Катрин Панколь

Крутые мужики на дороге не валяются

Малышке Пико
~~~

И мне вдруг страшно захотелось сорваться с места и улететь. Был вечер. Я сидела на своей широкой американской постели, тоскливо уставившись в зеркало, которое по замыслу должно было создавать в спальне атмосферу непринужденности и распутства. Замысел, увы, не сработал.

Я пригляделась к девушке в зеркале и поняла: что-то с ней не так. Она сидела и внимательно слушала, что происходит за окном: вот затормозил восьмидесятый автобус, с легким шипением раздвинулись автоматические дверцы, закрылись вновь, автобус поплыл дальше. Она готова была уцепиться за любую мелочь, казалось, ничто, кроме звуков на улице, ее не интересует. «Все, надоело, — сказала я ей. — Надоело упиваться собственным горем, выслушивать слова сострадания, ловить сочувственные взгляды. С меня хватит, я уезжаю».

Его больше нет.

Почему?

Он мне нужен, нужен больше, чем прежде.

Когда Он был жив…

Я всем отравляю жизнь своим страданием. Собака по имени Кид, тяжело дыша, трется о мои колени и смотрит на меня преданным, понимающим взглядом, затуманенным, правда, катарактой. Кид все время путается под ногами. Всюду ходит за мной, дежурит под дверью туалета. Вечером, когда я засыпаю, он прыгает на кровать, и от запаха тухлого мяса у меня тошнота подступает к горлу. Он пыхтит, потягивается, крутится на месте, будто приминая траву на лугу, и наконец со вздохом плюхается на белое покрывало. Спит он чутко: стоит мне всхлипнуть, и он мгновенно вскакивает, а затем начинает выть, да так жалобно, что я пристыженно замолкаю.

Братик Тото, слушая мои стенания, нервно теребил ухо, и в результате на левой мочке (он левша) образовалась бородавка. Сеанс прижигания у дерматолога стоит двести пятьдесят франков, и нет гарантии, что она не вырастет опять, потому что бородавки образуются не сами по себе, они рождаются в голове. Я снова буду рыдать в его присутствии, а он — теребить мочку уха.

От меня сплошной вред. Я всем кругом приношу несчастье.

И вот ведь что ужасно: чем больше я пытаюсь разделить с кем-то свое горе, тем менее оно осязаемо. И Он тоже: расплывается, уходит все дальше и дальше, будто я раздражаю его своей болтовней. Слова — фуфло. Я выбиваюсь из сил, выбираю подходящие выражения, пытаясь справиться с бедой, загнать ее в угол. Тщательно выстраиваю каждую фразу, взвешиваю каждое слово, стараюсь вытравить горе точностью формулировок, а выходит непотребная чушь.

Больше так жить нельзя.

Этим вечером нужное слово явилось само собой. «Нью-Йорк», — произношу я отчетливо, глядя на свое отражение, и мигом вскакиваю с постели. Вот чего мне недоставало. Острых ощущений. Наслаждения, отвращения. Наплыва эмоций. Пора вылезать из берлоги: спячка закончена.

Испытаю себя Нью-Йорком.

Дам себя доконать либо, напротив, воспряну и, стряхнув пыль с одежд, бодро пойду дальше. В ярости поднимусь с колен или в нокауте рухну навзничь. Я полечу завтра. Или послезавтра. Расписание рейсов прочно засело в памяти. Мне не впервой скрываться в Нью-Йорке от себя самой.

В своих чувствах разберусь на месте. Проанализирую ситуацию, как говорит Тютелька, моя подруга. Она любую ситуацию а-на-ли-зи-рует самым тщательным образом. И часто оказывается недалека от истины. В минуты нежности я говорю ей, что, будь я мужчиной, непременно бы на ней женилась. Она никому не давала сбить себя с толку, раскладывала по полочкам разумные доводы и в свои сорок восемь лет осталась одна-одинешенька. Такова судьба тех, кто слишком много думает: неизбежно настает миг, когда повод для рефлексии отпадает сам собой и, обернувшись, великий мыслитель замечает, что никто уже не идет за ним следом.

— И ты рыдаешь, потому что когда-то он сказал: «Поклянись, что умрешь вместе со мной»?

— …

— Ведь это чудовищно! Это просто невероятно!

— Нет! Ты не понимаешь! Он любил меня!

— Да ты подумай хорошенько! Как может отец сказать такое дочери? Если бы он тебя действительно любил, то никогда бы этого не сказал!

Резким движением она поправляет очки в коричневой оправе, вскакивает на ноги (на ней кроссовки от «Монопри»[1] 36-го размера) и, размахивая руками, принимается рассуждать: «Разве это любовь? Любовь — это совершенно другое чувство. Когда любят — отдают другому все без остатка, стараются сделать его счастливым. В этом дебильном мире люди совершенно разучились любить. Все жаждут об-ла-дать. Он хотел поглотить тебя, превратить в ничто, чтобы ты не досталась никому другому. И похоже, ему это удалось. Браво, папочка!»

В эту минуту я ее ненавижу. Всем своим существом. Меня распирает от злобы, которая огненным драконом рвется наружу, обжигая кишки и пищевод. Красные и черные язычки пламени весело пляшут внутри. Еще минута, и кипящая смола негодования превратит мою подругу в кучку пепла. Но в решающий миг я замолкаю. Мне не хватает смелости спорить с Тютелькой.

Он любил меня. На самом деле любил. В этом я не сомневаюсь.

Он любил меня, и Его больше нет.

Мне пора в Нью-Йорк!

Я хочу вновь помериться силами с городом небоскребов, сумасшедших трудоголиков, ржавых такси, дырявого асфальта и вонючего метро. Я объясняю собаке по имени Кид, что придется пожить с Тютелькой и тремя её кошками. Кид слушает меня, печально склонив голову, и тяжело вздыхает. «Тебе понравится, — заискивающе обещаю я, — там сад и яблоневые деревья. Будешь катать яблоки по зеленой траве, каждую субботу лакомиться рагу из белого мяса, а если тебе не хватит твоей порции, всегда можно стянуть у кошек, они тебе слова не скажут…» Кид тоскливо смотрит на мой чемодан и снова вздыхает. Он понимает, что спорить бесполезно, последнее слово все равно останется за мной.

Я лечу в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке я всегда селюсь на Манхэттене, у Бонни Мэйлер. Я брожу по улицам и судорожно пытаюсь ухватиться за какую-нибудь деталь, чтобы снова почувствовать вкус к жизни: невольно улыбнуться, вскрикнуть от неожиданности или (начнем с малого) хотя бы просто взглянуть на мир широко раскрытыми глазами, отвлечься от самой себя. Я изо всех сил пытаюсь смотреть по сторонам, но ничего не вижу за пеленой слез.

Ну почему Он ушел?

Почему Он ушел именно теперь, когда мы наконец помирились?

Я иду по направлению к любимому бару. Он находится на минус втором этаже «Блумингдэйла», слева, сразу после отдела трусиков. Называется Forty Carrots[2]. Просто так не найдешь — это место надо знать. С виду нечто вроде безалкогольного кафе. Обессилевшие от шопинга жительницы Нью-Йорка из последних сил доползают сюда и плюхаются на сиденья у барной стойки. На стенах — сплошные морковки и табличка: «No fat. No preservative. Cholesterol free»[3]. Посетительницы подсчитывают каждую калорию, внимательно изучают, что заказали соседки. Даже к чашке кофе относятся с подозрением.

За оранжевой пластмассовой стойкой мелькают мускулистые официантки в белых ботинках на платформе, механическими движениями швыряют клиенткам салатики и замороженные йогурты. Они напоминают многодетных матерей за семейным завтраком.

Прилетев в Нью-Йорк, я закидываю вещи к Бонни Мэйлер и первым делом отправляюсь сюда. Таков мой обычай. Официантки здесь никогда не меняются. У них все та же пружинящая походка и блузки в цветочек. Улыбаясь, они будто напоминают: «Пошустрее, вас здесь много, да не забудьте про чаевые». Больше всего мне в них нравится то, что они всех называют honey[4]. На душе сразу становится легко. После приветливого honey кажется, что я в этом городе своя.

Сегодня мне досталась любимая официантка — здоровенная негритянка лет пятидесяти с блестящей кожей и пронзительным взглядом. Шикарная женщина. На одном запястье поддельные часы «Картье», на другом — массивные золотые браслеты, на голове — подобие рождественской елки.

— Hi, Honey?[5]

Она держит наготове исчирканный блокнот, за ухом притаился карандаш. От ее жизнеутверждающей улыбки стаканы с соком вот-вот взлетят в воздух.

— What do you want, Honey?[6]

