— Эд не может пойти с нами, — твердо сказала Элен. — Но он исключается из списка подозреваемых.

— Ах, вот как! — воскликнула Мария. — Это почему же? Он же сам говорил, что он…

— Не продолжай! — воскликнула Элен, опасаясь, что прерванная дискуссия возобновится снова, и посмотрела наверх, на потолок, словно ища там помощи, затем глубоко вздохнула, выдохнула, затем протянула к нам руки, желая унять все сомнения. — О’кей, о’кей! — выдохнула она. — Мы оставим с ним Карла, согласны? Он проследит за тем, чтобы Эд не покидал помещение, а мы…

— А если именно Карл убил Стефана? — спросил я.

— Это мы и выясним позже, в то самое мгновение, когда, вернувшись, мы обнаружим, что он убил и Эда, — холодно произнесла Элен и снова взяла тот самый кухонный нож, которым она незадолго до этого угрожала перерезать горло Юдифи.

Это произвело на меня неприятное впечатление, но я ничего не сказал, только взял себе другой нож, поменьше, который Юдифь оставила на кухонном столе. Тем временем Юдифь достала из выдвинутого ящика еще два небольших ножа, которые скорее годились для чистки картофеля, и передала один из них Марии, для того чтобы обе они не чувствовали себя совсем уж безоружными. Мы молча направились к выходу, но Мария остановила нас.

— Это… это все мне совершенно не нравится, — сказала она. — Только что этим ножом Элен собиралась убить Юдифь. Кто знает, не использует ли она его для того…

— Чтобы вырезать тебе язык изо рта, если ты, наконец, не прекратишь капать нам на мозги, — прервала ее Элен. — Это я тебе гарантирую.

— А давай поменяемся, — предложил я и протянул ей свой маленький нож. Моя ненависть к Марии не уменьшилась ни на йоту, и я ни за какие коврижки не согласился бы с ней, что бы она ни говорила. Но одно предположение, что в темноте сзади или спереди меня будет идти Элен с двадцатисантиметровым острым ножом, заставило струиться по моей спине холодный пот. Даже если она и не убивала Стефана, в чем я, собственно, и не сомневался, она уже продемонстрировала нам свое «умение» вести себя в экстремальных ситуациях. Эд презрительно фыркнул.

— Да, действительно, лучше отдай его Франку, — злобно сказал он, и я был вынужден отметить со смешанным чувством облегчения и сожаления, что он оправился от атаки Марии и снова пытается взять на себя руководство нами. — А вы помните, что сказал нам Стефан, прежде чем испустил дух? Он сказал: он здесь. А вы понимаете, кого он имел в виду?

— Ну да, конечно же он имел в виду именно меня, — защищался я. — И сказал он это именно мне, так как я был прямо рядом с ним в этот момент.

— Давай, давай, отдай ему, — не унимался Эд. — Если он вернется один, я буду точно знать, что именно его мне и надо прикончить как можно скорее.

— Так дело не пойдет, — вздохнула Юдифь и достала из кармана спичечный коробок. Она вынула из него четыре спички, отломала от одной из них серную головку и на несколько мгновений спрятала руку со спичками за спиной. Когда она вынула из-за спины свою правую руку, в ней торчали четыре спички. — Тяните, — сказала она. — Нож достанется тому, кто вытянет короткую спичку.

Никто не возражал. Юдифь была права. Этот спор о наших подозрениях ни к чему не приведет, потому мы все подозреваем друг друга. Было абсолютно справедливо, если жребий решит это дело за нас, и он решил в ее пользу. Элен сделала недовольное лицо, передавая Юдифи острый клинок, но она сделала это без сопротивления.

— Хорошо, — наконец сказала она, взяв овощной нож, который ей протянула взамен Юдифь, с обиженным видом. — Ну теперь-то мы можем, наконец, идти?

— Только если вы заберете Цербера с собой, — ответил Эд, бросая сердитый взгляд в сторону Карла.

— Если бы ты перестал разыгрывать тяжелораненого, мы бы взяли обоих, — злобно ответила Мария и повернулась к Юдифи. — У нас еще достаточно скотча, да и опыт у нас уже есть, так что можно примотать эту фашистскую свинью к стулу, чтобы он ничего плохого не сделал, как вы думаете? Тогда мы сможем взять с собой Карла, так как присмотр ему не понадобится.

— А ты вообще понимаешь, как тебе повезло, что ты родилась в век всеобщей демократии? — огрызнулся Эд. — Во времена Третьего рейха с такой сумасшедшей, как ты, не стали бы долго возиться.

Он с улыбкой наблюдал, как Мария, явно ошарашенная таким выпадом, побледнела, а черты лица ее искривились. Потом он поднял правую руку в нацистском приветствии, злобно ухмыльнулся и во весь голос прокричал: «Зиг хайль!»

Три-четыре секунды вообще ничего не происходило. Мария просто стояла и смотрела на Эда с разинутым ртом и невероятно широко раскрытыми глазами. Потом у нее как будто перегорел какой-то важный предохранитель. С жутким пронзительным криком она ринулась мимо меня на Эда, готовая в одно мгновение разорвать его на куски голыми руками, но мы с Юдифью среагировали достаточно быстро и схватили ее еще до того, как она достала Эда. Мы с силой вытолкали ее по направлению выхода, в вестибюль.

— Ты прав! — по дороге вопила она Эду через плечо, пока мы с Юдифью, трепыхающейся как сумасшедшая, выпихивали ее из кухни. — Да, это действительно демократия! Никакая другая система не была бы так лояльна по отношению к определенному сорту свиней!

Мы выпустили ее руки только тогда, когда Элен захлопнула за нами двери главного здания и ради перестраховки встала перед ними, скрестив на груди руки, как привратник. Но Мария больше не делала попыток кинуться обратно в здание, чтобы изрезать Эда овощным ножом, который ей выдала Юдифь, на тонкие полоски, а наоборот, поспешила вперед к учительскому общежитию. Она прекратила орать как умалишенная, но не полностью еще лишилась дара речи, как я убедился, когда мы бежали за ней по темному двору. Она еще бормотала про себя всякий вздор, когда мы поднимались по деревянной лестнице на второй этаж учительского дома, и замолчала только тогда, когда мы дошли до кабинета директора. Я всерьез опасался, что наша серая мышка окончательно и бесповоротно сошла с ума. Я даже обрадовался этому обстоятельству: оно предоставляло нам великолепный повод поступить с ней ровно так, как она только что советовала нам поступить с Эдом, а именно: привязать ее в каком-нибудь удобном кресле и оставить в какой-нибудь отдельной комнате и закрыть дверь до приезда полиции или пожарной команды, когда этот кошмар, наконец, закончится.

Элен прошла вперед к двери, открыла ее (я не мог вспомнить, закрыл ли я ее за собой, когда уходил) и направила луч карманного фонарика, который она принесла с кухни, в кабинет, пошарила там этим лучом некоторое время, прежде чем сама отважилась переступить порог и войти, а также пропустить нас.

— Скромновато для кабинета директора, — скептически заметила Юдифь.

Я не мог вспомнить, говорил ли я, что тоже принял эту комнату за кабинет директора.

— А почему тебе пришло в голову, что это именно кабинет директора?

— Ну это ты сказал, — ответила Юдифь, но ее голос звучал не так уверенно, как мне бы хотелось.

Несколько секунд я смотрел на нее, наклонив голову набок. Этот дом, лестница, это небольшое помещение — все это казалось мне невероятно знакомым, гораздо более близким, чем должно было бы быть, если бы я был здесь всего один-единственный раз. Я помню это чувство, близкое к совершенно полному знанию, которое было у меня и тогда, когда я переступил порог этой комнаты в первый раз, и то, что я даже совершенно не сомневался, что это когда-то было именно комнатой директора, личным кабинетом Клауса Зэнгера.

Может быть, и у Юдифи то же самое? Или я уже до такой степени не в себе, что я не могу уже вспомнить своих собственных слов?

— Да, собственно говоря, это ничем не лучше, чем наши комнаты, — заметила Элен, пожимая плечами. — Но после всего, что мы слышали, это не удивительно, ведь наш великий благодетель Клаус Зэнгер был неисправимым идеалистом.

Я почувствовал себя не в своей тарелке, когда я, как настоящий джентльмен, пропустив впереди себя трех женщин, вошел в комнату. Элен направила луч своего фонаря над массивным письменным столом, и тут случилось нечто странное: несмотря на то что я прекрасно осознавал, что этого быть не может, я совершенно отчетливо увидел Клауса Зэнгера, сидящего за своим письменным столом, который низко наклонился и внимательно изучает какие-то документы, которые, как и его лицо, были слабо освещены таинственным, тусклым светом настольной лампы с зеленым абажуром.

— Прекрасно, — сказала Элен, и звук ее голоса разрушил видение, и я был благодарен ей за это.

Что же случилось со мной? Я видел этого пожилого мужчину с редкими седыми волосами только на одной фотографии, и никогда не видел его в реальности. И даже если бы я лично был знаком с Клаусом Зэнгером, достоверность, полнота моего видения меня напугали бы. Собственно говоря, раньше я не был фантазером.

— Я не так быстро обнаружила этот потайной ящик, как ты, — говорила Элен, казалось, не понимая всего безумия своих слов, хотя она уже давно обнаружила спрятанный в отделке выключатель и стояла во время нашего разговора уже над пустым потайным ящиком на задней стороне письменного стола, чтобы убедиться в том, что в нем не было ничего, кроме тех фотографий, которые я принес. — Он действительно очень хорошо замаскирован.

Боковым зрением я видел, как Юдифь несколько секунд терла виски, прежде чем подойти к письменному столу и встать рядом с Элен. Она протянула ей свой нож для того, чтобы вскрыть массивные выдвижные ящики. Может быть, у Юдифи тоже начались головные боли? Что же это случилось? Что же происходит здесь со всеми нами?

Я снова почувствовал дурноту и тошноту, хотя моя мигрень еще далеко не достигла того уровня, который свалил меня с ног в этом кабинете в прошлый раз. Я прислонился к косяку двери и наблюдал, как Элен вскрывала один выдвижной ящик за другим, не находя, однако, ни в одном из них того, что могло бы удовлетворить ее порыв первооткрывателя.

— Классные журналы, — разочарованно констатировала она и протянула Марии стопку голубых бумажных папок, которая не в пример ей отнеслась к этим тетрадям очень внимательно, она положила их на столешницу и начала внимательно перелистывать одну за другой. — По-видимому, здесь полный ассортимент от 1950 до 1985. Наш великий благодетель весьма щепетильно относился не только к цвету волос воспитанников своего интерната. Насколько я знаю, такой хлам не хранят больше десяти лет.

Она перешла к последнему выдвижному ящику в центре письменного стола красного дерева, сунула лезвие кухонного ножа в щель между ящиком и столешницей и сломала и этот замок с такой легкостью, что я на какой-то момент засомневался, что операции, которые она проводила в своей жизни, ограничивались манипуляциями с человеческим организмом. Может быть, однажды было время, когда она с не меньшим успехом делала карьеру жены гангстера. И, тем не менее, провозившись не более трех секунд, как и с остальными ящиками справа и слева, она открыла замок с металлическим лязгом, массивный центральный ящик, который был шире всех прежде открытых ящиков, открылся, и Юдифь посветила в него своим фонарем.

На этот раз Элен многозначительно и обрадованно присвистнула, роясь в старом выдвижном ящике, доставая оттуда целую кучу разных предметов и раскладывая их на темной поверхности стола. Наконец и во мне пробудилось любопытство, смешанное с целым роем мыслей и чувств, которые я приобрел в этом таинственном антикварном магазинчике, и я подошел поближе к столу, чтобы рассмотреть находки Элен.

— Становится интересненько, — с этими словами Элен взяла в руку одну из связок ключей, которая казалась самой древней, с полудюжиной ключей для цилиндрических замков, протянула ее мне и, взяв один за другим несколько отдельных листков бумаги, поднесла их к слабому свету.

— Это какие-то расчеты, — сказала она. — Не старше двух лет. В этих крепостных воротах проводили какие-то работы…

Я положил связку ключей обратно, подошел к ней и внимательно взглянул через ее плечо на оба листка бумаги, которые она держала в своих руках. Мне показалось обидным, что она слегка вздрогнула при моем приближении и бросила на меня быстрый нервный взгляд, но я не придал этому значения, а обратил все свое внимание на отпечатанные мелким шрифтом расчеты строительной фирмы Йоханнеса Ломана из Грайсфельдена, которые я с трудом различал в слабом свете фонаря.

— Совершенно очевидно, что крепостные ворота, которые едва не лишили жизни наших гонщиков, ремонтировались два года назад, — содрогаясь, констатировала она. — Понимаете? «Контактные платы для крепостной решетки во внутреннем дворе» — процитировала она, читая прайс-лист. — Кроме того, здесь что-то написано об оборудовании для дистанционного управления. А вот здесь подрядчик еще что-то надписал от руки: «Внимание! Мы не берем на себя ответственность за возможность несчастного случая вследствие очень быстрого падения решетки, так как это все было выполнено по настоятельному желанию клиента».

— Это… это значит, что строитель абсолютно точно знал, что за безумную западню он тут строит, — тихо сказал я, напрасно пытаясь подавить неприятный привкус во рту, который уже распространился по моему языку. — «Принято к сведению, согласен, расчет состоится в ближайшие четырнадцать дней, профессор Клаус Зэнгер», — прочел я подпись, которая завершала документ.

— Об этом нам Карл вообще ничего не говорил, — злобно сказала Юдифь, откладывая две страницы подробных расчетов обратно на стол. — Он и не мог нам ничего такого рассказать, потому что он просто не знал, что здесь еще совсем недавно что-то перестраивали!

Я подошел к ней и взял листки, чтобы внимательно просмотреть их второй раз, может быть, в надежде, что я с первого раза просто не так понял.

— Когда мы вернемся на кухню, нужно будет заняться им как следует, — пообещала Элен. — Мы должны продолжить то, что не удалось Стефану. Я уверена, ему еще есть, что нам рассказать, хоть он этого и не подозревает.

Я согласно кивнул, уже в третий раз, и на этот раз особенно внимательно, прочитав расчеты. Ошибки не было, наоборот, внимательно изучив все проведенные работы, я пришел к мрачному выводу: Зэнгер специально установил в воротах устройство, которое приводило в действие сенсоры крепостной решетки. Подрядчик оставил предостережение, которое свидетельствовало, что эти сенсорные контакты ни в коем случае нельзя оставлять включенными, так как через пять секунд решетка должна обрушиться. При этом решетка не приводилась в действие, если вы заезжали во двор. Если же попытаться покинуть двор при включенных сенсорах, то происходило то, что мы уже проверили с Эдом на собственной шкуре — смертельно опасное обрушение решетки. Я сказал всем, что я об этом думаю.

— Но… — Юдифь, не понимая, потрясла головой и, несмотря на царящую темноту, я заметил, что Элен заметно побледнела. Только Марию не смутила моя интерпретация, она продолжала нервно перелистывать классные журналы, которые ей передала Элен. — Ну, и какой во всем этом смысл? Кому придет в голову такая гадость?

— Тому, кто готов к тому, чтобы выложить четырехзначную сумму за то, чтобы построить это безумие, — сухо сказала Элен. — Тому, для кого эта установка, которая запрет людей в этой крепость, имеет огромный смысл.

По звуку ее голоса и по ее позе было не трудно понять, о чем она думает, когда говорит. По всей вероятности, она была права, когда она сравнивала нас с крысами в клетке, как минимум в том пункте, что это была не цепь следующих одна за другой случайностей, что мы застряли здесь. Мы были заперты здесь по чьей-то воле. Я снова вспомнил, как необычно холодно в этом старом учительском общежитии.

— И все это было сделано еще два года назад, — пробормотал я. — Уже несколько лет назад Зэнгер принял решение заманить сюда людей. Он…

Элен удивленно вскрикнула и не дала мне договорить. Во время наших рассуждений она задумчиво раскрыла большую черную кожаную папку, которую вместе с другими предметами вынула из среднего ящика и положила на столешницу красного дерева вместе с ключами и расчетами.

— Строительные планы! — воскликнула она. В первый раз за этот вечер к моему удивлению присоединилось радостное чувство. Элен тоже была довольна.

— Это чертежи 1940 года, — констатировала Юдифь при первом беглом взгляде на верхний пожелтевший лист целой стопки покоробившихся от времени листов бумаги.

Мария наконец отвлеклась от чтения классных журналов, взяла первые два чертежа и развернула их, нахмурив лоб.

— И, кроме того, оба они относятся к так называемой начальной фазе строительства, фазе «А», — попыталась она умерить эйфорию Элен, указывая на соответствующую пометку, стоящую на каждом листе, похожем на старинную карту. — Итак, надо исходить из того, что эти чертежи не на все сто процентов соответствуют теперешним конфигурациям построек. А особенно когда здание стало после войны интернатом, там совершенно точно были сделаны какие-то перестройки.

— Я бы не была в этом так уверена, — покачала головой Юдифь. Я спрашивал себя, не мог ли тот скепсис, который она проявила, когда ей стал ясен возраст этих чертежей, так быстро улетучиться, если бы она не имела потребности в том, чтобы во всем, что бы она ни делала, противопоставлять Марии и противоречить ей во всем, в чем только возможно. Из-за своего трудного характера, неумения сходиться с людьми, она в чем-то казалась даже надменнее Элен, поэтому ей трудно было сдружиться с кем-либо. — В конце концов, крепость Грайсфельдена всегда была собственностью профессора Клауса Зэнгера, — пояснила Юдифь. — Возможно, он все время занимался здесь своими исследованиями, как бы они ни выглядели, под прикрытием учебной деятельности, причем десятилетиями.

А может быть, он и сейчас ими занимается, мрачно подумал я про себя, все ближе склоняясь к безумной теории Элен.

Элен ткнула указательным пальцем в левый нижний угол второго чертежа, который Мария разложила на столе.

— Вот лаборатории, — воодушевленно заявила она. — Думаю, что они сохранились. Ну по какой причине Зэнгер мог бы их уничтожить? Судя по всему, что мы до сих пор узнали, Зэнгер — настоящий экстремист. Я не знаю, чем он занимался в этих подвалах, но совершенно ясно, что занимался он этим фанатически. И я не могу себе представить, чтобы он прервал свои исследования из какого-то стыда по поводу проигранной войны или из-за крушения своего идеализма. А если они сохранились, то в них должны вести потайные ходы как изнутри школы, так и снаружи. И если нам повезет, мы их обнаружим.

— Были еще камеры, — я удрученно показал на явно обозначенное место рядом с теми квадратами, которые Элен приняла за лабораторные помещения, и, зябко поежившись, подумал о камерах в подземелье с зарешеченными окошками в дверях, которые мы обнаружили во время нашего первого путешествия по подвалам. «Опыты над людьми» — пронеслось у меня в голове. Может быть, Элен со своими предположениями насчет опытов по спариванию и зашла слишком далеко, но, тем не менее, все выглядело именно так, как будто профессор Зэнгер в этих таинственных подземельях действительно проводил опыты на людях. Я спросил себя, как должны были бы выглядеть эти опыты и какой цели они могли бы служить, но, однако, быстро решил, что мне вовсе не хочется искать ответ на этот вопрос. Инкубатор для выращивания маленьких арийцев под прикрытием пансионата для матерей, позже школы, оснащенный зарешеченными камерами в подвале, совсем рядом с множеством лабораторий, которые ничем не уступали лучшим университетским научным центрам… Даже представить такое было попросту противоестественно.

— Может быть, там держали крупных зверей для каких-то опытов с животными, — несмело предположила Элен, но у меня не было впечатления, что таким образом она отвлеклась от своего предположения, от которого волосы встают дыбом. В конце концов, она была первой, которая договорилась до такого предположения, которое мне позже, как я ни сопротивлялся, после находки расчетов для крепостной решетки уже не казалось более невероятным, чем все остальные, например, что нас тут всех заперли для того, чтобы продолжить над нами те опыты, которыми в этих подвалах занимались уже длительное время после Второй мировой войны.

— Мы должны предъявить Карлу наши находки и припереть его к стенке, — решительно заявила Юдифь, резкими, быстрыми движениями складывая чертежи и убирая их в черную кожаную папку, в которой их обнаружила Элен. Было хорошо видно, как ей все это неприятно. Должно быть, она боялась углубляться в эту тему дальше, опасаясь не найди приемлемых аргументов, которые могли бы, по ее мнению, быть противопоставлены больной фантазии нашего врача. — Наверное, он будет настаивать на том, что он ничего об этом не знал, — со вздохом пожала она плечами, засовывая папку себе под мышку. — Но, может быть, он хотя бы поможет нам лучше сориентироваться в этих чертежах. Все-таки он лучше всех нас знает эту крепость.

Мария поспешно собрала классные журналы, в которые она была погружена последнее время, пока строительные чертежи не привлекли ее внимание. Элен схватила связку ключей и расчеты и направилась мимо Юдифи и Марин в коридор, чтобы осветить им дорогу при помощи карманного фонаря. На короткое мгновение я остановил свой взгляд на Марии — я вдруг вспомнил то состояние, в котором мы практически силой приволокли ее сюда из кухни, и испугался, что она снова накинется на Эда. Но безумная, граничащая с кровожадностью ненависть, которая светилась в ее глазах на кухне и еще долгое время на улице, уступила место чему-то другому: какому-то с трудом сдерживаемому лихорадочному возбуждению, которое казалось мне не менее безумным, но по крайней мене не таким опасным. Элен была права, когда высказала вслух то, что и мне не раз приходило до этого в голову: что познания Марии в области истории Третьего рейха сильно отличались от нормальных, они включали информацию, которую не всегда можно было вычитать в хорошей энциклопедии, и уж во всяком случае не имели ничего общего с курсом средней школы. Если бы мне кто-нибудь тайно нашептывал, что один из присутствующих в крепости занимается тайными поисками спрятанных нацистских сокровищ, я бы, несомненно, подумал бы на нашу серую мышку. И, тем не менее, это была не Мария, не она рыскала в подвалах бывшего интерната в поисках таинственных сокровищ, а Карл, и таким образом вопрос о причине ее интереса, которым, несомненно, задавался не я один, оставался открытым.

Некоторое время после ухода женщин я еще оставался наедине с собой в скромно обставленном кабинете Клауса Зэнгера и смотрел сквозь маленькое окошко на противоположной от входа стене комнаты на таинственную башню без окон без дверей, которая черной тенью поднималась в темное ночное небо. Несмотря на темноту, которую едва ли мог разбавить слабый, серебристый свет серповидного месяца, я все же различил десятки, а может быть, и сотни резко взмахивающих крыльями летучих мышей, которые, подобно осиному рою, кружили вокруг острой вершины башни. Было ясно, что я не могу слышать издаваемые ими звуки, так как меня разделяло с ними не только большое расстояние, но и стены здания, и оконные рамы крошечного окна. И, тем не менее, мне казалось, что я слышу безобразные, пронзительные крики, вырывавшиеся из горла этих черных монстров, которые с невероятной скоростью становятся все громче и сильнее, словно они пытались этими звуками, которые они издавали, кого-то или что-то заглушить.

Пронзительный панический крик человека, знающего, что он умрет, как крик Стефана, который он издал, когда они напали на него, а он потерял равновесие и упал с высоты нескольких метров.

Крик Мириам!

Это было невозможно, даже если бы иметь смелость предположить, что она существует и действительно находится в этой таинственной башне, и все-таки я явно различал человеческий крик, который пробивался сквозь каркающие пронзительные звуки, издаваемые летучими мышами, так же отчетливо, как и звериные голоса. А услышав ее, я на какое-то короткое мгновение увидел перед собой хрупкую, темноволосую девочку с огромными карими глазами — как какой-то фрагмент кошмара, который кажется реальностью, который разворачивался перед моими глазами наподобие этих модных теперь фильмов на плазменных панелях. Я увидел ее и себя, как я тащу ее и крепко сжимаю своей кистью ее хрупкое, нежное запястье, пережимая кровеносные сосуды, ведущие к ее пальчикам. Ступень за ступенью, все время по кругу, все выше и выше, не обращая внимания на страшное сознание, что мы бежим навстречу нашей гибели, ее гибели. Я видел Мириам и себя рядом с ней. Мы были детьми.

Одна черная летучая мышь размером с кулак отделилась от стоявших в тени книжных стеллажей, пролетела поперек плазменной панели моей разбушевавшейся фантазии и таким образом разрушила ее. Испустив отвратительный крик, крошечное животное прошмыгнуло на волосок от моего левого уха, сделало восьмерку по комнате и вернулось в нишу за стеллажами, откуда оно так внезапно возникло.

С трудом переводя дыхание, испуганно глотая воздух, я бросился прочь из кабинета, спотыкаясь, вслед за женщинами. Но я, задыхаясь, с колотящимся сердцем убегал вовсе не от летучей мыши. Это было бегство от моего собственного безумия.

— Если и есть какой-то позитивный аспект в том обстоятельстве, что мы здесь застряли, то он состоит в том, что мы, наконец, сможем разоблачить одну из грязных, скрываемых до сих пор тайн Третьего рейха.

Когда я следом за Юдифью, Элен и Марией вошел на кухню, Мария своей странной семенящей походкой бороздила небольшое помещение, указывая на фотографии, которые я обнаружил, на книги, которые она раздобыла где-то на втором этаже, и на чертежи, найденные Элен в среднем ящике стола красного дерева. По пути сюда я немного задержался, чтобы избежать неприятных вопросов о моем внезапно изменившемся настроении, но все же я был достаточно близко, чтобы понять, что сразу после того, как она ушла из учительского общежития, она начала нести какую-то полную околесицу. Я так был занят собой, что не спрашивал себя, какую, собственно, тайну она имеет в виду, и уж тем более, почему она вообще возомнила о сове, что сможет пролить свет на что-то, что волнует в лучшем случае историков или ученых. Может быть, дело в том, что она сама причисляет себя к категории последних?

— Если мы завтра утром еще будем живы, — сухо ответила Элен и положила связку ключей и расчеты на виду у Цербера на кухонный стол. — Впрочем, мне кажется даже подозрительным, что мы наткнулись на эти документы, — задумчиво добавила она. Я видел, как, говоря это, она по возможности незаметно наблюдала за Карлом боковым зрением. — Я имею в виду вот что: кабинет Зэнгера был явно преднамеренно прибран, и все остальные вещи из него были вынесены. Меня не покидает чувство, что кто-то хотел, чтобы мы нашли эти документы.

— Но, возможно, нам просто повезло, — оптимистично возразила Юдифь и положила на стол к остальным бумагам черную кожаную папку.

— Так же, как и мне, — саркастическим тоном сказал Эд, выражая свою досаду по поводу того, что мы оставили его наедине с длинноволосым хозяином кабака. — Тот факт, что он не воспользовался ситуацией для того, чтобы перерезать мне горло, вовсе не исключает его из списка возможных преступников. Достоверно лишь то, что на этот раз он меня пощадил.

— Очень жаль, — Мария поморщила нос. — Была у меня надежда на то, что он избавит нас от твоего присутствия, хотя и незначительная. Если среди нас есть настоящий чистокровный ариец, я бы без сомнения легко доверила бы ему взять кинжал Наполы и…

Она не успела договорить и начала испуганно задыхаться, так как в этот момент одним прыжком Элен оказалась возле нее, схватила и заломила ей за спину руку, грубо прижала ее этим движением к себе так, что в любой момент могла поставить ее лицом к стене.

— Хватит, — сказала она очень тихо, но с недвусмысленной твердостью в голосе. — Эта тема закрыта, поняла? Твои жалкие мелкие потуги мести не доведут нас до добра.

С этими словами она провела Марию, не выпуская ее из рук, через все помещение, одним сильным властным движением усадила ее на пластиковый стул и встала перед ней со скрещенными на груди руками.

— Все, чего ты добьешься своей враждебностью, это то, что мы все время будем вспоминать твою глупую вспышку ярости. Ты этого хочешь? — с нетерпением спросила она.

Поначалу Мария была ошеломлена и не могла на это реагировать, должно быть, ей нужно было несколько секунд, на протяжении которых она просто сидела и смотрела с раскрытым ртом на рыжеволосую стройную женщину. Ей нужно было пропустить слова Элен сквозь собственные сумбурные мысли, а затем снова сформировать в предложения, в которых она это высказала. Потом она энергично помотала головой.

— Ну хорошо, — с удовлетворенной улыбкой Элен отвернулась от серой мышки. — Не могу себе живо представить, как наша маленькая порнокоролева дает себя трахать этому дешевому придурку Эду.

Мария издала такой звук, как будто она только что подавилась большой порцией воздуха, а румянец, который было совершенно схлынул с ее щек во время этой оскорбительной тирады Элен, в течение очень короткого времени вернулся, причем гораздо более интенсивный, чем был до этого. Юдифь расплылась в такой широкой ухмылке, что я увидел серебряные коронки на ее ближних коренных зубах, и даже Карл не мог подавить злорадного блеска в своих глазах. Даже я усмехнулся в ответ на меткую колкость Элен, хотя у меня, строго говоря, еще с сегодняшнего утра в отеле пропало всякое удовольствие от всяких шуточек. Лишь мина Эда осталась невозмутимой. Либо он вообще не счел слова Элен обидными для себя, или он просто затаился в ожидании подходящего шанса ответить на выпад.

— Мы вам тут кое-что принесли, — Элен вдруг снова посерьезнела, вошла в прежнюю роль, раскрыла черную папку и демонстративно разложила прямо перед носом у Карла верхний из пожелтевших чертежей. — Карта сокровищ для ваших поисков нацистского золота. Или тайного выхода.

Она уперла руки в боки и смерила престарелого хиппи с головы до ног таким надменным и пренебрежительным взглядом, который способен был у любого вменяемого человека вызвать кризис самооценки.

— Только на тот случай, если вы хотите нам тут рассказывать, что вы ничего не знали: мы уже давно сошлись в том мнении, чтобы не верить ни единому вашему слову. Все, что мы хотим, это предоставить вам этим еще одну возможность все же показать нам второй путь из этого филиала сумасшедшего дома, и мы сделаем вид, словно бы вам это удалось лишь при помощи этого бумажного хлама. Согласны?

Карл ничего не ответил, он лишь с огорошенным видом уставился на чертежи горизонтальной проекции здания. Я не поручусь, что он вообще слышал, что говорила Элен, если судить по выражению абсолютно искреннего удивления на его лице, которое уже граничило с отчаянием, когда он сначала медленно, потом все более лихорадочно, дрожащими руками начал перелистывать чертежи крепости.

— Это… — запинаясь, пролепетал он, качая головой. — Это совершенно невероятно… Этого не может быть. Откуда…

Он смущенно взглянул на Элен, которая сухо, но очень внимательно наблюдала за его действиями. Реакция Карла, судя по позе и выражению лица Элен, показалась ей нервозностью застигнутого врасплох. Я же, напротив, пришел к выводу, что он на самом деле в замешательстве.

— Откуда у вас это? — спросил Карл.

— Из письменного стола профессора Зэнгера, — спокойно ответила Элен. — Теперь можете меня спросить, что это, чтобы довести до конца ваше замечательное представление. Однако меня вы не проведете. Я понятия не имею, чем вы тут занимаетесь в вашей дыре и просочилось ли понятие об актерском искусстве в Грайсфельден, но вообще-то в Германии уже давно ставят превосходные представления в голливудском стиле.

— Я знаю, что это! — воскликнул Карл, не обращая внимания на ее тираду, на этот раз уже более уверенно, но все еще очень взволнованный. Он был похож на шестилетнего ребенка, у которого в день рождения исполнилась самая заветная детская мечта и он получил в подарок скаковую лошадь, конюшню, жокея и конюха, и вот он сейчас находится на грани нервного срыва, потому что он разрывается между безграничной радостью от полученного подарка и глубочайшим разочарованием от того факта, что его мечта стала реальностью и он лишился разом всех целей в жизни. — Это чертежи горизонтальной проекции всей крепости, — сказал он. Я видел, как бешено пульсирует кровь в его шейных артериях. — Я искал их повсюду: в управлении, ведущем поземельные книги в Грайсфельдене, и окружном центре. Но все, что мне удалось раздобыть, это несколько исторических планов крепости. Мне не удалось ничего выяснить насчет перестроек во времена нацистов. А я искал весьма основательно, можете мне поверить.

Я чувствовал, что он говорит правду, но мое сознание было решительно против этого.

— А это что такое? — я схватил расчеты строительного подрядчика из Грайсфельдена и резким жестом швырнул их на стопку чертежей. — Как насчет опасной для жизни решетки, которую ваш дорогой друг Зэнгер приказал установить здесь совсем недавно? Вы ведь об этом тоже ничего не знаете, не правда ли? И это всего лишь счастливая случайность, что вы, столько раз за эти годы приезжая в эту крепость, так ни разу и не попали под эту крепостную решетку?

Пару секунд престарелый хиппи смотрел на меня абсолютно бессмысленным взглядом, затем посмотрел на расчеты перед своим носом и затем сделал то, что многие мужчины считают необходимым сделать, когда ими овладевает нервозность: он запустил правую руку в карман брюк, чтобы незаметно почесать интимное место.

— Что это значит? Какая решетка? — в этот момент я, наконец, поверил Эду, что он не может держаться на ногах. В противном случае он должен был бы одним прыжком очутиться возле стола и вырвать расчеты у меня из рук, если бы мог. Но он только, изумленно глядя на меня, протянул руку за бумагами. Юдифь отдала ему их, и он начал недоверчиво просматривать их, и при этом в нем, очевидно, нарастала злоба. — Да это…

— Это счет за покушение на наше убийство, — пояснил я, стараясь говорить спокойно. Мой собственный гнев не становился меньше. Собственно говоря, мне просто повезло, что тогда за рулем этого «лэндровера» сидел не я, а он, а тот факт, что Эд остался жив, мог объясняться лишь одним обстоятельством — что его ангел-хранитель просто трудоголик, да еще имеющий в своем распоряжении целую армию всегда готовых прийти на помощь крылатых товарищей.

— Да, я… нет, — ответил Карл, избегая смотреть на меня и на Эда.

— Да что это значит? — сердито спросил я, схватил его за плечи, резко развернул к себе, чтобы потрясти его как следует за воротник его смехотворной рубашки с рюшами, так как он все еще ничего вразумительного не ответил: — Так да или нет?

— Да, черт возьми, я знал об этом! — прорычал Карл, грубо оттолкнул меня в сторону, отошел на шаг назад и занял борцовскую позицию, широко расставив ноги, чтобы иметь устойчивость, если я снова на него наброшусь.

Честно говоря, я уже был близок к этому, но Юдифь решительным и спокойным жестом положила мне руку на плечо и покачала головой.

— Дай ему хотя бы объясниться, прежде чем ты порвешь его на куски.

Ее доводы были не слишком убедительны, чтобы я усмирил свои деструктивные порывы, однако в прикосновении ее руки было что-то успокаивающее. В последнее время после дискуссии насчет возможного убийцы Стефана она избегала со мной телесного контакта и даже почти не смотрела мне в глаза, поэтому этот скромный жест доставил мне настоящее удовольствие. Не хочу сказать, что недоверие и антипатия с ее стороны ранили меня больше, нежели со стороны всех остальных, из-за того, что я влюблен или что-то в этом роде. Но и то и другое больно ранили мое самолюбие. Я всегда исходил из того, что вовсе не всегда любовь является предпосылкой к хорошему сексу, а нужно как минимум известное доверие между партнерами. И то обстоятельство, что спустя весьма короткое время после нашего маленького приключения она могла подозревать меня в убийстве, ранило меня глубже, чем я мог сам предполагать.

— Профессор Зэнгер был сумасшедший, это не вопрос. Я не знаю, почему, но он придавал большое значение тому, что прежде чем покинуть крепость, нужно было обязательно поставить его в известность. Может быть, чтобы никому не пришло в голову что-нибудь украсть, это уж я не знаю, — ответил Карл. — Но я не знал, что это устройство было включено сегодня ночью. И уж тем более не могу понять, почему.

— И кто вам поверит? — Эд почесал свободной рукой раненый затылок. Он быстро и тяжело дышал, как будто сообщение о том, что его ранение не было нелепой случайностью, усилило все его боли. — А кто, если не вы, должен был знать об этом?

— Этого я не знаю, — Карл беспомощно пожал плечами. — Может быть, фон Тун? Хотя я не могу этого себе представить. Зачем он стал бы это делать? Или… — он нерешительно замолчал.

— Или кто? — спросила Юдифь.

— Или кто-то другой, — ответил Карл, беспомощно помотав головой. — Может быть, мы здесь не одни, в этой крепости есть достаточно возможностей оставаться незамеченным в течение довольно длительного времени.

— Или это был кто-то из нас, — проговорила Мария почти шепотом и искоса с подозрением посмотрела на Эда. Однако Элен поняла значение ее слов и с угрожающим видом сделала шаг по направлению к ней. Мария в буквальном смысле прикусила себе язычок и снова продолжала делать то, что она делала на протяжении всего последнего времени: она уперлась взглядом себе под ноги.

Эд сердито глянул на нее, однако понял, что не имеет никакого смысла реагировать на нападки Марии и нагнетать тем самым и без того взрывоопасную атмосферу. Вместо этого он снова агрессивно обернулся к Карлу.

— Это очень подло с вашей стороны, что все это время вы нам тут пытаетесь вставлять палки в колеса, — заявил он. — В конце концов, наша милая семейка может всю эту местность перевернуть верх дном.

— А вот и нет, — Элен грустно покачала головой и снова указала на чертежи. — Это действительно совсем не просто разобраться во всем этом. Но что я могу сказать с абсолютной уверенностью, что мы не исследовали и малой части катакомб, которые проходят под этим замком с привидениями.

Карл согласно кивнул и снова начал листать чертежи. Наконец он пожал плечами.

— Но я не думаю, что там есть второй выход, — наконец вздохнул он и рассеянно уставился в окно. — Скорей, я поверю, что ключом ко всему является старая башня. Все-таки со времен нацистов она недоступна.

Мария оторвала взгляд от кончиков своих туфель, бросила на хозяина гостиницы странный взгляд, который я не знал, как истолковать, и на какой-то момент мне показалось, что она знает гораздо больше и что она выражает протест против этого его утверждения. Но потом она снова опустила голову и снова смущенно уставилась в пол.

— Не знаю, правильно ли вы нас поняли, — Юдифь взяла чертежи и разложила их рядом друг с другом на пластиковом полу. — Но ваше проклятое нацистское золото здесь никого не интересует. Мы ищем выход. И вы поможете нам в этом, Карл. Иначе мы позаботимся о том, чтобы все ваше проклятое золото пошло на позолоту вашего саркофага, ясно?

— Ничего другого я и не думал, — фыркнул Карл, наклонился над чертежом, обозначенным номером три, ткнул указательным пальцем в какую-то окружность посередине чертежа. — Вот здесь, под крепостью, находится большой подвал круглой формы, — его указательный палец подвинулся к значку, обозначающему проход, в левой части круга. — Оттуда идет узкий проход в восточном направлении, как видите. Я предполагаю, что этот проход идет через всю крепость. Возможно, есть какой-то тайный выход недалеко от крепостной горы. Но я не уверен в этом. Здесь не видно конца прохода, — он со вздохом указал на левый край чертежа. — