Но что, ради всего святого, он хотел увидеть, спрашивал я себя. Постепенно мои глаза начали привыкать к темноте. При дневном свете мы определенно увидели бы потрясающую панораму всей долины и города у подножия крепостной горы, но сейчас Грайсфельден можно было разве что только угадывать. Кое-где видны были маленькие бледные огоньки, а где-то на другом конце котловины в темноте мерцало красное световое пятно, и я тут же припомнил световую рекламу на маленькой бензоколонке, которую мы проезжали при въезде в город. Помимо этого бледного света звезд не хватало даже на то, чтобы увидеть подножие пятиметровой стены, что я и установил, превозмогая дурноту, наклонившись вниз и взглянув в темноту.

— И ты хочешь спуститься вниз? — с сомнением спросил я. — Знаешь, Юдифь совершенно права. Тебе не нужно разыгрывать героя.

— А кто это сказал, что я разыгрываю героя? — ответил Стефан с многозначительной ухмылкой, но тут же посерьезнел. — Канат был бы сейчас очень кстати, — сказал он. — Ты не видел, у Карла в машине не было буксировочного троса?

Я, конечно, ничего такого не заметил, но я был совершенно уверен, что трос должен был быть, Карл был как раз таким человеком, который непременно должен был бы иметь в машине буксировочный трос. Как раз под забитой марихуаной и надерганным маком автомобильной аптечкой. Однако я помедлил с ответом. Одна только мысль, что придется еще раз пробираться по ветхой крыше, спускаться вниз, а еще хуже, что придется забираться в смятый «лэндровер», в котором я совсем недавно был на волосок от смерти, заставила бежать ледяной пот по моей спине.

Но прежде чем я успел ответить, по двору скользнул слабый луч света, нервно пошарил по крепостной стене, нащупал фигуру Стефана и, наконец, остановился на его лице. Стефан зажмурил глаза и заслонил лицо ладонью, а я удивленно обернулся в поисках источника света.

— Я подумала, это вам могло бы здесь пригодиться, — донесся до нас со двора голос Юдифи. За ярко-белым светом звездочки, которую она держала в руке, ее фигура казалась едва заметной тенью, которая даже не была похожа на человеческую. Казалось, ее плечи укутывает что-то большое, разодранное в клочья, как будто пальто из жидкой темноты. Хотя она довольно быстро передвигалась, луч маленького прожектора почти неподвижно был направлен на лицо Стефана, и, судя по выражению его лица, это ему совсем не нравилось. Но он ничего не сказал.

Юдифь остановилась на таком расстоянии, чтобы край крыши не пересек луч прожектора, и выжидательно наклонила голову набок.

— Может быть, кто-нибудь из джентльменов будет настолько мил, чтобы помочь даме забраться наверх?

— Ты думаешь, это хорошая мысль? — спросил я. Стефан продолжал упрямо молчать. — Крыша довольно ветхая.

— Если это намек на мой вес, — ответила Юдифь, — то я предпочитаю пропустить его мимо ушей.

Она начала нетерпеливо размахивать прожектором, и луч, наконец, оставил лицо Стефана в покое. В тот же момент, когда это случилось, Стефан опустил руку и тихо, но явно вздохнул с облегчением, как будто луч прожектора его временно парализовал.

— Подожди, — крикнул он. — Сейчас подойду.

Он уже начал опускаться на колени, чтобы спрыгнуть на шиферную крышу, которая находилась примерно на полтора метра ниже, внезапно остановился, обернулся и взглянул на меня снизу вверх:

— Насчет того, что я только что тут говорил… — начал он.

— …это останется между нами, — не дал я ему закончить. — Не бери в голову.

Стефан коротко кивнул, спрыгнул на шиферную крышу и ювелирно, словно балерина, начал продвигаться между прогнившими балками. Еще несколько секунд — и Юдифь кинула ему фонарь. Он ловко поймал его, не выключая, засунул за пояс и наклонился, чтобы помочь Юдифи забраться на крышу. Несмотря на ее лишние килограммы, она без особого труда забралась на крышу, конечно, не с такой элегантностью, как Стефан, однако, несмотря на ее неуклюжесть, гораздо грациознее, чем это сделал я. Всего через несколько мгновений оба они друг за другом вскарабкались на крепостную стену, причем (как я отметил для себя не без некоторой зависти) Юдифи не понадобилась в этом помощь Стефана. Стефан достал фонарь из-за пояса и прошел вперед по стене. Юдифь глубоко вздохнула, повернулась вокруг своей оси и внимательным и долгим взглядом осмотрела двор.

— Жутковато, — тихо проговорила она.

Мне нечего было возразить. Жутковато — это было еще самое мягкое определение, которое приходило мне в голову при виде этих древних, полуразрушенных руин. А может быть, я и не совсем прав. После всего того, что мы недавно пережили, нам бы, возможно, любое место показалось жутким, или, по крайней мере, неприятным. Холод и почти полная темнота вовсе не способствовали приданию этому бывшему монастырю того шарма, который имеют исторические павильоны в парке «Уолд Дисней Уорлд». Мне было все тяжелее представить, чтобы здесь когда-либо жили дети. Что там еще рассказывала Мария? Во времена Третьего рейха здесь был дом отдыха для детей и будущих матерей? Если это так, то нечего удивляться, что Третий рейх рухнул.

Не говоря ни слова о том, что я чувствую, я подошел к Стефану. Он тем временем сильно наклонился вперед и направил яркий луч фонаря отвесно вниз, прямо в глубину. Беловатый свет фонаря широким длинным клином выхватил из темноты ночи довольно неприятное зрелище: мы увидели не только стену, но и уходящую вниз скалу, растрескавшиеся старые, вылезшие наружу корни деревьев и торчащие из отвесной стены уже мертвые деревья. Когда я увидел, как глубока пропасть с другой стороны крепостной стены, я ощутил тошноту. На нашей стороне стена была, должно быть, не более пяти метров, как и сказал Стефан, но с другой стороны расстояние было как минимум вдвое больше, а скала, которая естественным образом служила продолжением стены, была совершенно отвесной.

— Довольно глубоко, — вымолвила Юдифь, когда она тоже забралась на стену и, дрожа от холода, наклонилась вниз. Гусиная кожа на ее предплечье появилась не только от холодного ночного воздуха, подумал я. — А ты уверен, что ты действительно хочешь спуститься туда? Ты себе все кости переломаешь.

— Ерунда, — возразил Стефан. — Я, конечно, вовсе не спайдермен, но брал и гораздо более сложные стены. Эта максимум уровня пять плюс.

— Пять плюс?

Стефан снова выпрямился и направил луч фонаря прямо в лицо Юдифи, явно в отместку. А то, что он при этом осветил и меня, а я на мгновение ослеп и потом видел перед глазами лишь белые пятна, он даже не стал принимать во внимание.

— Это уровень степени сложности, которым скалолазы обозначают препятствия, — сказала Юдифь.

Стефан согласно кивнул.

— И эта стена не самая сложная. Многие тренировочные стены гораздо сложнее, — добавил он.

Возможно, он прав, подумал я. Я не слишком понимал в скалолазании, но даже от моего неосведомленного взгляда не ускользнуло, в каком состоянии находится стена. Между выветрившимися камнями зияли трещины и щели, по которым, возможно, даже я мог бы карабкаться вниз. И, тем не менее, я сказал:

— Тренировочные стены в большинстве своем не скользкие от сырости. Кроме того, я вовсе не уверен, что эти дряхлые опоры выдержат твой вес.

— Слушай, не обращай внимания, — сказала Юдифь. — Похоже, ему здесь все кажутся слишком толстыми.

Все-таки Стефан был достаточно деликатным, чтобы, наконец, опустить фонарь, отвечая:

— Это не проблема, — сказал он, отмахиваясь рукой. — Да, по песчанику довольно неприятно карабкаться, но не опасно, если быть осторожным. Будь стена сухой, я бы не дал ей и трех плюс. По такой стене и ты бы слез.

— Это оскорбление или попытка сделать комплимент? — спросил я.

Стефан ухмыльнулся, но был достаточно умен, чтобы ничего не ответить, он лишь оглянулся через плечо и посмотрел вниз.

— Вот что меня беспокоит гораздо больше, чем стена, так это скала внизу, — сказал он. — Гора почти отвесная. Один неверный шаг, и…

— Может быть, все-таки не стоит? — сказала Юдифь. — Никому не понравится, если еще и с тобой что-нибудь случится.

— Кроме Эда, — со смехом сказал Стефан. — Не беспокойся. Я буду аккуратен. В конце концов, мне жить не надоело. Как только я окажусь внизу, я постучусь в первую попавшуюся дверь и вызову нам на выручку людей и полицию.

Он опустил луч лампы в пол и передал ее мне.

— Посвети мне, когда я буду спускаться. Только постарайся не ослепить меня. А то свет очень яркий.

— Вот как? — язвительно спросил я.

По небу прокатился единичный раскат грома, довольно тихий и вдалеке, однако я испуганно замер, и не только я. Юдифь явно делала над собой усилие, чтобы сдержаться, несколько мгновений по ее взгляду было видно, что она находится на грани паники. Однако она вскоре овладела собой и отделалась лишь нервозной улыбкой.

— Ну что ж, вперед, — сказал Стефан. Размашистым движением он взобрался на стену, повернулся и спустил ноги с другой стороны. Мне было слышно, как его ноги зашуршали по мокрому камню, и хотя он все еще уверенно ухмылялся, на его лице возникло выражение высочайшего напряжения и концентрации.

— Посвети мне, — приказал он.

Я послушно подошел к ближайшему промежутку между зубьями стены, наклонился и направил свет фонаря так, чтобы его луч освещал стену под ним, не ослепляя его. Стефан ловко ощупывал кончиками пальцев и ступнями каждую щель и трещину в обветшалой каменной кладке. То тут, то там из швов сыпался сухой строительный раствор, а под его руками обламывались кусочки песчаника и бесшумно исчезали в глубине, когда он начал спускаться осторожными и вместе с тем опытными движениями. Постепенно мое беспокойство улеглось. Стефан действовал весьма осторожно, однако нужно было бы быть совершенно слепым, чтобы не признать в нем опытного скалолаза.

— Посвети немного глубже, — попросил он.

