуда.

— Ты умеешь телепортироваться? — я уставился на него с нескрываемым изумлением.

Лежа на полу, Конвей услышал, как лопнули другие ремни. ЭПЛХ размахивал теперь тремя щупальцами. Вскоре он вырвется на волю – и что тогда? Конвей встал на четвереньки, потом собрался и прыгнул на буйствующего пациента. Обхватив руками его тело у оснований щупалец, он постарался закрепиться в таком положении и едва не оглох от рева, раздавшегося изо рта по соседству с его ухом. Транслятор перевел этот рев как: «Помогите! Помогите!» Одновременно щупальце с кулаком на конце обрушилось вниз, и в полу, на том месте, где Конвей находился несколько мгновений назад, появилась трехдюймовая вмятина.

— Конечно, — ответил он. — Научился у дядюшки Тоби.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что вести себя подобным образом – чистой воды безумие, но Конвей знал, что делает. Прильнув к телу ЭПЛХ, он очутился вне досягаемости яростно дергающихся щупалец.

— Ах, ну да, — вздохнул я.

И тут он увидел лейтенанта.

* * *

Тот полулежал-полусидел у дальней стены. Одна его рука была вывернута под неестественным углом, а другая стискивала рукоятку зажатого между коленями пистолета: прищуренный левый глаз словно подмаргивал Конвею, а правый был устремлен на мушку. Конвей закричал, но его крик потонул в реве, который издавал пациент. Конвей со страхом ожидал, что могучее тело под ним вот-вот содрогнется от вонзившихся в него пуль. Парализованный ужасом, он не мог пошевелиться.

И вдруг все кончилось. Пациент перевернулся на бок, обмяк и замолчал.

Как только мы рассказали о нападении, женщина спешно потащила нас через весь зал к кабинету Ее Чести, заслуженного судьи в отставке Уны ДеВэйл. Я не был знаком с ДеВэйл, однако слухи о ее репутации ходили по всему Сигилу — это была решительная пожилая женщина, умудренная опытом и горящая жаждой действия. В отличие от основной массы Законников, предпочитавших практическому опыту знания академические, большую часть жизни Уна ДеВэйл провела, исследуя планы. Возглавляя экспедицию за экспедицией в отдаленные уголки мультивселенной, она всегда возвращалась с уймой древних диковинок. Неудивительно, что когда потребовался кто-то способный справиться с непредвиденной ситуацией, полурослик сразу же побежала к ДеВэйл.

Лейтенант сунул пистолет в кобуру и кое-как поднялся, а Приликла спустился с потолка. Конвей разжал объятия.

— Огненные жезлы? — вскричала судья. — В ротонде?

– Уф, – произнес он, – неужели бы вы стали стрелять? Вы бы прикончили меня.

— Да, Ваша Честь, — ответил я, — туда только что вошли трое…

Лейтенант покачал головой.

– Я хороший стрелок, доктор. Вам можно было не волноваться. А этот… Он как заладил своё «Помогите!» Тут у кого угодно рука дрогнет…

Это было все, что я успел сообщить. Несмотря на седьмой десяток, ДеВэйл действовала с несвойственной для ее возраста стремительностью. Она схватила посох, увитый сверкающими серебряными нитями, и резко вскочила на ноги.

Иезекия метнулся открыть перед ней дверь.

3

— Для нас огромная честь позаботиться о вашей безопасности, мадам, — сказал он.

Минут через двадцать или около того – лейтенант по настоянию Приликлы отправился на перевязку, а Конвей с ГЛНО занялись заменой ремней у операционного стола на более крепкие, – они заметили, что темное пятно на коже пациента пропало. Состояние больного как две капли воды напоминало то, в котором он находился до укола. Судя по всему, максимальная доза лекарства оказала лишь временное воздействие – надо признать, весьма своеобразное. Раньше такого не случалось.