Мой заказ всегда один и тот же: замороженный банановый йогурт с медом, изюмом, грецким орехом, фундуком, миндалем и тертым яблоком. Я пытаюсь уловить в ее взгляде тень узнавания, но она механически записывает заказ и всё той же пружинящей походкой идет к миксерам, откуда, шипя, низвергается мощный поток йогурта, капает мед, катятся изюминки, сыплются орешки и наконец падает банан (на него нынче скидка). На все про все сорок пять секунд! Можно заказывать следующую порцию!

Но, едва замороженный йогурт шлепается на стойку, у меня пропадает желание его есть.

Ну почему Он ушел?

Почему Он ушел именно теперь, когда мы наконец помирились?

В отчаянии я поднимаю глаза на официантку, но она уже потеряла ко мне интерес, переключилась на следующую honey. Я беру счет, слезаю с табурета, оставляю чаевые, иду платить. Девица на кассе размышляет, что бы такое приготовить на День благодарения. Соседняя кассирша советует подать индейку с каштанами и брусничное варенье. Девица морщится. Она впервые празднует День благодарения с женихом и мечтает его поразить. Я молча жду, когда она пробьет мой чек. Не хочу лишний раз привлекать к себе внимание, боюсь, что она посмотрит наконец в мою сторону и поймет, что у меня не всё в порядке: нос покраснел, веки опухли, сумка небрежно болтается на плече. Я отвожу взгляд, достаю кошелек, быстро расплачиваюсь, не поднимая глаз. Я оберегаю свое горе от посторонних, хочу насладиться им в одиночестве, чтобы оно было живым и осязаемым. Я заметила, что стоит мне заговорить о Нем, и Он как будто исчезает, не желает участвовать в разговоре.

Я миную отдел косметики на первом этаже, благоухающий рай, населенный неземными созданиями, нежными феями с длинными тонкими руками. Они пытаются заманить меня в иллюзорный мир роскоши, но я на подобные провокации не поддаюсь. Окидываю их презрительным взглядом, говорю, что их волшебная дребедень мне ни к чему и что они сами прекрасно знают: ничто не проникает в кожу. Это доказано современными научными данными. Больше мне никто не докучает, и я густо намазываю физиономию бесплатными румянами, которые переливаются всеми цветами радуги.

Сегодня у меня нет сил вступать с ними в дискуссию. Я быстро прохожу мимо вожделенного отдела. Глядя себе под ноги, отдаюсь течению толпы, которая выносит меня к выходу.

Все не так.

Даже надежды не осталось.

Констатирую: Лексингтон, Пятая авеню, но собраться с мыслями по-прежнему не могу.

Ну почему Он ушел?

Почему Он ушел именно теперь, когда мы наконец помирились?

Это несправедливо…

В жилище Бонни Мэйлер меня не тянет. Квартирка у нее маленькая и темная. Две комнатки на первом этаже сорокаэтажной башни. Даже днем приходится включать свет или передвигаться вслепую. Во дворе шумное бистро, поэтому окна надо все время держать закрытыми. Бонни живет здесь уже шестнадцать лет, потому что арендная плата просто смешная, тем не менее адрес звучит весьма эффектно. В Нью-Йорке место жительства имеет принципиальное значение. Стоит вам назвать свой адрес, и собеседник сразу понимает, что вы собой представляете, насколько успешно продвигаетесь по службе, какими духами душитесь, какими средствами располагаете. Мэдисон-авеню, 72, — это престижно. Бонни обставила квартиру в светлых тонах, купила итальянские диваны, изысканную посуду от «Лалик», домашний кинотеатр с экраном во всю стену, но это дела не меняет: в квартире всегда царит полумрак. Впрочем, самой хозяйке на подобные мелочи наплевать: она появляется дома только под вечер, чтобы быстро переодеться перед выходом в свет.

Бонни Мэйлер — чрезвычайно занятая дама. Она возглавляет отдел по связям с общественностью в одной известной компании, которая производит корма для кошек и собак, и параллельно финансирует культурные мероприятия, словно желая оправдать свои высокие прибыли (и заодно получить налоговые послабления). Ее отдел спонсирует выставки современных художников, выступления нобелевских лауреатов, семинары обездоленных диссидентов. Я познакомилась с Бонни четыре года назад, на каком-то светском мероприятии, и она тут же предложила мне поселиться у нее. С тех пор это стало своеобразным ритуалом: приехав в Нью-Йорк, я немедленно направляюсь к Бонни Мэйлер.

В этот раз я тоже первым делом оставила у Бонни вещи и поведала ей о своем горе. На мгновенье оторвав глаза от брошки, которую она пыталась прикрепить на лацкан пиджака, Бонни заметила, что подобное может случиться с каждым, главное — не дать себе опуститься и все будет хорошо. Она протянула мне связку ключей, сказала, что нового швейцара зовут Уолтер и что он «просто душка». Затем, так и не справившись с брошкой, повязала на шею платок и удалилась, напоследок сообщив, что холодильник — в моем полном распоряжении.

Мне нравится Бонни Мэйлер: она постоянно улыбается, а двери ее дома всегда распахнуты настежь. Я не знаю, в чем причина подобного гостеприимства, но факт остается фактом: Бонни Мэйлер готова приютить любого. Моими соседями были, например, турецкий режиссер и румынский поэт, которые не могли позволить себе жить в гостинице. За номер в отеле здесь приходится платить огромные деньги, и всякий прибывающий в Нью-Йорк, если, конечно, он не желает немедленно оказаться на мели, должен заранее позаботиться о жилье, предпочтительно с кондиционером, швейцаром и прочими удобствами.

Я поднимаюсь по Лексингтон-авеню в направлении отеля «Карлайл». Машины гудят не переставая. Складывается впечатление, что они так и продаются с включенными клаксонами, а за каждую минуту тишины следует заплатить отдельно. Пешеходы несутся на максимальной скорости, одна я всех торможу. У перекрестка на меня наседают со всех сторон. Я невнятно извиняюсь и, прижимая сумку к груди, нервно озираюсь по сторонам, опасаясь, что какой-нибудь псих пихнет меня под автобус.

В «Нью-Йорк Таймс» только о таком и пишут. Я специально покупаю эту газету ради колонки происшествий. Здесь ни дня не обходится без кровавого преступления. На первой полосе публикуется краткий анонс, на последующих — леденящие душу подробности. Мужчины режут своих возлюбленных, а затем измельчают в миксере их хладные трупы. Сумасшедшие рыщут по городу и толкают женщин под колеса. Иногда вместо преступления читателю предлагают красивую историю любви, но такое случается крайне редко.

Он говорил: «Когда-нибудь мы вместе полетим в Нью-Йорк, ты мне его покажешь…», но до Нью-Йорка так и не добрался. Он много чего обещал — и сразу забывал. Позже я напоминала Ему Его собственные слова, а Он в ответ только смеялся: «Успеется!»

Он ничего не принимал всерьез, в особенности меня. Слушал полминуты, а потом начинал думать о чем-то своем, предпочитал говорить о себе, о работе, о коллегах. А я послушно внимала Ему и потом долго не могла справиться с обидой.

Когда вышла моя первая книга, Он прочел лишь те места, где фигурировал сам. Даже хвастался перед друзьями.

— Я вообще, знаешь ли, не очень люблю читать, — признался Он и с усмешкой добавил: — Скажи, когда ты наконец напишешь настоящую книгу?

При этих словах коленки у меня затряслись, на глазах выступили слезы, но я сделала вид, что ничего не случилось, и спросила как ни в чем не бывало:

— Что, по-твоему, значит «настоящая книга»?

— Ну, не знаю я… Чтобы была написана хорошим языком… Типа красиво, без грамматических ошибок. Как у Шатобриана или вроде того.

— Твой Шатобриан давным-давно умер! Так уже никто не говорит!

— Ну, зато у него… это… красочные описания!

— Ну ты и загнул: красочные описания… На фиг они нужны, когда есть телевизор, кино…

— И что с того? А мне нравится как у Шатобриана. Или, к примеру, у Бальзака. Вот настоящие шедевры… Против этого ты не сможешь возразить. Недаром их до сих пор читают.

— И кто же их читает? Ты что ли?

— Я — нет. Но некоторые мои знакомые читают.

После таких слов я уже не могла принимать свою книгу всерьез. Мне было известно, что она попала в число бестселлеров, что моему издателю приходится снова и снова увеличивать тираж, что стопки в книжных магазинах тают с каждым днем, но это казалось мне неправдоподобным. Почему-то я думала, что все мои книги скупает один-единственный псих: ему понравилось, вот он и решил приобрести весь тираж.

Я не представляла себе, как жить дальше: с одним читателем далеко не уедешь.

Работая над второй книжкой, я решила стараться и писать хорошо. Как Шатобриан. Я приехала в Нью-Йорк. Сняла квартиру. Сначала в верхней части города, в прекрасном районе, потом, когда деньги кончились, в самой нижней его части. Записалась на курс creative writing[7]: как написать роман… Американцы убеждены, что научиться можно всему. Оптимисты! Их с детства учат все видеть в светлых тонах. У них конструктивный подход к жизни.

В общем, учебное заведение называлось «Нью скул». Как явствует из названия, предназначено оно было для тех, кто хочет начать жизнь сначала и имеет для этого средства. Я проучилась три месяца, пока деньги не закончились. Успела целиком прослушать курс Ника. Он неизменно приходил на лекцию в сером пиджаке, который от стирки к стирке становился все белее и белее, брюках цвета гнилого яблока и разношенных туфлях, из-за которых он все время кренился вправо. За десять лет до нашего знакомства Ник написал бестселлер, о котором все давно забыли. На первых занятиях он постоянно упоминал о нем, походя, без тени высокомерия, как будто оправдываясь перед нами, платившими деньги за его ценные советы. Ник любил Фолкнера, Стейнбека и Фланнери О’Коннор. Благодаря ему я тоже в тот год открыла для себя Фланнери. Новеллу про герань я полюбила просто до безумия и без конца перечитывала. Герой новеллы, южанин, выйдя на пенсию, переехал к дочери, которая жила в типовом пригороде Нью-Йорка, и влюбился в цветок, стоявший в окне напротив. То была несчастная пеларгония, взращенная трудами нелепого доброго горожанина вдали от сестер своих гераниевых. И лишь пенсионер понимал, что чувствует этот цветок на чужом подоконнике. Они — товарищи по несчастью. Его тоже пересадили в незнакомую среду. Старик приехал в Нью-Йорк по совету дочери и зятя, положивших глаз на его пенсию. Отрезанный от родного Юга, где черные не носят лакированных ботинок и не позволяют себе фамильярно хлопать белых по плечу, он не понимает своих новых соседей, в том числе и собственную дочь, путается под ногами, задает дурацкие вопросы, все время кому-то мешает. С трудом поднимаясь по лестнице, он с каждым шагом ощущает приближение смерти… И так же медленно угасает цветок в окне напротив.

Я все пыталась понять, каким образом Фланнери заставляет нас плакать над историей цветка в горшке и престарелого южанина, не рассуждая при этом о судьбах человечества, без цветистых фраз в духе Шатобриана, не сверяясь каждую минуту со словарем.

В то время я мыслила по-американски — конструктивно. Над вторым своим романом работала старательно, прислушивалась к советам Ника. Мне очень хотелось Его поразить. Чтобы Он, сидя у себя во Франции, осознал: Его дочь написала настоящую книгу. И купил десятки, сотни экземпляров. А в книжном магазине хвалился бы перед продавцом, тыча пальцем в мою фотографию: «Видите девушку на обложке? Это она написала роман… И все благодаря мне! Я не вру! Хотите, я ее к вам приведу? И вы увидите, что я ничего не выдумываю!» Я мечтала, что Он будет повсюду таскать мою книгу, выставлять на заднем стекле автомобиля и за обедом прилюдно перечитывать в ресторане.

Он ее даже не открыл. О чем без малейшего стеснения сообщил мне. Мы сидели в итальянском ресторане. Итальянскую кухню Он любил больше всего на свете. Просто, недорого. Плавленый сыр белой пряжей тянулся от тарелки прямо к Его рту и шариком перекатывался от щеки к щеке.

— А почему бы тебе не прочитать мой роман? — выпалила я, набравшись смелости.

Мне хотелось, чтобы Он объяснил свою позицию. Я чувствовала, что в нашем противостоянии наступает решающий момент, что этот разговор я буду вспоминать годы спустя, ясно отдавая себе отчет в том, что в тот день все изменилось, я стала с меньшим уважением относиться к себе.

— Просто…

— Что просто?

Казалось, мои вопросы Его совершенно не смущали, и все же Он выглядел слегка раздосадованным из-за того, что приходилось точно формулировать мысли, подбирать слова. Пока я пыхтела и краснела от неловкости, Он преспокойно доливал в бокал красное вино и подбирал остатки соуса кусочком хлеба.

— Мне даже одна приятельница посоветовала его почитать… Сказала, что я узнаю про тебя много нового, про наши с тобой отношения, но… неинтересно это мне.

Вот оно что! Наши отношения Ему неинтересны! Ответ отца привел меня в полное замешательство. Вопросы иссякли сами по себе. Аппетит тоже пропал.

Он заказал мороженое «Мотта», ванильно-шоколадное, два кофе, арманьяк и заговорил о своем сослуживце, некоем Гамбье, покусившемся на немецкий проект, в то время как Германия была Его «территорией»: Он свободно говорил по-немецки и как никто другой умел вертеть немцами.

— Этот Гамбье такой нахал! — воскликнул Он.

А я тихо цедила сквозь зубы: «Убирайся, убирайся, знать тебя больше не хочу!» Не слыша моих слов, Он спокойно крошил кружевное печенье, посыпал им мороженое, и я вдруг закричала, заорала на весь ресторан:

— Ты что, идиот? Специально надо мной издеваешься? Ты всегда был таким! Всю жизнь ноги об меня вытирал! Говорил, что любишь меня больше всех на свете, а сам на меня и не смотрел! Никогда меня даже не слушал!

Он поднял голову, слегка отодвинулся от стола. Все вокруг заохали, не знали, куда глаза деть. А я прикидывала, что бы еще Ему высказать, как бы наконец вывести Его из равновесия. Он попытался схватить меня за руки, заставить замолчать, но я все орала: «Убирайся! Убирайся!» Наконец, совершенно обессилев, я рухнула лицом в тарелку, не в силах пошевелиться. Колени дрожали, ноги не слушались, я задыхалась от бешенства. Похоже, в ту минуту до Него наконец что-то дошло, потому что Он поднялся и медленно попятился к двери, закрывая лицо салфеткой. Я вопила как резаная, а Он тихонько двигался к выходу, беспомощно подняв руку, и смотрел на меня в полном недоумении, будто я внезапно сошла с ума.

— Пошел вон! — выпалила я напоследок. Взгляд у Него был растерянный. Судя по всему, отец пытался сообразить, из-за чего я так взбесилась, что Он такого сказал. Он мысленно перебирал возможные причины моей внезапной обиды, но истина Ему так и не открылось. Поглощенный раздумьями, Он даже не заметил, что к нам мчится официант с намерением прекратить семейную сцену в стенах ресторана. Нас попросили покинуть помещение. Он и этого не услышал. По-прежнему пятясь, столкнулся с официантом, невнятно извинился. Он смотрел на меня, словно не узнавая, и не чувствовал за собой никакой вины, а я продолжала орать. Тогда Он обернулся, положил салфетку на сервировочный столик, стоявший у двери, надел пиджак и, задев плечом очередного официанта, вышел из зала.

Я вновь повалилась головой на стол и заревела, сквозь слезы повторяя проклятия и угрозы в Его адрес, — но уже для самой себя, чтобы никогда не забыть эту сцену, чтобы Он никогда больше не смог мною вертеть. Никогда…

…Я на кого-то налетаю, сумка падает и раскрывается. Оказывается, я столкнулась со швейцаром отеля «Карлайл», который в своих позолоченных лампасах вышел на улицу поймать такси. Очевидно, я прошла уже не менее двадцати кварталов — как сомнамбула, под тяжким грузом воспоминаний. Две дамы с ярко-красными ногтями беседуют у входа в отель, подняв воротники норковых манто. Становится холодно. Кажется, что уже ночь, а на самом деле всего половина шестого. Я отрешенно смотрю на швейцара, который суетится на проезжей части, подбираю вещи, несвязно извиняюсь. Он меня не замечает, и я иду дальше.

Отец вечно причинял мне боль. Уходил, возвращался… А я ждала, терпела, надеялась, что в следующий раз Он наконец обратит на меня внимание. Я мечтала, что в один прекрасный день это случится, и ждала, ждала…

Ожидание давным-давно вошло у меня в привычку.