Я повиновался. Как будто бы для того, чтобы придать его приказу особую внушительность, по небу прокатился второй, на этот раз гораздо более громкий раскат грома, и почти в эту же секунду в мой затылок ударилась ледяная капля дождя. Я удержался, чтобы не выругаться, и постарался уговорить себя, что на этой единственной капле все и кончится, и гроза только немного попугает нас, в конце концов, после всего случившегося с нами мы заслуживали хоть небольшой поблажки судьбы. Но, должно быть, все-таки не заслужили, потому что сразу за этим последовали вторая, третья капля, а когда, наконец, по-настоящему пошел дождь, Стефан был на расстоянии всего двух метров от верхушки стены. Это был еще не ливень, но достаточно серьезный дождь. Через несколько секунд стена намокла, а луч прожектора превратился в треугольный клин из серебряных нитей.

— Лучше возвращайся! — крикнула Юдифь. — Это слишком опасно!

Пожалуй, возвращаться еще опаснее, подумал я. Стефан тоже не ответил, но, возможно потому, что он просто не расслышал ее слов. Шум дождя был не слишком силен, такой мягкий шорох, который, казалось, исходит сразу отовсюду, но достаточно интенсивный, чтобы заглушать все остальные звуки. Стефан наклонил голову вниз, чтобы дождь не бил его по лицу, и начал карабкаться заметно медленнее, очевидно, для того, чтобы избежать напрасного риска. Он добросовестно проверял каждую новую опору на прочность, прежде чем перенести на нее вес своего тела. Временами он застывал на несколько секунд на одном месте, ощупывая пальцами рук или ступнями выступы или щели, пока не убеждался, что они вполне могут выдержать его вес, и один раз он даже поднялся на полметра вверх, чтобы затем начать спускаться левее.

Разумеется, такая осторожность была ни в коей мере не преувеличенной. От стены то и дело отламывались маленькие камушки или небольшими ручейками осыпались пыль и рассохшийся цемент, а дождь делал все, чтобы превратить эту стену в нечто, что, по моей собственной оценке, было уже далеко не пять плюс, а все пятьдесят. Но он упорно карабкался дальше вниз. Медленными, но уверенными движениями человека, который знает, что делает.

Когда он миновал уже половину стены, я угловым зрением заметил какую-то тень. Я так испуганно вздрогнул, что луч прожектора вильнул, и я направил его на небо надо мной. Все, что я увидел, были низко висящие, почти черные облака, из которых лило как из ведра. Должно быть, это опять расшалились мои нервы.

— Что со светом? — донесся из глубины голос Стефана. И хотя он находился всего в пяти метрах от меня, казалось, что между нами километр. — Франк!

Я поспешил направить луч фонаря на место, проклиная свою нервозность. Стефан сердито тряс головой, но, ничего не говоря, продолжал двигаться дальше.

— Думаю, у него получится, — сказала Юдифь. Она отошла от своего места у ближайшего ко мне просвета в стене и подошла вплотную ко мне. Я лишь тупо кивнул. Тем временем Стефан уже преодолел больше половины стены. Я немного изменил наклон прожектора, чтобы он осветил больший участок стены внизу, и тут вдруг заметил нечто, что уже видел раньше, но теперь это испугало меня по-настоящему. Всего в трех или четырех метрах вниз от Стефана стена переходила в выступ горы, который был абсолютно отвесным.

— Нужно было бы все же принести трос, — пробормотал я.

— Какой трос? — спросила Юдифь. Раздался третий, еще более громкий раскат грома, и мне показалось, что я увидел какую-то тень, которая быстро и бесшумно скользнула над нами. В этот раз я сдержался, и фонарь лишь чуть дрогнул в моей руке и вернулся на свое место. Стефан бросил на нас короткий недовольный взгляд, но, к моему облегчению, воздержался от комментариев, и снова сосредоточился на спуске.

— Какой трос? — повторила Юдифь.

— У Карла в машине есть буксировочный трос, — неохотно промолвил я.

— И вы не принесли его? — пробормотала Юдифь. — Мужчины! Что, гордость не позволила?

Я бросил на нее короткий, сердитый взгляд.

— Не позволил здравый смысл, — ответил я, довольный, что такой ответ пришел мне в голову в последний момент. — Ты что, где-нибудь видела двадцатиметровый буксировочный трос?

Юдифь ничего не ответила, но ее молчание было такого рода, что мне не захотелось развивать эту тему.

Прогремел еще один раскат грома, сразу за ним последовал второй, и мы с Юдифью испуганно посмотрели наверх. У меня снова было ощущение, что я увидел проскользнувшую над нами тень, но на этот раз это уже не было всего лишь моим видением, так как Юдифь тоже испуганно вздрогнула и через одну или две секунды на ее лице появилось выражение сильной паники. Она быстро овладела собой, но не настолько, чтобы от меня ускользнул быстрый, нервозный взгляд, который она бросила на массивную башню без дверей на другой стороне двора. Я снова наклонился и посмотрел вниз на Стефана.

Не обращая внимания на сильный ливень и быстро приближающуюся к нам грозу, Стефан преодолел большую часть стены. Я повернул лампу на несколько секунд в сторону, чтобы осветить скалу под ним. Она действительно обрывалась почти отвесно, как и построенная стена — во всяком случае, тот отрезок, который осветил фонарь — и, когда бледный луч фонаря скользнул по спутанным узловатым корням и сухому, жесткому кустарнику, выступавшим из отвесной скалы, я почувствовал короткий ледяной озноб. Должно быть, это опять была моя хлещущая через край фантазия, но в этот момент мне показалось, что это вовсе не кустарник, а жадно выставленные когтистые лапы, которые ждут только того, чтобы их добровольная жертва подобралась ближе.

— Ну что там опять со светом? — голос Стефана вернул меня к реальности.

Я быстро вернул луч фонаря на место, и в этот момент что-то темное, блестящее мелькнуло и снова исчезло, прежде чем я смог понять, что это было.

— Что…? — вырвалось у Юдифи. Она была испугана.

Да, это не было видение. Юдифь тоже видела это, да и Стефан, вероятно, потому что он оцепенел и взглянул на нас с широко раскрытыми от страха глазами.

— Да что же это происходит, черт подери! — крикнул он. — Франк! Черт!

Я не успел ответить. Вдруг все завертелось с потрясающей быстротой. Тень вернулась, это было нечто черное, плотное и блестящее, как мокрая кожа. Она стремительно бросилась на Стефана. Раздался хлопок, нечто ударилось прямо о лицо Стефана, а за мной раздался пронзительный, испуганный крик Юдифи. Мы увидели, как правая рука Стефана отцепилась от своей опоры и инстинктивно пытается скинуть тень со своего лица. В бледном луче фонаря мы увидели три длинные параллельные линии, появившиеся вдруг на щеке Стефана, словно нарисованные черным фломастером. Но это была кровь.

Стефан тяжело задышал и потерял опору на правую ногу из-за своего инстинктивного неловкого движения. На долю секунды я был на сто процентов уверен, что он окончательно потеряет равновесие и сорвется, но в последний момент он снова обрел твердую опору.

Но лишь на одну секунду. Может быть, на две, но не долее.

Тень вернулась, и на этот раз она была не одна.

Два, три, а затем и минимум целая дюжина страшно больших летучих черных демонов со всех сторон одновременно накинулись на него. Юдифь еще раз вскрикнула, уже в полной панике, я тоже заорал Стефану что-то совершенно бессмысленное, перегнулся еще больше вниз и начал дико вращать фонарем, как Дарт Вейдер своим лазерным мечом, но ничего этим не достиг, кроме того, что зрелище под нами превратилось в нечто апокалипсическое, как ночной кошмар. Стефан громко кричал. Мечущийся белый свет фонаря превращал движения летучих мышей в какой-то стробоскопический танец, который делал их еще более дикими и опасными, чем они были. Вдруг я услышал не только крики Стефана и Юдифи, но и еще другой пронзительный, свистящий звук, где-то на грани слышимого, но невероятно интенсивный, невероятно дикий и такой пронзительный, что у меня заболели зубы.

Меня охватила паника. То, что я видел, было совершенно невозможно. Летучие мыши не нападают на людей, во всяком случае, без всякой необходимости и под открытым небом. И, тем не менее, они сделали это. И сделали они это весьма успешно.

Стефан тем временем еще цеплялся одной рукой за стену. Его ноги болтались в пустоте, а другой рукой он пытался отчаянно и совершенно напрасно стряхнуть с себя полдюжины летучих черных чудовищ, которые все нападали на него, вцепляясь своими крохотными коготками в его волосы и царапая его лицо. Каким-то образом он смог схватить одного из маленьких мучителей. Даже на таком внушительном расстоянии мне удалось расслышать треск ломающихся крошечных костей, когда он просто раздавил летучую мышь в своей руке, но это, казалось, привело к еще худшему результату. Свист и писк летучих мышей стал еще пронзительнее, кровожаднее, и из темноты вынырнули тени многих летучих тварей, словно рой огромных черных ночных бабочек, привлеченных светом. В крике Стефана, кроме страха, послышалась еще дикая боль — и тут он выпустил свою последнюю опору!

Он как камень сорвался вниз, и в то же мгновение пронзительный визг летучих мышей прекратился и воцарилась абсолютная, таинственная тишина.

Мы не услышали даже шума падения Стефана в бездну.

— Летучие мыши ничего подобного не делают! Никогда! — Элен так яростно воткнула сигарету в пепельницу, что она раздавилась, и во все стороны полетели искры. Дрожащими пальцами она тут же подожгла следующую.

— Нет, — снова произнесла она, наверное, уже в двадцатый раз с тех пор, как мы вернулись. — Никогда. Ничего подобного летучие мыши просто не могут сделать.

Кроме нее, с тех пор, как мы вошли и рассказали, что случилось со Стефаном, никто не проронил ни слова. Мария в отчаянии поднесла ладонь ко рту и замерла так, а Карл в изумлении рассматривал широко раскрытыми глазами то меня, то Юдифь. Даже Эд воздержался от своих обычных глупых замечаний и впервые за то время, как я его знал, выглядел так, как будто был способен к рудиментарным человеческим чувствам, а истерическое поведение Элен, возможно, было лишь попыткой как-то справиться с охватившим ее ужасом.

— Черт возьми, летучие мыши просто не делают ничего подобного! — еще раз произнесла она.

— А здешние все-таки это сделали, — ответила Юдифь. После всего, что мы пережили, ее голос показался мне излишне спокойным, однако в нем слышался напряженный оттенок, который встревожил меня. Она встряхнула головой, чтобы подчеркнуть свое утверждение, и провела себе рукой полипу Кончики ее пальцев невольно ощупывали тонкие, начинающие уже затягиваться царапины, которые напоминали о ее собственном столкновении с летучими обитателями крепости. — Не спрашивай меня, почему. Просто они сделали это.

— Да, может быть, эти твари просто больные, — сказал Эд. — Упрямый придурок. Обязательно ему нужно было разыгрывать героя. А я еще надеялся, что мы, наконец, выйдем отсюда. У меня все болит и мне нужно в больницу.

Судя по взгляду Элен, ему нужно было куда-то в другое место, но она, к моему облегчению, воздержалась от комментариев и только нервно затянулась сигаретой. Ее взгляд беспокойно скользнул по лицу Юдифи и, как мне показалось, немного задержался на царапинах на ее щеке. Кажется, Юдифь тоже заметила это, так как она нервно подняла руку и еще раз провела кончиками пальцев по тонким красным линиям, как будто бы для того, чтобы убедиться, что они не распухли или не изменились еще в какую-то сторону. Я уже говорил, что почувствовал сильную потребность, дать Эду в зубы?

Наконец Элен опустилась на один из пластиковых стульев и провела себе рукой по волосам. На какой-то момент мне показалось, что ее глаза увлажнились — неужели у нашей неприступной снежной королевы есть человеческие чувства? С самого начала она лучше всех относилась к Стефану.

— Дерьмо! — бурчал Эд. — Этому идиоту обязательно нужно было разыгрывать героя. Как же, Стефан — супергерой! Ну и что из этого вышло?

— Еще одно слово, — сказала Элен почти мертвым голосом, но таким тоном, что Эд, который готов был отпустить еще какое-то глупое замечание, не только воздержался от этого и захлопнул свой рот, но и побледнел еще больше, так что с его лица исчезли последние намеки на какую-то краску, — и тебе понадобится гораздо лучший врач, чем я.

Эд не был бы Эдом, если бы не ответил на это замечание ядовитым взглядом, но он был — по крайней мере, в этот момент — достаточно благоразумным, чтобы этим и ограничиться.

— И вы… вы уверены, что он мертв? — нервно продолжала Элен, снова поворачиваясь к нам с Юдифью.

— Нет, — ответила Юдифь. — Я имею в виду, что мы не видели этого.

— Ну и как же вы можете это утверждать, — спросила Мария. — С таким же успехом он мог бы…

— …лежать где-то там, внизу, тяжелораненым, — прервал я ее, качая головой. — Понимаешь, это ничего не меняет. Даже если он еще жив, он как минимум сломал несколько костей, и мы ничем не можем ему помочь.

Элен снова жадно затянулась своей сигаретой, ее кончик ярко вспыхнул, она раздавила ее, хотя она не была докурена и до половины, в пепельнице и дрожащими пальцами подожгла следующую. Я уже начал беспокоиться, в меньшей степени о состоянии здоровья Элен, так как, будучи врачом, она сама должна была понимать, какой вред она себе причиняла, гораздо больше меня беспокоил наш уменьшающийся запас сигарет. Казалось, Элен заметила мой жадный взгляд, так как она протянула мне пачку, но я отказался, к моему собственному удивлению, кивком головы.

— Мы… нам нужно что-то сделать, — нервно сказал я. — Мне кажется, мы… мы не можем просто так сидеть здесь и делать вид, будто ничего не произошло. Мария права. Может быть, он еще жив.

Ей просто хотелось бы, чтобы это было так. Перед моими глазами на мгновение снова ожили ужасные картины. Я не видел, как Стефан разбился о скалу. Он просто исчез из луча света, который испускал наш фонарь, и, собственно говоря, я даже не слышал звука падения. Может быть, он упал в кустарник, или зацепился за дерево или еще за что-то. Может быть, он именно в этот момент лежит всего в нескольких метрах от нас с переломом и ждет, чтобы кто-то из нас помог ему. Человеческое тело — странная конструкция — иногда очень легко причинить ему серьезный вред, даже не желая того, но, с другой стороны, оно иногда переносит совершенно немыслимые и тяжелые повреждения. Несмотря на это, через несколько секунд я отрицательно замотал головой.

— Отвесная скала на другой стороне высотой минимум пятнадцать метров, — сказал я.

— Больше двадцати, — вмешался Карл. Элен так сурово взглянула на него, как будто из-за этого замечания он стал единственным виновником того, что случилось со Стефаном. Карл в ответ на этот взгляд лишь выразительно пожал левым плечом и продолжал с сожалением в голосе: — Вашему другу понадобилась бы целая армия ангелов-хранителей, чтобы пережить это падение. Там, внизу, нет ничего, кроме камней.

— И все же нам нужно предпринять что-то, — настаивала Мария. — Мы просто не можем его там оставить лежать раненого.

— Да, и что же нам нужно сделать, как ты думаешь? — спросил Эд. Он состроил гримасу. — Может быть, кто-то из нас должен полезть к нему и тоже сорваться? — он посмотрел на Карла почти с упреком. — Ты же слышала, что он сказал. Шансов, что Стефан жив, почти нет.

— Но такой шанс все же есть, — возразила Элен. Мария бросила на нее благодарный взгляд. — И это касается не только Стефана, но и фон Туна. Если тебе на это все наплевать, подумай хотя бы о том, как мы будем объяснять кому-то другому, что здесь в течение нескольких часов случилось два серьезных несчастных случая.

— Два падения, — добавила Юдифь.

Глаза Эда сузились.

— На что ты намекаешь? — спросил он.

— На то, что нам обязательно надо как-то выбраться отсюда или хотя бы как-то вызвать помощь, — ответила Элен. Она задумчиво взглянула на Карла, затем продолжила, снова обернувшись к нам с Юдифью: — Все-таки здесь должен быть какой-то другой выход.

— Во всяком случае, я не знаю никакого другого выхода, — сказал Карл.

— Значит, надо искать, — настаивала Элен. Она встала со стула. — И даже если мне голыми руками придется землю рыть под этой стеной, я все равно ни на минуту не останусь в этой крысиной норе. Может быть, нам стоит разделиться. Все-таки две группы эффективнее одной.

— Неужели? — язвительно спросил Эд.

— Я не думаю, что это хорошая мысль, поделиться на группы, — проговорила Мария.

— Может быть, ты боишься остаться здесь в одиночестве? — насмешливо спросил Эд. — Не бойся, дорогуша, я останусь с тобой и буду держать тебя за руку.

Хотя все, казалось, уже могли бы привыкнуть к ковбойским снисходительным манерам Эдуарда, Мария, услышав эти его слова, как-то сжалась, смерила его, наконец, взглядом, который не допускал иной интерпретации, кроме отвращения, или по крайней мере заметной, неприкрытой брезгливости. Мне показалось, я заметил, что в ее взгляде явно читалась радость по поводу того, что, по крайней мере, этой ночью, а возможно, и в течение целого ряда последующих дней, не будет в силах твердо стоять на своих собственных ногах.

— Пожалуй, я пойду с тобой. — Мария поморщила нос и повернулась к Юдифи: — Откуда начнем?

На лице Юдифи появилось нерешительное выражение, и она сделала шаг по направлению ко мне.

— Я… вместе с Франком и Карлом хотела бы осмотреть башню. И старое учительское общежитие, — наконец сказала она. — Маленький дом на другой стороне двора. Возможно, из него есть другой выход.

Ее попытка дипломатично избавиться от компании нашей серой хитрой мышки была не такой уж незаметной, как она того хотела, поэтому Мария ответила ей заметно оскорбленным взглядом.

Сначала нерешительно, слегка, чтобы не обидеть Юдифь, я отрицательно помотал головой. Затем сделал это более решительно. Это не относилось персонально к ней, совсем нет. Но мне вдруг очень захотелось остаться одному. Этот проклятый замок с привидениями медленно, но верно превращал нас в сумасшедших. Каждый из нас определенно сейчас не был таким же, каким он попал сюда несколько часов назад. Я сейчас явно был не в ладу с самим собой, как же я мог ладить с другими? Мне совсем не хотелось всю ту агрессию, которая, как я чувствовал, снова поднимается во мне, ко всем этим совершенно нежелательным, так неожиданно обретенным родственникам, которую я впервые ощутил в этой скромно обставленной кухне, сваливать на Юдифь, в конце концов, она была единственной, кто мне был симпатичен. Я никогда не был грубым человеком, в молодости я скорее готов был отказаться от любого трофея, лишь бы не участвовать в рукопашной схватке. Оглядываясь назад, возможно, я был не особенно мужественным, но и не самым трусливым. Я был миролюбивым человеком, что мои друзья скорее неоправданно истолковывали как тенденцию к соглашательству, а я, как правило, предпочитал справлялся со своим гневом наедине с самим собой. Иногда я в гневе разбивал какую-нибудь вещь или сражался с мусоросборником, и этого хватало, чтобы истощить мой агрессивный потенциал.

Но здесь и теперь, казалось, все могло измениться: с каждым вдохом здешнего затхлого, пыльного воздуха во мне росло желание окончательно и конкретно убить Эда. Не могло ли быть так, что он вообще живет все еще только потому, что он был слишком глуп, чтобы понять, что он уже давно мертв? А что, интересная теория, мне кажется.

Мне было нужно время побыть одному, хотя бы всего лишь полчаса.

— Я пойду один, — наконец решительно сказал я и кивнул Элен. — Лучше ты пойди с ней. А Карл останется с Эдом и в случае надобности окажет ему первую помощь, если заметит, что его сердце уже несколько часов не бьется, а его глупые замечания — не что иное, как последние сокращения его нервов в области рта и горла.

— Скорее это уж будет последняя помощь, — злобно пробормотал Карл.

— Ну это мы еще посмотри. — Эд демонстративно пощелкал суставами пальцев и набычился в сторону Карла. — Можете спокойно идти на все четыре стороны — мы тут вдвоем знаем, чем заняться.

— Да я даже и не сомневаюсь, — решительно ответила Элен и посмотрела на меня взглядом, мечущим громы и молнии. По-видимому, она уже была сыта по горло Марией, которая живо развернулась в ее сторону, и не испытывала никакого желания быть еще к тому же и в компании Юдифи, которая ей тоже казалась лишней. А может быть, просто в этот момент она чувствовала себя так же, как и я, и ей тоже хотелось побыть наедине с собой. — Это слишком опасно. Юдифь пойдет с тобой. Встретимся через полчаса здесь же, — добавила она, бросив взгляд на свои страшно дорогие дизайнерские наручные часы, по сравнению с которыми даже мои (далеко не дешевые) часы терпели явное фиаско, и отняла у меня тем самым последнюю надежду на некоторое время и пространство для меня лично. Она исчезла за дверью, и Мария безмолвно последовала за ней.

Юдифь молча подошла ко мне. Я посмотрел на нее, не обиделась ли она из-за того, что я только что пытался от нее отделаться, но потом решил не зацикливаться на этом. Во всяком случае, сейчас любой из нас чувствовал себя измученным, а женщины сами по себе достаточно сложные создания, поэтому лучше, по возможности, не наступать им на ноги. И только когда опухоль спадет с пальцев, тогда уже омыть их розовой водой. Я, конечно, не знаток женщин и не специалист по отношениям, но несколько основных правил я усвоил.

— Ну хорошо, — выдохнул Карл, бросив на Эда презрительный взгляд, поднявшись со своего места и взяв фонарь, который Юдифь положила на кухонный стол. — Я, конечно, понимаю, что это абсолютно бессмысленно, но я пойду с вами.

— Да он меня боится, — самодовольно ухмыльнулся Эд.

Карл отрицательно помотал головой.

— Скорее, за вас, — сухо поправил он Эда и подошел ко мне. — А еще больше за вас. Здание здесь очень старое, ветхое. Здесь очень легко пораниться, если плохо ориентироваться.

Ну да, а ты, само собой, прекрасно здесь ориентируешься, добавил я про себя. Хотя ты ничего не имеешь общего ни с фон Туном, ни со всей этой безумной историей о каком-то сумасбродном завещании и с этим замком с привидениями. Отлично, ты просто время от времени ищешь спрятанные в катакомбах сокровища, ну и довольно этого. Я оставил эти свои мысли про себя и ничего не ответил ему. В этом месте все грубые изречения как-то сами собой быстро превращаются во враждебность и кровожадность, насколько я понял. Кроме того, Элен своим доминантным поведением на корню зарубила мои виды на несколько минут уединения, и если уж у меня был выбор ходить в темноте наедине с обиженной женщиной или все же согласиться с тем, что нас будет сопровождать еще и Карл, то я выбираю последнее. Таким образом, выяснение отношений с Юдифью можно будет отсрочить. И кто знает, может быть, Цербер каким-то чудесным образом вспомнит по дороге о пути, который выведет нас к мумифицированным останкам легендарного Клауса Зэнгера и нацистскому золоту?

— Да, и насчет Стефана, — нерешительно сказал я, когда мы вышли из кухни, не понимая, почему я это делаю. — Мне очень жаль. Я имею в виду, мне жаль, что он так вел себя с вами.

Хотелось ли мне обозначить свое миролюбие, подсластить ему пилюлю из-за того, что я надеялся выведать у него что-то важное (я был железно убежден, что он кое-что от нас утаил, кроме своего исследовательского штаба по поискам нацистского золота в подвале), или это было следствием моей собственной нечистой совести? Если да, то почему? Я же ничего не сделал Церберу, хотя был близок к тому, чтобы оторвать ему голову. Возможно, этого было достаточно. Возможно, я просто хотел доказать себе самому, что я был в состоянии противостоять всем негативным побуждениям, которые рождала ледяная атмосфера этих развалин, что я в состоянии придерживаться моих собственных миролюбивых, социально приемлемых установок.

Или я просто хотел сказать что-то, пока Юдифь не начала говорить.

— Ну ладно, — Карл со вздохом пожал плечами и состроил гримасу мученика. — Вы вовсе не должны извиняться. Напротив. Я должен поблагодарить вас. Если бы не вы, может быть, он и убил бы меня.

Я благодарно кивнул ему. Возможно, это было именно то, что я хотел услышать. Я чувствовал себя почти героем, когда мы вышли из главного здания и перешли с одной стороны двора к противоположной.

По широкой дуге я обошел шахту, в которой исчез фон Тун, и невольно замедлил шаги, когда мы приблизились к бывшему учительскому корпусу, который находился недалеко от странной башни без дверей, которая уходила на головокружительную высоту и казалась нам в темноте угрожающей черной тенью. Летучие мыши, хлопая своими кожаными крыльями, кружили вокруг шпиля на ее верхушке. Юдифь забыла о своем разочаровании от моей неудачной попытки оставить ее с Элен в ту же секунду, когда она увидела этих маленьких черных зверушек, мелькающих в небе над башней, и схватилась за мою руку, ища защиты. Мой желудок сжался в комочек едва ли больше теннисного мячика, когда эти летающие чудовища вызвали в моем сознании еще совершенно свежие воспоминания о падении Стефана. Кроме того, я чувствовал неприятный стук в затылке, который предупреждал меня, что следующего приступа мигрени осталось ждать совсем недолго.

С тех пор как я оказался в Грайсфельдене, приступы мигрени сопровождали меня на каждом шагу. Они на короткое время снижались до вполне приемлемого уровня, но не проходили полностью ни на одну секунду. Они заявляли о своем приближении с каждым шагом, который я делал на влажной мостовой, мерцающей мокрым гранитом в лунном свете.

— Кажется, они гнездятся наверху, — с содроганием констатировала Юдифь. — Я даже не хочу думать, сколько их еще прячется в этой башне.

— Мы никогда этого не узнаем, — пожимая плечами, проговорил Карл. — Я уже говорил вам, что в этой башне нет входа. Одному богу известно, о чем думал тот великий архитектор, который ее возводил.

Хотя я и не видел, так как, запрокинув голову, уставился в темноту и наблюдал крошечных летающих монстров с более чем неприятным чувством в животе, я почувствовал, что Юдифь содрогнулась. Не хотелось бы мне быть в ее шкуре. Летучие мыши явно были ее фобией. Лишь от одной мысли, что ситуация была бы связана с моей собственной слабостью и я стоял бы сейчас перед огромной, с пола до потолка, набитой пауками башней, меня бросало в холодный пот. Я отогнал от себя эти мысли и крепко прижал к себе Юдифь.

— Мне так не кажется, — Юдифь оттолкнула мою руку и отстранилась от меня, взглянув на меня со смешанным выражением протеста, гнева и решительности. Я смущенно посмотрел на нее. — Должен быть вход, — сказала она и отважно шагнула к ветхой башне. — Незакрепленный камень, который можно отодвинуть, люк в полу или еще что-то в этом роде. Никто не построит башню высотой в двадцать метров лишь для нескольких летучих мышей!

— Но, по всей видимости, это случилось, — вздохнул Цербер и покачал головой. И, словно прочитав мои мысли, он добавил: — Ну и для пауков. От них тоже достаточно много хлопот.

Юдифь подошла вплотную к старой башне и начала обследовать каменную кладку дециметр за дециметром, светя фонарем, который она взяла у Карла из рук, подходя к башне. Должно быть, ей только что пришло на ум, что она все еще разочарована моим поведением на кухне, когда я пытался от нее отвязаться, и решила разом доказать и мне, и себе самой, что она вовсе не боится и не зависит от меня.

Я повернулся налево и подошел к одноэтажному, осевшему вниз зданию, которое когда-то служило убежищем для горстки учителей от толпы невоспитанных, орущих, неутомимо бормочущих, скучающих по дому детей и подростков. Теперь я надеялся, что оно предоставит мне защиту от злобы Юдифи, остального мира и конечно же от себя самого. А возможно, я действительно найду второй выход, наличие которого так яростно оспаривает Карл.

— Вы не беспокойтесь, идите с ней, — бросил я через плечо Карлу, поднимаясь на две ступени к массивной, на мое счастье, лишь прикрытой деревянной двери и открывая ее. Дверь отозвалась ужасающим скрипом древних ржавых петель. — Здесь я и один справлюсь.

Все должно было быть по-другому, однако, когда я зашел в узкий, совершенно темный коридор, находившийся за дверью, мне навстречу ударил порыв воздуха, который был гораздо холоднее, чем тот ветер, который только что дул мне в уши на улице. Я почувствовал, как волоски на моих руках и на моей груди встали дыбом. Я быстро закрыл за собой дверь, чтобы прекратить сквозняк, хотя из-за этого я вообще перестал что-либо видеть. Но гусиная кожа все равно осталась. Я изо всех сил старался не обращать на нее внимания, так же как и на пульсирующую, быстро нарастающую головную боль, и подошел к круто поднимающейся наверх лестнице.

Лестнице? Черт возьми, я совершенно ничего не видел. Мои глаза все еще не привыкли к абсолютной темноте внутри здания, я бы не смог различить пальцы на ладони прямо перед глазами. Ну и откуда, скажите на милость, мне знать, что я подошел именно к лестнице? Откуда мне знать, из какого материала она сделана еще до того, как ее первая ступень заскрипела под моими ногами, а моя рука схватилась за деревянные перила, покрытые небогатой резьбой? Откуда я вообще знал, в каком направлении я должен был повернуться? И почему, собственно, я не сделал того единственно разумного, что мог бы сделать — поискать выключатель, прежде чем ступить на лестницу? И как я мог знать, что ни на первом этаже, ни на втором нет электрического света?

И тем не менее я был совершенно уверен в этом.

Мной овладело тягостное чувство. Точно такое же, как и в подвале внизу; дежавю, только с силой на грани разумного. Это был не первый раз, когда мои ноги ступали по этим ступеням. Я попытался отогнать эту мысль и сосредоточиться на постепенно охватывающей затылок головной боли, но это мне не удалось, хотя боль уже была такая сильная, что мне почти стало дурно. Мое сердце бешено колотилось, когда я медленно, на дрожащих коленях приближался ко второму этажу. Я чувствовал, что у меня на лбу и за ушами выступило множество крохотных капелек холодного пота, которые сливались друг с другом, превращались в более крупные и ручейками стекали по моей шее за шиворот. Я был здесь не впервые.

Да что я вообще здесь забыл? Я должен был найти выход — может быть, я верил, что найду там, наверху, пожарную лестницу, которая ведет прямо из окна по внешней стороне стены прямо до самого низа? Или висячий мост, как в парке развлечений, или лиану, схватившись за которую, я долечу прямо до центра Грайсфельдена, а лучше еще — до ближайшего аэропорта?