— О своей позаботься, — рявкнула судья и взмахнула посохом над головой. Сияющая арка из ледяных кристалликов возникла перед ней вслед за движением посоха. — Ни один поджигатель не покинет наш Суд безнаказанным, пока я здесь нахожусь, — с этими словами она, словно помолодев лет на сорок, выскочила за дверь. Женщина полурослик махнула нам оставаться на месте и устремилась за ДеВэйл в сторону зала ожидания, что лежал в нескольких дюжинах шагов вниз по коридору.

Задержавшись на секунду, чтобы дождаться полурослика, ДеВэйл стукнула посохом о пол, и глухой звук удара наполнил эхом весь зал. Ковер и пол под ногами судьи растворились в чернильном мраке, подобно окну, открывшемуся в непроглядную ночь. Женщина полурослик бросила взгляд на это окно, посмотрела на ДеВэйл и прыгнула в него, ухватившись за талию Ее Чести. Тьма поглотила их обоих; полурослик была мрачна, ДеВэйл безмолвно, одними губами произносила какое-то заклинание. В тот миг, когда их головы скрылись в черной дыре, окно захлопнулось с глухим урчанием.

С того момента, как к нему присоединился Приликла, Конвей был убежден, что корни заболевания ЭПЛХ – психического характера. Он знал, что расстроенный мозг способен причинить немалый вред телу, в котором помещается. Но этот вред во всех предыдущих случаях является чисто физическим, равно как и исправление его по методе, одобренной и постоянно совершенствуемой отделением патологии. Никакой мозг, вне зависимости от его мощи и серьезности повреждения, не может полностью игнорировать, пренебрегать физическими явлениями. Иначе нарушаются законы мироздания.

Иезекия отпустил дверь, и она плавно закрылась. На его лице было написано изумление. Мои чувства были похожими. Не знаю, на что еще способен посох ДеВэйл, но короткие костяные жезлы \"стражей\" на его фоне смотрелись уже не так впечатляюще. Сенсат во мне лишь вздохнул с огорчением, оттого что не сможет увидеть намечающуюся схватку в ротонде. Но тут я вспомнил вид обуглившейся плоти, страшные стоны уцелевших… и решил, что есть на свете такие вещи, которые лучше не видеть даже Сенсату.

У Конвея было два объяснения всему происшедшему. Либо существо на операционном столе было на деле божеством и потому не обращало внимания на его потуги, либо кто-то кого-то пытается одурачить. В глубине души он был сторонником второй теории, ибо первая шла вразрез с его воззрениями на природу вещей. Ему отчаянно хотелось, чтобы его пациент оставался пациентом с маленькой буквы…

— Не поискать ли нам выход? — предложил я Иезекии. — Сейчас огонь нам может и не грозит, но если начнет гореть здание…

Тем не менее по выходе из приемного покоя Конвей заглянул к капитану Брайсону, капеллану корпуса мониторов, и довольно долго беседовал с ним, не задавая, впрочем, конкретных вопросов. Потом он встретился с полковником Скемптоном, ответственным за материально-техническое обеспечение госпиталя и связь. Конвей попросил у полковника полную копию судового журнала ЭПЛХ – до сих пор ему удалось прочесть только то, что напрямую было связано с предполагаемым убийством. Скемптон любезно согласился переслать копию в каюту Конвея. Далее Конвей побывал в театре АУГЛ, где продемонстрировал некоторые приемы, полезные при оперировании водных форм жизни, после чего провел два часа в отделении патологии и выяснил интересные подробности относительно бессмертия своего больного.

— Погоди-ка, — ответил он, — я только взгляну разок на эти классные штуки.

Что верно то верно, кабинет судьи ДеВэйл был просто напичкан \"классными штуками\": тут был и изысканно расписанный фарфор, и окованные медью сундуки, и мумифицированные твари, свисающие на нитях из-под потолка… дюжины и дюжины странных и диковинных вещей, в большинстве своем, несомненно, магических.

Вернувшись в каюту, он обнаружил на письменном столе кипу документов толщиной чуть ли не в два дюйма. Подумав о положенном ему по расписанию шестичасовом отдыхе и о том, как он его использует, Конвей застонал.

— Не трогай тут ничего! — осадил я Иезекию, который уже тянулся к ручному зеркальцу в медной оправе. — И никуда не заглядывай! Мало ли что может выглянуть из этого зеркала, если в него посмотреть.

Внезапно ему отчётливо представилось, как бы он желал использовать эти шесть часов – посвятить их все толковой и потрясающе красивой медсестре Мэрчисон, за которой он в последнее время ухаживал. Но Мэрчисон была на дежурстве в родильной палате ФГЛИ, а совпадения периодов отдыха ранее, чем через две недели, не ожидалось.

— Да я же его не сломаю, — стал оправдываться Иезекия. Он закрыл глаза, на секунду наморщив лоб, затем открыл их и посмотрел в зеркальце. — Обычное зеркало, — сказал он. — Оно не магическое.

— Откуда ты знаешь?

Быть может при сложившихся обстоятельствах оно и к лучшему, решил Конвей и принялся за чтение.

— Если сосредоточиться, я могу видеть, как все магические вещи начинают как бы светиться. Дядюшка Тоби научил меня, что в любом незнакомом месте надо всегда… — Иезекия вдруг замолчал и резко обернулся к двери. Едва слышным голосом он произнес: — Сюда движется сильный источник магии.

Мониторы, которые обследовали звездолет ЭПЛХ,, предпочли, похоже, не ломать головы над переводом временных единиц пациента в земные и ограничились тем, что установили следующее: многие записи были сделаны несколько столетий назад, а некоторые были занесены в журнал за два с лишним тысячелетия до сегодняшнего дня. Конвей начал с наиболее древних.

— Наверное, это судья ДеВэйл со своим посохом.

Он довольно быстро понял, что журнал представляет собой не столько дневник – замечания личного свойства попадались в нем сравнительно редко, сколько перечень заумных технических сведений. Куски, в которых говорилось об убийстве, он оставил напоследок. Они поражали своей драматичностью.

Парень покачал головой.

— Да нет. — Он снова сосредоточенно наморщил лоб и прошептал: — Прячемся!

«Мой врач изводит меня, – гласил заключительный отрывок, – он убивает меня. Нужно что-то предпринять. Он никудышный врач, раз позволил мне заболеть. Я должен как-то от него избавиться…»

Хотя я не выношу, когда мной командуют Простаки, обеспокоенность на лице Иезекии означала, что сейчас не время для споров. Позади меня стояла напольная вешалка, на крючках которой висело несколько просторных плащей; я спрятался за ней, расправив плащи так, чтобы мое укрытие не выглядело неестественным. Если повезет, ни один из плащей не превратит меня в лягушку. А если совсем повезет, какой-нибудь из них сделает меня невидимым.

Конвей аккуратно положил листок поверх стопки, вздохнул и приготовился принять позицию, более располагающую к творческому мышлению, то есть, закинул ноги на стол и извернулся так, что его голова легла на сиденье кресла.

В своем укрытии я оставил маленькую щелочку, чтобы подсматривать один глазом. Иезекии не было видно, однако я слышал, как он возится где-то поблизости, судя по всему, прячась за грудой сувениров, которые Законница ДеВэйл привезла из своих многочисленных путешествий по планам. Через пару секунд его возня прекратилась, что было как нельзя вовремя, потому что спустя миг послышался скрип отворившейся двери.

«Сущий бред», – подумал он.

На пороге кабинета появились две темные фигуры с взведенными арбалетами. Оглядев комнату, они медленно расслабились.

Составные элементы загадки – по крайней мере большинство из них, были налицо, и требовалось только собрать их воедино. Состояние пациента в госпитале опасений не внушало, но в иных условиях, несомненно, привело бы к его гибели. Рассказ двух иан о расе богоподобных, жадных до власти, но в целом благорасположенных существ и об их товарищах совершенно другого вида, которые всегда сопутствуют им и живут вместе с ними. Эти спутники меняются, потому что они, в отличие от ЭПЛХ, стареют и умирают.

— Я же сказал, — шепнул один. — Я сам видел, как старая бестия рванула отсюда на пару с одним полуросликом. Прямо сквозь пол.

Второй только буркнул в ответ:

Лабораторные отчёты: первый, письменный, который он получил перед обедом, и второй, устный, услышанный от заведующего отделением патологии, диагноста-ФГЛИ Торннастора. По мнению Торннастора, ЭПЛХ нельзя назвать бессмертным в строгом смысле слова, а мнение диагноста лишь немногим отличалось от неоспоримого факта. Однако, хотя теория о бессмертии ЭПЛХ была отвергнута, тесты показали, что его организм регулярно проходил омоложение.

— Ну, и где, ты думаешь, она его хранит?

К тому же было ещё эмоциональное излучение, которое Приликла улавливал до и в ходе неудачной попытки вылечить эпителиому. Приликла утверждал, что пациент излучает страх, беспомощность и смятение. Но, получив второй укол лекарства, ЭПЛХ впал в бешенство, а сила его мысленного излучения была такова, что оно, по словам Приликлы, едва не выжгло мозги маленького эмпата. Разъединить этот «залп» на отдельные эмоции Приликла не смог в основном потому, что его сознание было настроено на прежний, более миролюбивый уровень излучения, однако он согласился с предложением о наличии у пациента нестабильности шизоидного типа.

— Проверь для начала стол.

Конвей вжался в кресло, зажмурил глаза и позволил составным элементам загадки скользнуть на свои места.

С этими словами он вошел в комнату, держа арбалет наготове. В свете масляной лампы, что стояла на столе ДеВэйл, я смог увидеть его черты. Высокий, худой, с заостренными ушами и желтыми кошачьими глазами — это был гитзерай, на вид еще суровей обычного, если такое можно себе представить. В Сигиле проживает довольно большое количество гитзераев, однако, никого из них мне не довелось знать лично. Этот народ гордится своим аскетизмом и не считает нужным тратиться на искусство, поэтому я и гитзераи вращаемся в разных кругах.

Гитзерай направился к столу ДеВэйл, и его спутник вышел на свет. Я судорожно сглотнул, едва не поперхнувшись. Его лицо, во многом похожее на лицо его компаньона, имело ярко желтый оттенок, а глаза были словно из черного мрамора. Если мне не привиделось, он был из народа гит\'янки, ближайших родичей и кровных врагов гитзераев.

Все началось на планете, где ЭПЛХ были доминирующей формой жизни. С течением времени у них развилась цивилизация, которая существенно продвинула медицинскую науку и открыла дорогу в космос. Продолжительность их существования увеличилась настолько, что сравнительно недолговечные существа вроде иан стали воспринимать их как бессмертных. Вполне извинительное заблуждение. Однако ЭПЛХ пришлось заплатить высокую цену: первым, должно быть, пропало стремление к воспроизводству рода, естественное желание смертных индивидов обессмертить свою расу. Затем распалась цивилизация как таковая, оставив после себя кучку межзвездных бродяг-индивидуалистов. А в итоге, когда миновала угроза чисто физического вырождения, наступил черед зашивания сознания.

«Бедные полубоги», – подумай Конвей.

Гитзерай и гит\'янки — и вдруг действуют заодно? Это все равно что фея огня пригласит станцевать менуэт водного элементала. Две расы гитов страшно ненавидят друг друга, и встречи между ними всегда кончаются смертельным исходом. Гитзераи и гит\'янки смогли договориться лишь раз, когда объявили друг другу войну до полного истребления.