~~~

Он все время ускользает.

Прячется за газетой.

За рассеянной улыбкой.

За мотивчиком, который насвистывает вполголоса.

За бокалом красного вина, который выпивает залпом.

«Сегодня вечером Он будет укладывать меня спать, будет принадлежать мне одной».

Вольфганг Хольбайн

Замечтавшись, девочка роняет вилку на стол. Потом, опомнившись, берет ее и опускает в тарелку с пюре. Подносит ко рту. Глотает пюре. Поднимает вилку до уровня глаз и смотрит на Него. Он держит в руке бокал. У Него длинные пальцы с прозрачными ухоженными ногтями. Он тщательно за ними следит: чистит, обтачивает, полирует. Несессер с маникюрными принадлежностями хранится на шкафу в ванной, над умывальником. Его руки покрыты густыми темными волосками. Рот у Него большой, нос — прямой и крупный, под голубыми глазами — огромные темные круги, волосы коротко подстрижены, а плечи — такие широкие…

Лучшая женщина Военно-Космических сил

«Сегодня вечером Он будет укладывать меня спать, будет принадлежать мне одной».

Глава 1. Настоящее

Он рассказывает, как прошел день на заводе. Говорит, ест, курит, пьет, украдкой поглядывая на часы. Подносит вилку ко рту, стирая с лица чудесную улыбку, которая, подобно мощному урагану, способна, сметая все на своем пути, целый мир принести к вашим ногам.

12 декабря 1998 г.

— Ешь, пюре остынет…



Мать делает вид, будто слушает мужа, но ничто не укрывается от ее внимательных черных глаз. Взгляд блуждает от подноса к тарелкам, от батона хлеба к ломтикам ветчины, и вот уже она резким движением вытаскивает кусочек хлеба изо рта у братика и засовывает туда ложку пюре. Братик сжимает зубы, не желает глотать.

Раскинувшийся в долине город догорал. Небо на севере – и не только где-то в одном месте, а повсюду – угрожающе полыхало темно-красным заревом.

А Он все о своем:

Несколько минут тому назад она проехала место, где дорога была взорвана. Три мертвых солдата лежали на краю огромной воронки посреди асфальтовой полосы, которая уже начала заполняться водой. Невдалеке стоял танк. Или, точнее, то, что от него осталось: сорок пять тонн стали, превращенные одним-единственным снарядом в обугленные обломки.

— И тогда я сказал Лерине…

Она изо всех сил старалась держать машину на дороге. Транс-эм мчался вверх по дороге почти со скоростью 80 миль в час. Но у Черити все равно было такое чувство, что она никак не может сдвинуться с места. Когда она была здесь в последний раз – «Боже мой, неужели все это действительно произошло всего лишь три месяца тому назад?» – спидометр показывал расстояние менее 6 миль от города до горы. Но сегодня ей казалось, что эта дорога никогда не кончится. И вдобавок ко всем напастям хлынул дождь – полил как из ведра. В тех местах, где асфальт не был взорван или расплавлен, он блестел как каток и был таким же скользким.

Лерине… Сегодня вечером девочка уже слышала эту фамилию. Мать произнесла ее вполголоса по телефону, нервно теребя шнур.

Мотор транс-эма взревел. Машина рванулась вперед, ее занесло, но все же каким-то чудом она сумела вписаться в следующий поворот, за которым показалась гора. Черити облегченно перевела дух, переключила скорость и нажала на газ. Стрелка спидометра приблизилась к отметке сто миль, на мгновение замерла и вновь двинулась назад, когда Черити сбросила газ. Она знала эту местность, как свои пять пальцев, но была ночь, дорога была мокрой и скользкой, и девушка не была уверена, что все здесь осталось по-прежнему.

— Ешь, пюре остынет…

Осторожность спасла ей жизнь. Будка охраны рядом с въездом была пуста, огромные ворота из проволочной сетки широко распахнуты, но за ними, посреди дороги, лежал обгоревший остов вертолета. Черити чертыхнулась, одновременно нажала на тормоза и сцепление и попыталась проскочить мимо препятствия.

А Он продолжает свой рассказ, не обращая внимания на братика, который упорно отказывается есть: ждет, когда мать попросит вмешаться Его. Тогда Он сделает страшные глаза, и братик мгновенно проглотит пюре.

И это ей почти удалось.

Такова его роль — пугать братика и сестричку.

Транс-эм скользнул мимо обломков вертолета. Неожиданно что-то ударило в ветровое стекло, которое тут же покрылось сеткой трещин. Вслед за этим лопнула шина. Черити вскрикнула и изо всех сил уцепилась за руль. Машина завертелась на месте как волчок, со всего маха ударилась еще в одно невидимое препятствие и наконец остановилась – именно в тот момент, когда Черити была уверена, что она вот-вот опрокинется.

Следить, чтобы они ели пюре. Купать их под душем каждое воскресенье, проверять, чистые ли у них ногти. Укладывать спать по вечерам — сначала братика, потом ее.

Мотор заглох, и девушке стало ясно, что он не заведется больше никогда. Внезапно ветровое стекло прогнулось и осыпало ее дождем из мелких тупых осколков. С порывом ветра в кабину влетели ледяные струи дождя. Где-то совсем рядом, под дождем, трепетали языки пламени.

«Сегодня вечером Он будет укладывать меня спать, будет принадлежать мне одной».

Дрожащими руками Черити нащупала замок ремня безопасности, открыла его и машинально подалась вперед, чтобы вытащить ключ зажигания. Только потом до нее дошла бессмысленность этого движения, и она убрала руку. Вместо ключа зажигания она вынула из ящичка под передней панелью «Смит энд Вессон», сняла его с предохранителя и плечом открыла дверь.

Покончив с пюре, девочка открывает свой любимый клубничный йогурт с большими кусочками ягод, которые так славно похрустывают во рту.

Мать, пристально глядя на бутылку вина, сообщает мужу, что тот забыл сегодня утром оставить ей денег, поэтому она не смогла забрать из ремонта его ботинки, а костюм — из чистки. Отец одним глотком допивает вино, вытирает рот тыльной стороной ладони, закуривает и спрашивает, готов ли кофе.

Несмотря ни на что, ей повезло. До бункера рукой подать, и она, кажется, даже не выбилась из графика: огромные двойные ворота были закрыты еще не полностью. Бледный луч света карманного фонарика падал из узкой щели между двумя стальными створками весом по сто тонн каждая. Однако странно – он не двигался. И это несмотря на то, что ее прибытие сопровождалось таким грохотом, что ее просто не могли не заметить.

Рыгает. Говорит, что «бабки все вышли».

Мать пожимает плечами, встает, принимается с грохотом собирать тарелки. Девочка молча наблюдает, как в куче грязной посуды исчезает полный стаканчик йогурта.

Какое-то время она колебалась, так как машина, хотя и разбитая, была единственным ее укрытием. Это – единственное, что отделяло ее от того, во что за последние шесть дней превратился весь мир. Вдруг что-то упало на багажник машины. Звук напоминал удар кожаного мяча об асфальт. Черити заставила себя поторопиться покинуть машину – сделав энергичный кувырок, она вновь оказалась на ногах, причем ей пришлось быстро сделать шаг вперед, чтобы снова не упасть в грязь. Резко обернувшись, она огляделась по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, Черити бросилась бежать к щели в скале. Ее движения были такими плавными и уверенными, что она их почти не чувствовала. Тренер, обучавший ее тэквандо, мог бы ею гордиться.

«Наплевать. Сегодня вечером Он будет укладывать меня спать, будет принадлежать мне одной».

Укрыв заснувшего братика, Он склоняется над ее кроватью. Натягивает одеяло до самого подбородка.

Но он скорее всего уже мертв, как и большинство остальных людей; а если она сама не будет внимательна, то очень скоро ей придется разделить их судьбу.

Она его пленница, Он ее покорил. Огромные руки легли на бортики кровати. Крепкий торс склонился прямо над ней. Губы почти касаются ее лица. Ощущение блаженства щекоткой пробегает по животу, а вслед за ним — чувство страха. Как будто Он еще не решил, ругать ее или целовать.

Черити помчалась изо всех сил.

— Спи, моя принцесса, ты прекраснее всех красавиц. Спи, папино пузико…

И хотя на нее никто не нападал, но эти несколько шагов были самыми длинными в ее жизни. Где-то над головой пролетело какое-то черное существо, и несмотря на сильный дождь, ей стало невыносимо жарко. Ее лицо горело, а в воздухе так сильно пахло чем-то горьким, что ее едва не вырвало.

Его ладонь заползает под одеяло, под рубашку, огромной раковиной накрывает ее животик.

И страх отступает. Она обнимает Его за шею, притягивает к себе, закрывает глаза, зарывается в его пиджак носом, ртом. Но краешком глаза все-таки посматривает на Его склонившееся лицо, вполноздри вдыхая запах туалетной воды. Она подается назад и падает в темноту, в теплоту Его губ, уткнувшихся ей в затылок. Они шепчут нежные слова, щекочут ушко, ползут вдоль тоненькой шейки. Всегда, всегда, моя королевна, моя принцесса, папино пузико… Его руки защищают, укачивают. Она легонько гладит пальчиком густые темные волоски, длинные пальцы с гладкими ногтями.

Совершенно обессиленная, она добралась до ворот. Прижавшись к влажной стали, Черити опустилась на корточки и огляделась. На нее по-прежнему никто не пытался напасть, но ночь таила в себе опасность. Казалось, что ожила сама темнота, повсюду что-то копошилось, ползало и шуршало. В шуме дождя можно было различить странные громыхающие звуки. Влага блестела на черных хитиновых спинах насекомых и отражалась в их радужных глазах. Черити собрала все свое мужество, резко повернулась и одним прыжком проскользнула сквозь узкую щель в воротах.

Ее уносит течением. Веки отяжелели, рот прислонился к рукаву пиджака. Ее уносит течением.

Этот прыжок спас ей жизнь.

— Сосчитай мои пальчики, — просит она шепотом.

Какое-то чудовище со множеством ног и огромными клыками с размаху ударилось позади нее о ворота, издало свист и на удивление медленно скользнуло вниз по гладкой как зеркало броне. Раздался второй, еще более пронзительный свист, когда существо коснулось земли и – вдруг с поразительной быстротой – развернулось и устремилось обратно.

Он медленно считает, дотрагиваясь до каждого пальчика.

Но как бы быстро это ни произошло – Черити оказалась еще проворнее. Она перекатилась через плечо, подняла свой «Смит энд Вессон» и нажала на спусковой крючок. Раздался резкий хлопок, из ствола вырвалось пламя, и в полутора метрах от лица Черити что-то разлетелось на куски. Это нечто имело неприятное сходство с отвратительным многоногим пауком.

— А теперь — зубки…

Черити подавила отвращение, вызванное увиденным, вскочила на ноги и, держа оружие наготове, повернулась.

Он раздвигает ее губы и считает, слегка постукивая по эмали: 19, 20, 21…

Но не увидела ничего, во что следовало бы стрелять, – а если какая-то опасность и была, то она ее просто не заметила. Было так темно, что Черити не могла даже разглядеть свой «Смит энд Вессон». Она на несколько секунд замерла, закрыла глаза и прислушалась.

— Они твои. Я тебе их дарю. И пальчики тоже дарю. А теперь сосчитай волосики.

До нее доносилось множество тревожных звуков, но она не могла их идентифицировать: что-то шуршало и ползало, скреблось и дергалось, издавая жуткое шипение…

Он улыбается. Говорит, что не может пересчитать все волосики. Ему и целой вечности не хватит…

Черити попыталась конкретно определить звуки, которые могли быть продуктом ее чрезмерного возбуждения, но ей это не удалось.

— А ты попробуй. Я тебе их потом подарю.

Очень осторожно, стараясь не выдать себя ни одним звуком, она медленно отошла от ворот, затем присела и ощупала левой рукой пол позади себя. Ее пальцы скользнули по шершавому бетону и наткнулись на что-то мягкое – на мгновение перед ее глазами возник образ омерзительного паука, и она почувствовала, как к горлу подкатила волна отвращения. Потом пальцы нащупали что-то твердое. Тело. Черити преодолела искушение обернуться и вместо этого лишь немного наклонилась в сторону и стала шарить левой рукой в поисках фонарика, а револьвер в ее правой руке продолжал непрерывно описывать полукружия в темноте. Она была готова в любую секунду открыть огонь по всему, что там скрывалось.

— Миллион. Два миллиона. Три миллиона…

Наконец Черити нащупала холодный металл фонарика. На несколько секунд девушка замерла. Хотя темнота чуть не свела ее с ума, но еще больше она боялась повернуть луч света и увидеть, что же скрывается за стеной тьмы. С другой стороны, никакой страх не мог быть сильнее, чем тот, который таился у нее в подсознании.

Он начинает перебирать пряди, и она закрывает глаза. Под покровом его теплого низкого голоса ее посещают видения. Вот одно из них, любимое. Она в далекой стране, у подножия крепостной стены, прекрасная рабыня на рыночной площади. К ней присматривается принц, хочет увезти ее с собой навсегда, навсегда. Торговец, черный, бородатый, с холодными злыми глазами сжимает ее запястья. Ее руки связаны за спиной. Принц медленно изучает товар. Проводит ладонью по коже. Запускает пятерню в волосы. Ощупывает шею, плечи, руки. При этом он даже не смотрит на нее, обсуждает с торговцем цену поверх ее головы. Затем засовывает палец в рот, проводит по деснам, бесцеремонно дотрагивается до каждого зуба. Она не шевелится. Ждет, когда он наконец заберет ее. Увезет с собой. Выкупает, надушит, уложит на расшитый золотом диван, всей своей тяжестью навалится сверху и начнет нашептывать нежные слова: «Любовь моя, моя королевна, моя принцесса… Если ты убежишь, тебя ждет страшная кара. Я заткну твой рот и привяжу тебя к спинам осликов. Они будут бегать по кругу до тех пор, пока твое тело не разорвется на мелкие кусочки, пока не затихнет твой предсмертный крик и алая кровь причудливым рисунком не ляжет на белый песок. И тогда ты попросишь прощения за то, что хотела убежать и умереть вдали от меня. Ты будешь кричать и стонать, и твои губы высохнут под палящим солнцем, и перед самым концом с твоих обескровленных уст сорвется мое имя, и тогда я отвяжу тебя, унесу прочь, промою твои раны и буду молить тебя о прощении, любовь моя, принцесса моя, мое пузико…»

«Соберись с мужеством, истеричка! – подумала она, приходя в ярость. – Ты бы уже давно была мертва, если бы здесь что-то было!» Конечно, это было не так – ее противники явились из мира, который невозможно объяснить законами обычной логики.

Она мечтает. Голова в сладкой дреме покачивается на подушке.

Ее бешеный пульс несколько успокоился, и руки дрожали уже меньше. Мысли все еще путались у нее в голове, но она уже достаточно овладела собой. Очень медленно выпрямившись, Черити выключила фонарик и повернулась в ту сторону, где, по ее предположению, должна была находиться внутренняя переборка.

Она почти спит.

Решительным движением Черити включила фонарик.

И вдруг в волшебную сказку врывается новое слово, впервые услышанное в тот день, и история, которую она рассказывает себе каждый вечер, пока Он ее укачивает, внезапно обрывается.

Мгновение спустя она поняла, что лучше бы ей не делать этого.

— Скажи… Мадам Лерине — твоя любовница?

Она ошиблась. Оказывается, существовали вещи более страшные, чем это можно было себе вообразить.

Девочка сама не понимает, как посреди такой замечательной истории вдруг возникло это слово, уничижительное, пренебрежительное и вместе с тем волнующее. Она произносит его, желая посмотреть, каков будет эффект.

Это был настоящий кошмар. Тонкий, дрожащий световой конус фонарика выхватывал только отдельные фрагменты из темноты, но даже то немногое, что она увидела, заставило ее вздрогнуть.

Отец распрямляет плечи, вытягивает шею, смеется. Он всегда смеется, когда не хочет отвечать.

Там, где три месяца тому назад был почти стерильно чистый зал шлюзовой камеры бункера, сейчас находилось нечто, что выглядело подобно декорациям из фильма ужасов. Но это была реальность. Ужасная реальность.

— Мадам Лерине — твоя любовница?

Подавив отвращение, Черити осторожно шагнула вперед – предварительно выбрав место, куда можно было поставить ногу, – и заставила себя рассмотреть в деталях страшную картину. Серая слизь покрывала пол и стены. ПОВСЮДУ приклеены утолщения в виде омерзительных сгустков. Эти бесформенные образования пульсировали и дрожали, как будто были живыми. По блестевшей под светом огромной куче ползали какие-то маленькие, покрытые панцирем существа, усердно занятые чем-то, что Черити не могла и не хотела понимать. А поперек всего зала было натянуто нечто напоминавшее увеличенную до абсурдных размеров паутину. Черити вновь вспомнила паука, который напал на нее, и от ужаса у нее по спине побежали мурашки. Паутина была слишком большой, чтобы ее мог соткать один-единственный паук.

Она смотрит на него недобрым взглядом своей матери. Под прицелом ее глаз Он ежится, ерзает, ощущает себя неуклюжим, неловким. Галстук впивается в шею, манжеты рубашки натирают запястья.

Девушка сделала еще один шаг, остановилась и с бьющимся сердцем осмотрелась по сторонам. По крайней мере, она не увидела ни одного трупа. Бойцы охраны, ожидавшие ее у ворот, скорее всего успели уйти в укрытие, прежде чем эти омерзительные пауки превратили зал шлюзовой камеры в комнату ужасов.

Он снова смеется.

Или эти твари сожрали их, подсказал Черити внутренний голос. Она невольно отметила, что многие из дрожащих сгустков, вплетенных в паутину, были достаточно велики, чтобы вместить тело человека. Черити заставила себя больше не думать об этом и, вся дрожа, двинулась дальше. Луч ее фонарика бегал по залу, как бледный указующий перст привидения.

— Твоя любовница?

Она точно не знает, для чего нужны эти самые любовницы, но спрашивать у Него не хочет. Он вдруг уходит в себя. Прячется за улыбку. Украдкой поглядывает на часы. Нетерпеливо барабанит пальцами по подушке.

Паук сидел в трех метрах над ее головой в центре этой странной паутины. Он оказался намного крупнее того существа, которое напало на нее. Кроме того, оно не было похоже на земного паука – оно было круглое, как шар, без головы или каких-либо других частей тела, не считая многочисленных волосатых ног, которыми оно крепко ухватилось за свою паутину. Его пасть представляла собой треугольную щель, в которой блестели острые зубы. А глаза скорее были похожи на глаза кошки, чем насекомого – очень живые глаза, в которых светился разум. Это заставило Черити содрогнуться от ужаса.

Она сбрасывает одеяло, задирает рубашку.

— Жарко… вот здесь…

Она подняла свое оружие и направила его на коричнево-серую тварь, но животное не делало даже попытки напасть на нее.

И показывает на живот. Он целует ее животик, шершавой щекой прислоняясь к теплой коже. Девочка тянется к Нему, вздыхает. Она готова целую вечность лежать неподвижно, лишь бы Он был рядом.

Оно просто висело на паутине, смотрело на нее своими большими разумными глазами и время от времени лениво подергивало одной из конечностей.

Вчера вечером в шкафу, среди Его вещей, она обнаружила книгу. Томик стихов лежал на дне чемодана, который они брали с собой в прошлые выходные. На первой странице было что-то написано от руки. Сидя на корточках в полумраке, она пыталась разобрать эту строчку. Слабый луч света просачивался из коридора. Читать было трудно: почерк был неровный, буквы скакали то вправо, то влево, слова загибались вверх. Она боялась, что мать с братиком застанут ее на месте преступления и отберут книгу. Щурясь и тяжело дыша в темноте, она прочла наконец таинственную фразу. «Она, она тому причиной…[8] Моему Джемми. Сабина Л.».

Почти беззвучно Черити двинулась дальше и, пригнувшись, поднырнула под одну из нитей огромной паутины. Двигаясь спиной вперед, она приблизилась к противоположной стене и воротам. Черити не собиралась приводить в действие механизм, открывавший перегородки, – если там внизу кто-то еще жив, то он наверняка забаррикадировал ворота всем, что у него оказалось под рукой. Ведь еще имелась маленькая дверь в нескольких шагах от ворот, а среди многих других полезных вещей у Черити на поясе висел электронный ключ от этого запасного выхода.

Джемми… Значит, в минуты нежности мать называет Его этим тайным именем.

В шкафу было темно и страшно, у нее даже зубы застучали. Она уткнулась в Его костюм, изо всех сил вдохнула родной запах и успокоилась. Она все время боится, что когда-нибудь Он уйдет. Он несет в себе идею ухода. Нетерпение читается в каждом Его взгляде, каждом жесте, в каждой черте: в глазах, улыбке, беглом движении руки, поправляющей волосы.

Паук продолжал наблюдать за ней, все еще оставаясь на месте. Расстояние между ними увеличилось до пяти, потом до десяти метров, и наконец Черити добралась до ворот. Теперь позади нее была лишь ледяная сталь двухсоттонной двери, которая превращала этот бункер в самое надежное в мире укрытие. Медленно, не выпуская ужасное животное (животное ли?) ни на секунду из вида, она двинулась вдоль ворот. Скоро сталь сменилась гладкой, покрытой пластиком поверхностью, которая, в свою очередь, также уступила место металлу. Дверь аварийного выхода.

Утром, собираясь на завод, Он заходит попрощаться с ней. Она приподнимается на кровати, обнимает Его за шею и всегда задает один и тот же вопрос: «Ты сегодня будешь с нами ужинать?»

Черити колебалась. Если это существо там, наверху, обладало хоть каплей разума, то оно не могло не знать, что означает оружие у нее в руке. Но оно также не могло не знать, что ей придется опустить или фонарик, или «Смит энд Вессон», чтобы снять с пояса импульсный датчик и открыть дверь. Черити на мгновение задумалась, медленно подняла револьвер и прицелилась точно между глаз чудовища – и вновь испытала сомнение.

Он смеется. Встает во весь рост, заслоняя собой комнату, проводит рукой по волосам. Свежий, прохладный аромат туалетной воды ударяет ей в лицо. Он говорит, что, разумеется, будет ужинать дома. Обзывает ее глупышкой!

Что-то внутри нее не позволяло ей просто так застрелить животное. Не жалость и не угрызения совести: события последних двух недель заставили ее навсегда забыть об этих чувствах. Но у нее было какое-то предчувствие, которое не позволяло ей просто так прикончить монстра. Она научилась прислушиваться к своим предчувствиям.

Она ему не верит. И не поверит до тех пор, пока собственными ушами не услышит, как в замке поворачивается ключ и кто-то уверенно, нетерпеливо нажимает кнопку звонка. Дзынь-дзынь. Только тогда она понимает, что Он действительно вернулся, и вздыхает: сегодня победа осталась за ней, а завтра — снова в бой.

Ожидание.

Черити вновь медленно опустила оружие, повернулась и встала так, чтобы одновременно держать в поле зрения и паука и дверь. Левой рукой она попыталась снять с пояса импульсный датчик, не выпуская при этом из рук фонарик.

Ожидание и страх.

Это напоминало настоящий цирковой трюк, но он ей удался. Дрожа от напряжения, она поднесла коробочку размером с сигаретную пачку к бронированной перегородке, прислушалась к едва различимому щелчку, с которым магнитный фиксатор вошел в канавку, и изо всех сил нажала на единственную красную кнопку, располагавшуюся на черной пластмассовой поверхности импульсного датчика.

Она сжимает кулачки на Его шее. Изо всех сил притягивает Его голову к себе. Он вздрагивает, поправляет ей рубашку, укрывает ноги, натягивает одеяло.

И в этот момент паук шевельнулся.

Она виснет на Его руке, не отпускает. Ледяной страх ползет по телу. Он в очередной раз убедился, что она принадлежит Ему, а теперь опять уходит. Он всегда так делает. Всегда бросает ее одну. Щеки ее пылают, голова мечется по подушке.

Это произошло настолько стремительно, что Черити показалось, будто паук превратился в тень с мелькающими ногами. Эта тень приближалась к ней так быстро, что она даже не успевала следить за ней глазами. Черити нажала на спусковой крючок, но ей сразу стало ясно, что пуля пролетит мимо. Это животное оказалось слишком резвым.

Он встает. Говорит, что пора спать, а то завтра…

В отчаянии она попыталась проследить за бешеными движениями этого пушистого шара с помощью фонарика. Затем сделала несколько выстрелов, но снова промахнулась.

— Куда ты? — кричит она, вскакивая с кровати. Губы ее дрожат, глаза мокры от слез.

В то же мгновение паук оказался прямо перед ней. Он резко повернул направо, и от сети над Черити отделился приличный сегмент паутины и почти беззвучно упал на нее.

Он молча выходит из комнаты.

В воздухе витает аромат Его туалетной воды. Подушка пропитана Его запахом. Она корчит страшную рожу, плюется, бросает подушку на пол.

Черити вскрикнула, сделала шаг в сторону и упала на твердый бетонный пол, запутавшись в тонкой клейкой паутине. Она пыталась в отчаянии разорвать ее, но ей это не удалось, и она еще больше запуталась в крупноячеистой сети. Отдельные нити оказались не толще волоса, но, казалось, их невозможно было разорвать. В тех местах, где они прикасались к ее обнаженной коже, кожа горела как от ожога кислотой. Откуда-то сзади раздался тонкий свист, сопровождаемый металлическим щелчком. И в этот момент бронированная дверь открылась. Слишком поздно, подумала она с горечью. Десятью бы секундами раньше! Проклятие, она почти что справилась, пробилась через весь этот ад до входа – и из-за каких-то десяти секунд все оказалось напрасным!

Она ненавидит Его!

Ярость, охватившая ее при этой мысли, придала ей новые силы. Черити попыталась повернуться набок и вытянуть руку в поисках оружия. В отчаянии она пыталась не обращать внимания на жжение и резь, которые вызывали на ее коже ядовитые нити. Подтянув ноги к груди, она начала ритмично раскачиваться, чтобы перекатиться на бок и приблизиться к «Смит энд Вессону». Оружие выпало у нее из рук, но оно не могло лежать далеко, может быть, в полуметре, достаточно близко, чтобы, несмотря на душившую ее сеть…

Больше никогда не сможет Его любить.

Повернувшись так, чтобы увидеть свое оружие, Черити в ужасе оцепенела.

Больше никогда не подпустит Его близко, не позволит себя покорить.

Действительно, оно лежало там, где Черити и предполагала, даже еще ближе, а паук, широко расставив ноги, уселся прямо на него!! !

Не побежит Ему навстречу, заслышав звонок. Будет как ни в чем не бывало заниматься своими делами.

Черити уставилась на чудовище, а бестия пристально смотрела на нее. Черити была уверена, что в глазах паука мелькнуло выражение явной насмешки. Монстр просто играл с ней, все это время он играл с ней как кошка с мышкой. И в этой жестокой игре с самого начала было ясно, кто же здесь проигравший.

Сжавшись в комок, она выдумывает для Него страшную месть. В далекой стране, у подножия крепостной стены появляется новый принц на черном коне и увозит ее с собой. А Он стоит как громом пораженный, умоляет ее вернуться. Новый принц высокий и сильный, прекрасный, соблазнительный. А Он, покинутый, протягивает к ней руки и плачет. Она в ответ лишь смеется, запрокинув голову. И, укутавшись в длинный шлейф плаща своего нового спутника, мчится вместе с ним в далекую пустыню.

«И игра еще не закончилась», – подумала Черити мрачно. Она была беспомощна и лишена возможности двигаться и убегать, проклятая сеть плотно укутала ее. Животному не представляло труда в любой момент броситься на нее и убить. Но оно не делало этого. Оно не приближалось к ней и даже не двигалось – просто сидело и пристально смотрело на нее.

Прочь от Него.

Позади паука Черити заметила большую угрожающую тень: из темноты выполз второй паук, третий, четвертый… Она поняла, как сильно ошибалась, когда посчитала, что ей придется иметь дело только с одним пауком. Зал шлюзовой камеры кишел этими отвратительными волосатыми тварями. Вероятно, несколько десятков этих монстров притаилось в темноте.

Черити тихонько вздохнула. Странно – но она совершенно не чувствовала страха. Единственное, что она чувствовала, это омерзение и небольшое разочарование, что все так быстро закончилось, и нелепую веселость – однозначно, истерика, поставила она диагноз. Раньше (раньше? всего лишь несколько недель назад!! !) ее часто раздражали фильмы и книги, в которых герой спасался в самый последний момент из самых невероятных ситуаций. Ей хотелось увидеть хотя бы один фильм, где спасатели являются слишком поздно и им остается только отскрести от экрана останки смелого героя.

~~~

Там, где Лексингтон-авеню пересекается с Пятьдесят второй, у подножия Ситикорп-билдинг, среди низкопробных пип-шоу, куда лохи приходят поглазеть на сиськи, в окружении палаток с хот-догами, торговцев дешевыми побрякушками и негров в национальных костюмах, чей товар — поддельные часы «Виттон» и бижутерия из пластика, крашенного под слоновую кость, притаилась маленькая церквушка. Входная дверь ее скрыта от посторонних глаз, внутри — белым-бело. Оформляла церквушку Луиза Невелсон, ее угловатые скульптуры создают благостное настроение. Здесь удивительно спокойно. Я люблю отдыхать под сводами этой небольшого уютного храма, слушая, как плывет по тротуару нескончаемый поток пешеходов, а водители, резко тормозя, сигналят своим собратьям.

Кажется, сейчас ее желание наконец-то исполнилось.

Я прихожу сюда не молиться. Я вообще не умею молиться. Все молитвы, выученные в детстве, давно позабыты. Осталось лишь смутное чувство вины, которое обостряется, когда я поступаю нехорошо. Религия заставляет меня взвесить все «за» и «против», убеждает, что заслуженное наказание неизбежно. На одной чаше весов оказывается измена ближнему с другим ближним, на второй — неприятности, которые не заставят себя ждать, если первый ближний меня застукает.

Глава 2. Прошлое

Я толкаю тяжелую дверь, и на душе становится спокойно. В этом внезапном спокойствии есть что-то потустороннее. Здесь так прохладно, тихо, мирно. Я сажусь на скамью, болтаю ногами. Но очень скоро торжественная тишина начинает повергать меня в уныние. Я порываюсь опуститься на колени, совсем как Поль Клодель, которому явился Бог, но, одумавшись, возвращаюсь на скамью. К Богу я отношусь с подозрением. Если я, поддавшись минутной слабости, плюхнусь перед ним на колени, он, возможно, потребует, чтобы я все бросила и последовала за ним. Так он собрал всю свою команду: и Клоделя, и апостолов. Застиг врасплох. Явился в белой робе и с длинной бородой, приложил руку к груди, посмотрел своим невинным взглядом… и они попались, побросали все бренное и устремились за ним.

4 марта 1998 г.

Я ему не доверяю, считаю жуликом. Это началось еще в детстве. Меня страшно бесила история Иова, который верил в Бога, а тот в награду насылал на него всякие беды.



Маленький божественный каприз. Однажды после обеда Бог по обыкновению валялся на диване и думал, чем бы развлечься. Бросив ленивый взгляд на свою землю, он обнаружил богатого, довольного жизнью фермера по имени Иов, который каждый день многократно воздавал Ему хвалу. «Ха! — сказал Бог. — Так ты впрямь любишь меня больше всего на свете? Ну-с, сейчас мы это проверим».

Даже с расстояния около трех тысяч миль корабль производил неизгладимое впечатление. Конечно, если только это на самом деле был корабль. И если данные, появившиеся в правом нижнем углу монитора, соответствовали действительности.

И с этими словами взялся за дело. Истребил у несчастного весь скот, сжег поля, спалил дом, наслал страшную болезнь на жену и детей. А Иов знай себе молился средь падшей скотины, выгоревшей травы и свежих могил под предсмертные стоны домочадцев.

Черити сомневалась и в том и в другом, хотя оба факта казались очень убедительными – не было оснований подвергать сомнению вычисления, которые выполнил компьютер, а также сомневаться, что матово-серебристый диск диаметром почти девятьсот метров, который с невероятной скоростью приближался из межгалактического пространства и держал курс на третью планету солнечной системы, мог быть чем-то иным, а не космическим кораблем.

Стоя на жалком коврике, питаясь одной ячменной похлебкой, он благодарил Бога за то, что тот соблаговолил его испытать. Сверкнула молния, коврик загорелся, дом окончательно развалился и обрушился прямо на голову несчастному, но Иов, продрогший и вымокший до нитки, по-прежнему возносил хвалу Господу. И чем больше он твердил о своей любви к Нему, тем больше несчастий выпадало на его долю.

И все же…

Она была просто не в состоянии признать хотя бы один из этих фактов. Насколько она знала, не существовали космические корабли диаметром девятьсот метров, а вероятность встречи с другим видом разумных существ, прибывших из глубин космоса, составляла один к… (к какой-нибудь ничтожно малой величине). Настолько малой, что нужно было придумать новые цифры, чтобы выразить эту величину.

Эй Вы там, наверху, что это за любовь такая? Я Вас спрашиваю?

И, тем не менее, эта уродина оказалась здесь, она нахально улыбалась Черити со всех мониторов контрольного пульта. Уже более пяти недель это зеленоватое изображение двигалось по экранам всех земных радаров, ведущих наблюдение за космическим пространством. Приглядевшись, Черити могла обнаружить его и невооруженным глазом, как одну из бесчисленных световых точек размером с булавочную головку, рассыпанных над носовым иллюминатором «Конкерора». Единственное, что отличало эту световую точку от миллионов звезд Млечного пути, заключалось в том, что она двигалась с невероятной скоростью.

И только когда запас слез иссяк и иссохшие глаза Иова, словно вытянутые вакуум-насосом, готовы были вывалиться из орбит, а беззубые десны свело от боли, Бог наконец спустился с небес и похлопал Иова по голому черепу, приговаривая: «Ты держался молодцом, сын мой. Вот теперь я тебе верю. Я расскажу про тебя в своей книге, Библия называется, на первой полосе. Ты у меня станешь звездой, образцом благочестия». Иов упал на колени, гремя костями. Исходя слюной, он принялся лобызать Богу пальцы ног и благодарить за испытания.

– Сколько еще? – голос Майка вернул ее к действительности.

История Иова и Жулика казалась мне настолько кошмарной, что я спать не могла. И все спрашивала у мамы, зачем Бог так поступил, если он действительно любил Иова. Мама со вздохом отвечала, что эта история и впрямь какая-то странная, но зато Бог так сильно любил людей, что отдал им своего единственного сына. А люди распяли этого сына на кресте.

Черити взглянула на свои хронометры и автоматически ответила:

Я возмущалась:

– Семнадцать минут. Одиннадцать до выхода.

— Как же он отдал своего сына, если тот потом воскрес и вернулся обратно?

Она вздохнула, выпрямилась в кресле пилота и подняла руки, чтобы, прогоняя усталость, провести ладонями по лицу. И только после этого поняла, что вряд ли ей удастся сделать это в герметически закрытом скафандре. Почти сердито она переключила несколько тумблеров на контрольном пульте и встала.

— Это уже неважно, — отвечала мама, легонько отталкивая меня локтем, чтобы я не мешала ей натирать воском стол, — Бог же отдал его, вот что главное.

– Командир корабля передает управление второму пилоту, – произнесла Черити в микрофон бортового журнала – в данном случае совершенно бессмысленное старое предписание, так как со дня их старта три с половиной недели тому назад никто на корабле не мог и вздохнуть без того, чтобы это не было зафиксировано, как минимум, тремя различными видеокамерами и не передано тотчас на Землю. Затем Черити негромко добавила: – Устраивайтесь поудобнее, Найлз. В течение следующих девяноста минут эта колымага – ваша.

— Но ведь он прекрасно знал, что сын умирает понарошку…

— Ну да… И все-таки ему было больно видеть, как сын страдает.

Она не могла различить лица Найлза, когда он протиснулся мимо нее в своем тяжелом скафандре и занял место пилота, но могла хорошо представить себе, что оно выражало. Они все нервничали – так было все эти двадцать пять дней с момента старта, но в последние полтора часа, когда «Конкерор» лег на курс сближения с инопланетным кораблем, это напряжение стало почти невыносимым. А почему бы и нет? Во время своей высадки на Луну Армстронг, сделав первый шаг, произнес свою знаменитую фразу о маленьком шаге для одного человека, но гигантском шаге для всего человечества. По сравнению с этим то, что предстояло сделать им, было настоящим марафонским забегом в семимильных сапогах – это являло собой не что иное, как первый контакт человека с внеземной формой жизни. С разумной формой жизни, а не с одноклеточными микроорганизмами, подобными тем, которые обнаружили на Марсе, или слизистыми наростами грибковой плесени с Титана, буквально очаровавшими земных ученых, – нет, здесь речь шла о разумных существах, обладающих высокоразвитым интеллектом, которые смогли построить космический корабль диаметром девятьсот метров и запустить его со скоростью более четырех тысяч миль в секунду к Земле.

— Сам-то он уксуса не пил, и копья ему в бока не впивались!

У них имелись веские причины для волнений. Но они не имели права волноваться. Если показания компьютера верны, то им оставалось менее двенадцати минут, чтобы выйти из «Конкерора», перелететь к чужому кораблю и обследовать его. Просто чужой звездолет двигался слишком быстро, чтобы долго лететь рядом с ним или пристыковаться к нему. Единственное, что им оставалось, – это лечь на параллельный курс, пролететь какое-то расстояние перед ним и дать себя обогнать. Двенадцать минут, чтобы можно было гарантировать их возвращение на шаттл; четырнадцать, если они, конечно, готовы сыграть роль самоубийц и израсходовать резервы ранцевых летательных аппаратов до последней капли горючего.

— Ну как ты не понимаешь? — пыталась объяснить мама. Ей никак не удавалось стереть следы бутылок со столешницы, и это ее бесило. — Как ты не понимаешь, что его сын — это и есть он. Ты что, забыла?

Черити отнюдь не горела желанием изображать из себя героя. Но она беспокоилась о Майке и еще больше о Серенсене. Она была уверена, что этот человек еще доставит неприятности – он относился к тому типу ученых, которые, не моргнув глазом, пожертвуют жизнью, чтобы увековечить свое имя в сносках какой-нибудь научной статьи. По ее мнению, его вообще не стоило брать с собой. При этом речь шла не о нем лично. В такой экспедиции ученым вообще нечего было делать. Они проведут менее десяти минут внутри чужого корабля – если вообще удастся проникнуть внутрь этой штуковины. Что он, черт его побери, собирается исследовать за десять минут?

Ее аргументы меня не убеждали. Лежа в кровати, я представляла себе несчастного Иова, его обуглившийся дом, замученных детей, червей, с хрустом впивавшихся в его тело, пока он превозносил Бога.

– Семь минут, – сказал Найлз. – Мы легли на курс. Выходите наверх.

— Значит, это и есть настоящая любовь? — спрашиваю я у себя, глядя на даму, которая сидит на скамье передо мной и, склонив голову, молится, то и дело проверяя, на месте ли сумочка, зажатая между ног. Похоже, она тоже не склонна Ему доверять. В противном случае оставила бы сумочку на скамье, а я бы преспокойно ее умыкнула, пока дама шепчет да причитает.

Значит, так и надо? Со всей жестокостью довести ближнего до полного истощения, чтобы убедиться в его любви.

Его голос звучал искаженно, и это объяснялось не только плохой работой шлемофонов. Он явно огорчился, а они все – за исключением Серенсена – слишком хорошо знали друг друга, поэтому Найлз и не пытался скрывать своих чувств. Черити хорошо понимала его состояние. Но жребий выпал ему, ведь одному из них надлежало оставаться на «Конкероре», даже если в течение всего времени ему, возможно, ничего не надо будет делать. В течение трех последних часов полетом «Конкерора» управляли компьютеры, в ближайшее время полет также будет протекать в автономном режиме. Но даже самые лучшие компьютеры могут выйти из строя. Ни у Черити, ни у кого-либо другого не было особого желания, чтобы их «Конкерор» навсегда исчез в просторах Вселенной только из-за того, что вышел из строя какой-то проклятый чип, или из-за того, что инопланетяне передадут по радио свой «привет, соседи!» на такой частоте, которая вырубит их бортовой компьютер.