Пот уже не капал, он просто струился. Сердце билось так, что мне становилось больно в груди, и у меня было такое ощущение, что у меня шея затянута веревкой, которая затягивается с каждым шагом все туже, зажимая мои легкие, сдавливая мое горло и все более и более затрудняя дыхание. Черт возьми, что со мной происходит?

Неизвестно, почему и откуда, но я знал каждую ступеньку этой крутой лестницы. И все-таки я порылся в кармане в поисках зажигалки, которую мне отдала Юдифь на всякий случай, и достал ее, когда прошел уже две трети пути. Я просто уговорил себя это сделать, так как я просто нуждался в том, чтобы увидеть этот бледный, неровный свет, который сразу начал отбрасывать на стены и потолок неясные танцующие тени, делая этот узкий лестничный пролет еще таинственнее. В действительности мне просто хотелось испытывать умиротворяющее, нормальное чувство, что мне нужен свет для того, чтобы сориентироваться. Я просто убедил себя, что это так.

Когда я дошел до верхнего конца лестницы, я на короткий миг остановился, напряженно прислушавшись к темноте. Я знал, что я здесь один. Наверное, еще ни разу в жизни я не был так одинок. Вдруг мне показалось, что мне бы даже хотелось, чтобы кто-то был здесь со мной. Пожалуй, в этот момент я бы даже не отказался от общества Элен или даже Эдуарда. Я чувствовал себя не только одиноким, но и попавшим в беду, как ребенок, который в темноте топает по родному дому и представляет, что папа и мама ушли куда-то, и внезапно та обстановка, которая всегда казалась ему родной и безопасной, в которой он с легкостью ориентировался, вдруг стала таинственно-жуткой и угрожающей. На какой-то короткий миг мне захотелось вернуться и присоединиться к Юдифи и Карлу, голоса которых, если внимательно прислушаться, пробивались сюда сквозь толстые стены и казались тихим бормотанием, но вот уже я вступил на дощатый пол второго этажа. Было такое впечатление, будто мои ноги делали это помимо моей собственной воли, обретя какую-то странную самостоятельность, они несли меня без всякого моего участия по узкому, облицованному темным деревом коридору. И я чувствовал, что это… это правильно.

Мои ноги целенаправленно несли меня к последней из трех дверей, которые выходили в коридор. Они не обращали ни малейшего внимания ни на мои ставшие тем временем ватными колени, ни на бешеный стук моего сердца, ни на сильнейшую головную боль, которая уже давно превзошла по силе все приступы мигрени, которые я пережил за всю свою жизнь, и, нарастая в темпе стаккато моего бешеного пульса, наконец стала совершенно непереносимой. Я почувствовал во рту вкус чистой желчи и с трудом удерживался от приступа рвоты, открывая дверь.

Так же, как и входная дверь этого здания, эта дверь была лишь прикрыта. Но в отличие от той, эта дверь даже не скрипнула, а легко и плавно открылась, как только я легонько толкнул ее ладонью. Моему взгляду открылась панорама комнаты, которая уже была мне хорошо известна.

Я никогда здесь не был, меня не приводили сюда, чтобы устроить выговор за тайное курение в укромных уголках, за шпаргалку на английском, за стрельбу жеваными бумажными шариками. Мало того, что большинство из этих вещей вообще нигде и никогда со мной не случалось (за исключением списывания на контрольных — и не потому, что я был плохой ученик, а просто иногда это гораздо удобнее), в отличие от большинства моих одноклассников, просто я вообще никогда не был в этом интернате. Я никогда не был в этом директорском кабинете. И несмотря на это, я знал с абсолютной уверенностью, разглядывая в трепещущем свете зажигалки, которая постепенно все больнее жгла мне большой палец правой руки, сквозь слезы, которые застилали мне глаза из-за невыносимой головной боли, что это именно кабинет директора. Помещение было очень большим, слишком большим даже для кабинета директора. Мне показалось, что оно занимало минимум пол-этажа, и был бы, наверное, удивлен, что все здесь кажется мне таким невероятно знакомым, если бы боль во лбу, в затылке и даже в загривке не была такой ужасной. Поэтому то, что я мог разглядеть сквозь пелену слез, я воспринимал просто как факт, а не как что-то достойное моего интереса или любопытства, и уже не пытался себе объяснять, почему вообще я здесь оказался. Все равно я не мог бы это себе правильно объяснить.

Помещение было заставлено массивными стеллажами из темного дерева, которые были преимущественно абсолютно пустыми, покрытыми пылью, и наверняка в них гнездилось огромное количество пауков (боже мой, пауки, не пора ли мне смываться?). И тем не менее я легко мог представить уйму книг в толстых кожаных переплетах и канцелярских папок, которыми когда-то были до упора заполнены эти стеллажи. Кроме того, о комнате стоял единственный, также совершенно пустой шкаф, шарниры которого не выдержали груза десятилетий и уже не могли удерживать на себе дверцы, так что они, скособочившись, опрокинулись вовнутрь, и, казалось, любого дуновения ветра было бы достаточно, чтобы вся конструкция рухнула на темные половицы. Кроме того, в комнате находились еще кровать без решетки и матраца, массивный письменный стол и совершенно запыленное, сухое, растрескавшееся кожаное кресло. Хотя помещение, очевидно, не использовалось уже многие десятилетия, сквозь почти сантиметровую пыль просвечивало былое великолепие давно прошедших времен. Красное дерево. Здесь все было изготовлено из красного дерева, покрыто резьбой, и было чуть больше, массивнее и надежнее, чем необходимо. Собственно говоря, я сейчас находился в такой же гостиничной комнате, как те ученические, которые нам предоставил на ночь фон Тун, только класса люкс.

Особенно письменный стол посередине комнаты даже в том виде, в котором он находился, наполовину погребенный под слоем пыли, из которой можно было при известной ловкости соткать маленький шерстяной коврик, вызвал бы у любого антиквара приступ оргазма. Это была настоящая мечта из красного дерева, любовно украшенная резьбой, позолоченными украшениями и изысканными, тонко выполненными и даже до сих пор крепкими позолоченными ручками выдвижных ящиков, помещенных слева и справа, по четыре с каждой стороны, между столешницей и полом.

Я знал, что ящики не откроются. И все же я попробовал открыть один из них, чтобы убедиться в этом. Тщетно подергав за пыльную позолоченную ручку, я опустился перед этим антикварным столом на корточки и ощупал, увереннее, чем мне бы хотелось, одно из резных украшений стола, сотканное из множества крохотных цветочков. Мои пальцы почти автоматически надавили на одно определенное место, которое подалось с легким щелчком. Я услышал звук распрямившейся пружины, и одновременно с этим как будто что-то сдвинулось на задней стенке стола. Я, пошатываясь, обогнул его с другой стороны и снова опустился на колени, пока не началась тошнота. И все-таки мне было тяжело держать голову, когда я схватился за тонкий, шириной с ладонь, ящик, который выдвинулся на задней стороне стола при помощи механизма, который отодвинул маленькую деревянную планку. Пульсирующая боль во лбу, похожий на гул шум в ушах, чувство, как будто кто-то вскрывает мне череп, наполняет его водой, закрывает отверстие и непрерывно накачивает мне череп воздухом — все эти ощущения лишили меня всякого рассудка. Я почувствовал во рту вкус чистой желчи и желудочного сока. Мои ноги задрожали.

Мои руки нащупали бумагу. Молнией пронзило голову, я вскрикнул от боли, и слезы потекли из глаз таким мощным потоком, что я уже не мог их сдержать. Они бежали по холодным щекам и падали на пол, прямо к моим ногам. Я сунул зажигалку и карман. Даже тот слабый свет, который она излучала, невыносимо резал мои глаза, и казалось, они далеко вылезли из своих орбит, а тысячи маленьких сосудиков внутри них лопнули и истекают кровью. Да что же это такое, черт возьми?! Что случилось со мной? Я всегда был уверен, что нет ничего хуже зубной боли или сильного приступа мигрени. То, что случилось теперь со мной, было, несомненно, во много раз хуже, чем все это, вместе взятое. Примерно так я представлял себе ампутацию головы без всякого наркоза, в полном сознании.

Я понимал, что долго на корточках я пробыть не смогу, я мощным усилием заставил себя подняться, невероятным усилием удерживаясь от приступа рвоты, снова обошел стол, обеими руками опираясь о столешницу, и, изнывая, рухнул в пыльное кожаное кресло с другой стороны стола. Я сделал два или три медленных глубоких вдоха, закрыв глаза и прислушиваясь к своему бешеному пульсу, который даже перекрывал шум в моих ушах. Мое дыхание было довольно быстрым и тяжелым, и я заметил, что, несмотря на то что глаза мои были плотно закрыты, перед ними мелькали пестрые точки. Это не имело никакого смысла, я мог бы потерять сознание вне зависимости от того, стоял ли я, сидел ли на корточках или лежал в кресле с закрытыми глазами.

Я чуть-чуть приподнял веки, чтобы обозреть небольшое пространство на расстоянии вытянутой перед собой руки, снова достал зажигалку, зажег ее и осмотрел, что мне удалось достать из маленького тайника, когда слезы ручьем текли по моим щекам, словно горячая лава по холодной коже.

Фотографии. То ли это, ради чего я здесь? Несколько старых, по большей части черно-белых, пожелтевших фотографий, растрескавшихся по краям от старости?

На большинстве снимков были фотографии классов в школьной форме, сфотографированные с разными учителями на фоне главного здания монастыря. На одной из них была изображена группа бойскаутов, которая размахивала белым флагом со странной черной звездой посередине, на другой — полдюжины взрослых, одетых в белые лабораторные халаты. Последним я рассмотрел поляроидный снимок, который, вероятно, был сделан на каком-то праздничном приеме или что-то в этом роде: дамы в бальных платьях, мужчины в смокингах, широких галстуках и с большими белыми манжетами на сорочках. Один из них показался мне знакомым. Но шестеренки в моем лбу ворочались так вяло и медленно, что я никак не мог вспомнить его имени, но это был какой-то известный политик, который пожимал руку гордо улыбающемуся, празднично одетому, как и все вокруг, пожилому человеку с серебристыми седыми волосами.

Внезапно картинки перед моими глазами начали вращаться. Пульсация в моей голове достигла силы очереди из автомата Калашникова, одновременно мои ноги стали ватными, задрожали, и, наконец, уступили место новому чувству: я больше не ощущал своих ног. Картинки возникали перед моими глазами, исчезали, взрывались на миллионы и миллионы крошечных цветных точек, собирались в облачка, а гул в моих ушах внезапно прекратился. Я выпустил из рук фотографии, они полетели на пол, а я потерял сознание.

Я бы обрадовался обмороку, если бы он избавил меня от моих мучений. Но этого не произошло. В этот раз головная боль мучила меня и во сне. И не так, как должно было бы быть, я сознавал, что она мне не снится и не исчезнет, как только я освобожусь от этого кошмара и вернусь к реальности, а совершенно наоборот, полностью сознавал, что хотя я и сплю, но головная боль, которую я испытываю во время сна, абсолютно настоящая.

Мириам закричала. Я взглянул на нее через плечо для того, чтобы убедиться, что она здесь, хотя она и не когда бы от меня отстать, если бы даже и хотела этого, так как я крепко сжимал ее изящное предплечье и тащил за собой, ступенька за ступенькой, наверх.

— Нет! — ее темные глаза умоляюще взглянули на меня. На этой лестнице не было света, было совершенно темно. И, тем не менее, я отчетливо различил выражение страха и влажный блеск в ее глазах. — Мы… мы не можем… — лепетала она приглушенным голосом. — Остановись! Не делай этого! Остановись!

Я не останавливался. Я не мог, не имел права останавливаться. Мы должны бежать дальше, дальше наверх, ступенька за ступенькой, вверх по этой каменной лестнице, все время по кругу, удерживаясь от захлестывающей нас тошноты, все дальше и дальше наверх. Они преследовали нас. Я не знал, кто они, но я знал, что они не должны нас догнать, что мы не можем попасть им в руки, они ни за что ее не получат. Мириам.

Снова и снова мою голову пронзала страшная боль, как будто в мою лобную кость били и били ритмичные молнии. Я не должен обращать на это внимания. Мне нужно спасти Мириам.

Я слышал их шаги. Их звук отражался от стен башни, внутри которой мы поднимались по лестнице, тяжело дыша и обливаясь потом, и эти звуки растворялись во внутреннем пространстве башни, превращаясь в акустическую пытку. Детские голоса. Крики, проклятия, злобный смех — и все это дети! В их голосах звучала неприкрытая жестокость. Они хотели ее схватить. Они хотели ее убить. И это звучало ужасающе явственно, гораздо явственнее, чем если бы это были взрослые. Они убьют ее.

Так как к моей пульсирующей головной боли присоединилась еще колющая боль, которая пронзила мои бедра, я немного замедлил свои шаги. Мириам упала. Я не обратил на это внимание, не стал останавливаться, дернул ее за руку и снова потащил вверх. Бегом. Она плакала. Она кричала. На какой-то момент ее громкий крик даже заглушил шаги и голоса наших преследователей.

Я тащил ее за собой дальше в темноту.

С трудом переводя дыхание, я запрокинул голову и затравленно взглянул на лестницу, которая, казалось, вела в другое измерение. Свет. Там, наверху, был свет.

Нет, не свет, поправил я себя мысленно. Не свет в полном смысле этого слова, просто темнота слегка разжижалась, и можно было различать цвета и контуры. Это был какой-то сероватый слабый свет, сумрак, который делал тени, за которые я принимал ступени еще более черными, высокими и нереальными, а стены, которые я задевал своими боками, начали казаться еще более бесконечными. В тот самый момент, когда я заметил этот сероватый свет, мою голову пронзила колющая, и с этого момента уже не проходящая боль. Я застонал. Несмотря на головную боль, я ощутил странную, неприятную вибрацию в животе, которая усиливалась с каждой следующей ступенью, до тех пор пока я не ощутил себя так, как будто я проглотил стереоколонку, из которой раздавался глубокий, низкий бас, который сотрясал все мои внутренности.

Мы не могли добежать до конца лестницы. Я не имел никакого понятия, что нас ждет там, наверху, но в какой-то момент я понял с потрясающей уверенностью, что там нас не ждет ничего хорошего, что мы так стремимся туда на свою беду. Мириам была права. Нам нельзя бежать дальше.

Но у нас не было выбора. Мрачные голоса детей и невыносимый топот их шагов все приближались. Невозможно, чтобы свора этих подонков бежали быстрее, чем мы, так как дети должны были мешать продвигаться вперед друг другу, сталкиваться в спешке, то один, то другой должны были вырываться вперед. Они скорее должны были мешать друг другу, нежели помогать. И, тем не менее, они приближались к нам, в этом не было сомнения. Мой желудок болезненно сжался в твердый комок. Мои пальцы обхватывали запястье Мириам еще решительнее, еще крепче, так что ногти даже слегка вонзились в ее тонкую, мягкую кожу. Я бежал так быстро, как только мог. То, что нас ожидало наверху, что бы это ни было, не могло быть ужаснее того, что случилось бы, если бы эти подонки нас догнали.

Они разорвали бы нас на куски.

Когда я снова пришел в себя, моя головная боль исчезла, или, по крайней мере, снизилась до такого уровня, при котором мне уже не нужно было все время обращать на нее внимание. Но моя холодная, насквозь промокшая от пота одежда липла к горячему, как в лихорадке, телу. Мое сердце бешено колотилось, как будто я только что пробежал стометровку, или, как минимум, взбежал вверх по высокой башенной лестнице.

Как я оказался здесь? Я не имею в виду здесь, в кабинете, — мои воспоминания, как я быстро установил, были в полном порядке. Мое расставание с Карлом и Юдифью внизу, во дворе, подъем вверх по лестнице, пульсирующая головная боль, тайный ящичек в письменном столе, фотографии и даже тот момент, когда я, наконец, потерял сознание, — я мог подробнейшим образом вспомнить каждый шаг, который я проделал с того момента, как покинул кухню, до того, как очутился в кабинете директора. Я был на сто процентов уверен, что я сидел в кожаном кресле и рассматривал фотографии перед тем, как потерял сознание. Если бы я упал, я бы сейчас лежал под письменным столом, но все было по-другому: я сидел на полу, прислоняясь спиной к письменному столу. В моих руках было пусто, зажигалка и фотографии куда-то исчезли.

Я неуверенно обшарил взглядом запыленный пол перед собой, но ничего не нашел. Если бы я упал и каким-то образом во сне принял это положение, то фотографии должны были бы лежать где-то в непосредственной близости от меня.

Между лопаток струился холодный пот, и мне стало очень холодно. Кто-то должен был быть здесь, пока я был без сознания. А может быть, этот кто-то все еще здесь?

Я резко подпрыгнул, встал на ноги и быстро оглянулся. Мое сердцебиение, которое как-то незаметно успокоилось, возобновилось с новой силой. Снова возникло головокружение, но на этот раз это не было связано с подъемом по винтовой лестнице, а просто указывало на то, что я слишком быстро поднялся. Я поборол это неприятное ощущение и напряг все мускулы. Сквозь крошечное окно в стене в комнату проникал лунный свет, я осмотрел комнату, мебель. Никого не было. Моя зажигалка лежала на письменном столе, рядом с фотографиями, которые аккуратной стопочкой лежали на темном, украшенном деревянной резьбой столешнице красного дерева.

Испуганный, с остановившимся дыханием я уставился на стол. Кто это был? И что это все значит? Дрожащими пальцами я взял зажигалку. С четвертой или пятой судорожной попытки мне наконец удалось ее зажечь. В неверном пламени зажигалки я рассмотрел снимки, которые я до этого лишь бегло осмотрел сквозь пелену слез и со сверлящей болью в голове.

Наверху лежал снимок, на котором были изображены люди в белых лабораторных халатах, последним был поляроид с праздничного приема. Тут, наконец, я припомнил имя политика, который пожимал руку празднично одетому седому старику с гордой улыбкой. Это был Франц Йозеф Штраус. Он был на этом единственном снимке. Среди классных фотографий, которые оставались в стопке, я нашел фотографию из скаутского похода с учителем, которая была сделана на лесной поляне.

— Франк? — это был неуверенный голос Юдифи, который раздавался с первого этажа. Я услышал шаги по лестнице, и спустя несколько мгновений я увидел боковым зрением, как яркий луч фонаря разрезает темноту в верхнем коридоре. — Франк! Ты здесь? У тебя все в порядке?

— Я… ну да, — нерешительно ответил я, повернулся назад и схватил фотографии, чтобы собрать их в стопку. Вдруг я испуганно замер. Одна из фотографий изменилась. Кто-то обвел кружками семь голов учеников и стоящего рядом учителя.

Среди детей была девочка из моего сна.

На какое-то мгновение мое сердце остановилось. Я прищурит глаза и очень внимательно всмотрелся в фотографию на столе. Это было невозможно, и, тем не менее, в этом не было никаких сомнений: это была Мириам. Темноволосая девочка в окружении блондинок была совершенно точно Мириам!

Сзади меня в проеме двери появилась Юдифь, и когда я обернулся к ней, она ослепила мне глаза лучом фонаря.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. В ее голосе звучала искренняя забота. Злость, которую она испытывала ко мне, полностью прошла. Еще одна возможность обращаться с женщиной, разочарованной или еще как-то раненой тобой, состояла в том, чтобы проявить к ней заботу, и этот случай мне как раз представился.

Это была не моя точка зрения, но это было не то, что мне сейчас хотелось бы делать.

— Ты что-то нашел? — спросила она.

— Нет, — я поспешно помотал головой и отвернулся от нее, так как на мои глаза снова навернулись слезы. Я поспешно собрал снимки и убрал их. — Во всяком случае, никакого выхода. А вы?

— Ничего, — ответила Юдифь и беспомощно пожала плечами. — Может быть, другим больше повезло. Тут хотя бы есть телефон? — спросила она с проблеском надежды.

Отрицательно помотав головой, я оглядел комнату.

— Нет, — вздохнул я. Потом я заметил недалеко от письменного стола соединительную муфту. — Только розетка, больше ничего. И думаю, мы не могли бы ее использовать, даже если бы у нас был телефонный аппарат.

Юдифь грустно кивнула.

— Пошли, — сказала она и повернулась, чтобы уходить. — Карл ждет там, во дворе. Уже около часа. Нам пора возвращаться.

Мы вернулись в кухню последними, и напряженная поза Элен, с которой она ожидала нас вместе с Эдом и Марией, показала нам, что они уже собирались идти нас искать. Когда мы, наконец, друг за другом вошли в скромно обставленное, но светлое, хорошо освещенное помещение, я заметил на лице Марии выражение явного облегчения. Эд наморщил нос и уставился на нас со снисходительно приподнятыми бровями.

— Наши пропавшие сыны и их маленькая сестренка, — насмешливо сказал он. — Где же вы пропадали? Мы же договорились, что вылазки в город или в зоопарк сегодня вечером разрешены только по спецпропускам с подписью педсовета!

— Мы только забежали в аптеку и купили большую упаковку берущей, чтобы защититься от твоей глупой болтовни, — Юдифь закатила глаза и повернулась к Элен и Марии. — Ничего, — вздохнула она. — Карл прав. Башня действительно непроходима. Во всяком случае, со стороны двора. Учительское общежитие пустует уже много лет. Есть телефонная розетка, но аппарата нет.

— Проклятие, — фыркнула Элен и опустилась в один из дешевых пластиковых стульев. — Примерно так же выглядят и все остальные развалины.

— Тогда нам фактически ничего не остается, как провести здесь бессонную ночь и надеяться, что завтра утром кто-то приедет сюда за нами, — сказала Мария, пожимая плечами.

— Или за теми, кто останется в живых, — сухо добавила Юдифь. Я бросил на нее вопросительный взгляд. Она коротко кивнула головой в сторону Эда. — Эд, — сказала она. — А еще Стефан, и не забудьте о фон Туне, который где-то там застрял в этой шахте. И кто знает, что еще может случиться. — С этими словами она, поеживаясь, взглянула в коридор позади меня.

— На что ты намекаешь?

Юдифь нерешительно пожала плечами.

— Вы что, действительно думаете, что все это простые совпадения? Сначала случай с поверенным, потом падение фон Туна, падение решетки, которое чуть не стоило жизни вам обоим, потом случившееся со Стефаном…

Она беспомощно помотала головой.

— Я не верю, что одновременно совершенно случайно происходит столько несчастий с одними и теми же людьми, понимаете?

— Само собой, дорогуша, мы это понимаем, — сказала Элен, состроив презрительную гримасу. — Кто-то подмешал в кофе этому адвокату такое количество амфитамина, что у него случился удар, а потом тебе в волосы кто-то подослал летучую мышь, которая специально была надрессирована на то, чтобы набрасываться на истеричных женщин и выгонять их из дома, в то время как сам злодей сидел в засаде, чтобы вовремя открыть люк в земле, в который кто-то должен был с гарантией сорваться. И, наконец, этот кто-то подсыпал в носки Стефана немного концентрата с запахом гнилого мяса, чтобы натравить на него ручных коршунов, переодетых летучими мышами.

Она сделала жест левой рукой, который должен был показать Юдифи, что, по ее мнению, у нее не все дома.

— Совпадение? Конечно же нет. Это же ясно, как дважды два, не правда ли?

Юдифь гневно взглянула на нее.

— Похоже на то, — огрызнулась она. — По мне, можешь верить и дальше, что ты застрахована от ударов судьбы. Надеюсь, что ты будешь следующая.

— А я кое-что нашел, — вмешался я в закипающий спор, прежде чем он разгорелся как следует и появились еще раненые, и достал из кармана брюк фотографии, которые я принес из учительского общежития. — Может быть, это и не поможет нам выбраться отсюда, но, может быть, это кого-то все равно заинтересует.

— А что это? — Мария подошла ко мне и любопытно взглянула мне через плечо. Казалось, она рада была перемене темы.

— А вы уже заметили, что до сих пор несчастья случались лишь с мужчинами? — продолжала она самоуверенно философствовать, но никто не обратил на это внимания.

Даже Элен нервозно вздохнула, встала, подошла ко мне и взяла у меня из рук фотографии, чтобы разложить их на кухонном столе.

— Детские фотографии. Прекрасно, — простонала она. — Ну и что здесь такого интересного?

— Эти снимки были сделаны в этой школе, — ответил я, пожимая плечами. — И я нашел их в потайном ящике. Наверху, в кабинете директора. Я всегда думал, что вещи, спрятанные в потайных местах, которые можно открыть, лишь нажав на потайной механизм, могут быть важными.

Я не стал упоминать о кратковременной потере памяти, которая приключилась со мной в учительском общежитии, умолчал я и о том факте, что круги, которыми были обведены головы учеников на пожелтевшей фотографии, появились не сразу. А кто бы мне поверил? Во всяком случае, я, если бы был на месте любого из них, не поверил бы.

Элен уже приготовилась что-то ответить в насмешливом тоне, но в это мгновение к столу протиснулась Мария и подняла руки, призывая к примирению.

— А я считаю эти снимки довольно интересными, — сказала она и указала на шестиконечную звезду, состоящую из черных полос, нарисованную на флаге, которым размахивала груши скаутов на снимке. Лишь теперь в ярком свете неоновых ламп на интернатской кухне я заметил примечательные особенности этой звезды. Она не имела острых концов. Я впервые видел звезду с закругленными лучами. — Лебенсборн. Это эмблема этой программы. Собственно говоря, это рунический символ скандинавских народов, заимствованный нацистами.

Боковым зрением я увидел, что Карл тоже сделал шаг поближе к нам и попытался взглянуть на фотоснимки. Понятное дело, «лебенсборн» и «Третий рейх» — это сигнальные слова, которые заставили зазвонить тревожные звоночки в его мозгу, раз это имело какое-то отношение к поискам нацистских сокровищ. Он старательно пытался придать лицу совершенно безразличное выражение, что особенно явственно выдавало его любопытство.

— Судя по всему, фотографии должны были быть положены туда уже очень давно.

Юдифь перевернула одну из фотографий, чтобы посмотреть дату на обратной стороне, но обнаружила лишь довольно сильно выцветший штемпель, который она поднесла поближе к свету, чтобы прочесть.

— «Фотолаборатория К. Таубе», — наконец вслух прочла она и, вопросительно наморщив лоб, взглянула на Карла. — Это только совпадение, не правда ли? И «У Таубе» — это не название вашей гостиницы. Мы просто все одновременно перепутали, не заметив букву «р» после большой «Т». На самом деле это было «Траубе», или еще что-то? И буква «К» значит вовсе не «Карл», не так ли?

— Нет, — упрямо и мрачно проговорил Карл. — Это не совпадение. Эта фотолаборатория когда-то принадлежала моему дяде. Это была единственная фотолаборатория в радиусе тридцати километров. Должно быть, все фотографии, которые когда-либо снимались в этом захолустье, проявлялись и печатались в этой фотолаборатории.

Юдифь отложила классную фотографию и снова сосредоточила свое внимание на фотоснимке скаутской группы. Вероятно, из-за того, что освещение здесь было гораздо лучше и голова моя почти не болела, я замечал на выцветшей бумаге все новые и новые детали. Например, два автомобиля, которые стояли возле группы бойскаутов в униформах с этими смешными галстуками, а также их руководителей в не менее смешных униформах на фоне лесной поляны. Это был ЛKB с серо-голубым радиатором, точно такой, как я видел в черно-белых фильмах, и еще маленький Олдтаймер. Юдифь показала указательным пальцем на оба автомобиля.

— В этих ЛКВ я не понимаю, — сказала она и показала на Олдтаймер с необычным закругленным кузовом. — А вот это — БМВ Изетта. Она поступила в продажу только в 1953 году. Так что эта фотография должна быть сделана где-то с 1953 года до середины семидесятых. Во всяком случае, она не со времен Третьего рейха.

Мария утвердительно кивнула. Было заметно, что ее научное честолюбие пострадало оттого, что Юдифь опередила ее с этой констатацией и не дата ей прочесть на эту тему как минимум получасовой доклад.

— А что такое «Лебенсборн»? — спросила Юдифь, и глаза Марии тут же воодушевленно вспыхнули. Я (и не только) ответили Юдифи почти испуганным взглядом. Никто из нас не придавал большого значения информации, которую мы уже проходили на уроках истории или могли бы почерпнуть из каких-то документальных передач, и вовсе не хотелось выслушивать это во всех подробностях и тем более из уст Марии. Но было слишком поздно. Юдифь открыла ящик Пандоры, и я подумал, что нужно хотя бы принять удобное сидячее положение, прежде чем Мария соберется отвечать. Тяжело вздохнув, я опустился на один из пластиковых стульев рядом с Эдом.

— Ну что, пришло время перекинуться парой доверительных словечек как мужчина с мужчиной? — прошептал мне Эд заговорщическим тоном.

Я мрачно взглянул на него.

— Это зависит оттого, кого ты спросишь об этом, — ответила Мария на вопрос Юдифи. — Многие источники о «Лебенсборне» уничтожены, а мнения о том, какие цели ставила перед собой эта организация, очень разнообразны.

— А что ты думаешь насчет того, чтобы мы вдвоем добровольно отказались от этого наследства? — прошептал Эд и ухмыльнулся.

— Вот как? — непонимающе спросил я. Я даже не предполагал, куда он клонит. Да и вообще за последние часы я практически и не вспоминал об этом безумном наследстве, которое светило мне лишь в том случае, если я немедленно заделаю ребенка с пышечкой Юдифью, женюсь на ней и ближайшие восемнадцать лет буду заниматься лишь тем, что стану разъезжать на ярко-красном «Феррари» по врачам и родительским собраниям и выслушивать лекции по воспитанию детей от Юдифи (совершенно уверен в том, что Юдифь будет хорошей матерью). Если это наследство вообще существует.

— Нам надо объединиться с Карлом и искать вместе с ним сокровища. А еще лучше без него и без остальных, — прошептал Эд заговорщическим тоном и дружески похлопал меня по плечу. — Но только вдвоем, понимаешь? Две половины больше, чем две шестых. — Он самодовольно улыбнулся этому великолепному открытию.

Я нахмурил лоб и задумался, принимать ли его слова всерьез, а следовательно, всерьез озаботиться его психическим состоянием, или готовиться к новому дурацкому высказыванию, которое, возможно, последует вслед за первым.

— В октябре 1947 года в контексте Нюрнбергского процесса над военными преступниками начался отдельный процесс против членов Департамента рас и поселений и «Лебенсборна», — продолжала объяснять Мария. — Никто из ответчиков из «Лебенсборна» не был осужден. Их лишь признали виновными в связях с преступными подразделениями СС. Хотя они после этого оказались юридически невиновными, истории о «Лебенсборне» долго не умолкали.

— Ну и ну, профессор! — вдруг обратился Эд к Марии уже во всю силу своего голоса, помолчав некоторое время и не дождавшись от меня никакого ответа. — Ну и что они делали, эти эсэсовцы?

Тут я решил, что, конечно, настало время усомниться даже в тех жалких остатках его рассудка, которые я в нем предполагал. Его голос все еще звучал снисходительно, с деланным безразличием. Но все же я услышал в его тоне некоторые нотки, которые также были написаны и на лице Карла: тайный, корыстный интерес. Я понял, что Эд всерьез предложил мне вместе с ним отделиться от группы и заняться рискованным и полным приключений поиском сокровищ. Он действительно не заметил, что он даже на ногах стоять самостоятельно не может?

— Ну проводилась в некотором роде селекция, — пояснила Мария и состроила гримасу отвращения, про которую я с абсолютной уверенностью не сказал бы, относится ли она скорее к Эду или к тому, о чем она рассказывала. — Матери, беременные внебрачными детьми, могли тайно родить их в пансионатах «Лебенсборна», а тамошние врачи выдавали им документы, что они находились там исключительно на лечении. СС была заинтересована во внебрачных беременностях, чтобы обновлять кровь Третьего рейха. При этом отбирались дети, которые идеально соответствовали арийскому типу. Они должны были стать элитой тысячелетнего рейха. Их воспитывали в отрыве от матерей и отцов в духе национал-социализма. Если бы Третий рейх не был уничтожен, эти дети сейчас были бы его вождями. Говорят, что женщин специально сводили с офицерами СС и организовывали для этой цели настоящие бордели для зачатия арийских детей. Но это спорный факт. Кроме того, из оккупированных восточных земель вывозили детей, внешний облик которых соответствовал классическому арийскому типу.

— Ты думаешь, что они целенаправленно разводили людей? — сердито спросила Юдифь, а Эд снова принял сидячее положение, чтобы рассмотреть фотографии. Элен закатила глаза и со вздохом закурила. Казалось, она была единственной, кто не проявлял ни малейшего интереса ни к моей находке, ни к тому, о чем рассказывала Мария. Однако должен признать, хотя и с неохотой, что пояснения Марии не были такими уж пустыми и раздражающими, как я предполагал с самого начала. Она поразительно много знала о Третьем рейхе. Это не могло иметь ничего общего с обычным средним образованием, без запинки назвать и даты, и содержащие побочных процессов, шедших параллельно с Нюрнбергским трибуналом, — это круто. Порой ее кругозор оказывался таким обширным, что становилось жутко.

— Да, именно об этом все еще спорят историки, — уклончиво ответила Мария. — Ясно лишь то, что дети в «Лебенсборне» росли под особым присмотром и с самого рождения их муштровали как настоящих нацистов.

— Эти малыши на снимках очень похожи на нарочно выведенных нацистов, — насмешливо сказал Эд. — Посмотрите на эту группу скаутов. Все они блондины, и я готов поспорить, что у них у всех голубые глаза.

Я посмотрел на эту фотографию уже в третий раз за очень короткое время, но на этот раз еще внимательнее, чем до сих пор. Что-то на ней беспокоило меня. Мой взгляд все время возвращался к руническому знаку, и я сам не знал, почему. Действительно, такую звезду я еще не видел ни разу в жизни. И все-таки она не казалась мне незнакомой. Я внимательно всмотрелся поочередно в лица детей. Их было всего двенадцать. Всем их было минимум тринадцать лет, но не было ни одного старше шестнадцати. Волосы у мальчиков были коротко острижены, у всех девочек их светлые волосы были аккуратно заплетены в косички. Они были одеты в униформу, состоящую из рубашек цвета хаки и темных брюк или юбок в складку. Рукава рубашек старших юношей и девушек были украшены аксельбантами, кроме того, у всех на левом рукаве были нашивки. Я прищурил глаза и попытался разглядеть одинаковые аппликации, но мне не удалось, но зато я заметил нечто другое: лицо одного из мальчиков показалось мне хорошо знакомым. Несколько мгновений я думал, где я его уже видел.

Когда я, наконец, вспомнил, я внезапно почувствовал ком в горле.

Прошло не так много времени с тех пор, как я видел эти черты в последний раз. Это было вчера утром, когда я смотрелся в зеркало.

Нет, это был, конечно, не я, мальчишка, который стоял в компании дюжины таких же детей и гордо улыбался прямо в объектив фотокамеры. Но он был поразительно похож на меня. Ледяной пот, который в эту ночь посещал меня довольно часто, снова выступил у меня на лопатках и по спине устремился в мои боксерские трусы.

Мария придвинула к себе один из групповых снимков на фоне интерната. Это был снимок с таинственными кругами, сделанными фломастером.

— Вот и здесь тоже, — сказала она. — Все обведенные лица принадлежат детям-блондинам. За исключением этой девочки, — она указала на Мириам.

— Четырнадцать из тридцати детей на этой фотографии блондины, — мне хотелось поскорее отвлечься от образа девочки из моего сна, прежде чем я скажу что-то необдуманное, что могло бы навести Элен на мысль при первой представившейся возможности подмешать мне в чай львиную дозу валиума.

— Этот тип похож на того типа на фотографии скаутской группы, — Юдифь показала на учителя, лицо которого тоже было обведено черным фломастером и который стоял в середине нижнего ряда учеников. Она взяла снимок в руку и взглянула на обратную сторону. — А вот и знакомый штемпель. Фотолаборатория К. Таубе, Грайсфельден, 1977.

Мария еще раз и еще более внимательно осмотрела все фотографии.

— Да он на большей части фотографий, — констатировала она и указала на одну из них. — Вот здесь, — сказала она и показала на одного из мужчин в лабораторных халатах. Должно быть, это была самая старая фотография, так как на ней его кожа была еще очень свежа и подтянута, а его светлые волосы были очень густыми и светлыми. К тому же это была одна из немногих черно-белых фотографий.

— Кроме того, он еще и руководитель скаутов, видите? Тут еще много фотографий, снятых в разные годы. И вот еще, — с этими словами она наморщила лоб, как будто бы для того, чтобы еще раз удостовериться, правильно ли она разглядела все на фотографиях, и, наконец, решительно кивнула: — Вот, на приеме. Он говорите кем-то, кто…

— …кто выглядит точь-в-точь как наш дорогой друг, который сейчас отдыхает в яме под землей, — не дал ей договорить Эд. — Но он совершенно ни при чем во всей этой истории, наш скромный самаритянин лишь самоотверженно помогает канцелярии, в которой он уже столько лет не работает, — добавил он ироничным тоном.

— Во всяком случае, я не думаю, что такое количество светловолосых детей — простая случайность. Особенно в связи с этим «Лебенсборном», — сказала Мария, пожимая плечами. — Они составляют добрую половину из всех. Это вовсе не типично для средних показателей нашего населения.

— Все мы здесь, за исключением госпожи профессора Элен и этого лузера, все мы здесь блондины, — заметил Эд, делая презрительный жест в сторону Карла. — Однако большинство из нас в роли представителей высшей господствующей расы выглядели бы просто смешно.

— Элен тоже блондинка, — сказала Юдифь. На ее лице появилась едва заметная победная улыбка. Должно быть, ей было приятно уличить превосходную, стоящую выше всяких подозрений Элен в фальшивом цвете волос. — Рыжина явно не настоящая. Это видно по корням волос.

— Вы ведете себя так, будто у вас нет никаких других забот или вам просто скучно, — заявила Элен, раздавила свой окурок в пепельнице и выдохнула весь дым от последней затяжки прямо в лицо Юдифи, насколько это было возможно на расстоянии более двух метров. — Может быть, вам стоило бы подумать о том, как нам выбраться отсюда, наконец? Мне совершенно не хочется проводить ночь в этих пыльных руинах. И уж тем более не хочется застревать здесь надолго.

Я обменялся многозначительным взглядом с остальными женщинами. Мария быстро отвела взгляд и снова принялась изучать фотографии. Она опять рассматривала фотографию с обведенными лицами. Вдруг она испуганно отшатнулась от стола.

— Что случилось? — озабоченно и с выражением неприкрытого любопытства спросила Юдифь.

Мария смущенно качала головой.

— Нет, — наконец решительно произнесла она. — Это… это не мы. Это не можем быть мы. Я никогда не ходила в эту школу.

Эд пожал плечами.

— Госпожа доктор права, это я могу констатировать в порядке исключения, — перевел он разговор на другую тему. Или он потерял интерес к нацистским сокровищам Карла, или решил, что фотографии не помогут ему в этом запланированном поиске. Возможно, он еще боялся, что Мария обнаружит еще что-то, что заслуживало бы пространных объяснений, и подозревал, что его объема знаний, полученных в школе, на это не хватит. Кто знает? — Мы должны выбраться отсюда. А если действительно нет выхода и нет телефона, то мы должны обратить особенное внимание друг на друга.

— Ну и что предлагает наш супермозг? — спросила Элен, прикуривая следующую сигарету.

— Ты могла бы сделать ему давно назревшую трепанацию мозга, а мы во дворе спокойно ждали бы, пока безработный анестезиолог в деревне услышит его крики и подумает, что здесь для него открылось место, — ехидно проговорила Юдифь.

— Мы могли бы поджечь стропила на крыше, — возразил Эд. И я далеко не был уверен, что он шутит. — Кто-нибудь внизу в деревне обязательно заметит огонь и вызовет пожарную команду.

— Боюсь, я пас, — со стоном проговорила Элен. — Мне понадобился бы специальный тонкий инструмент, чтобы оперировать орган такого крошечного размера. Нам придется провести здесь ночь и дождаться, когда приедет служба кейтеринга, о которой говорил фон Тун.

— В таком случае мы можем пойти в подвал и поискать сокровища Карла, — казалось, Эд даже не обратил внимания на оскорбление. А может быть, это и не показалось ему оскорбительным. — Или можно попробовать найти лопаты и попытаться откопать фон Туна.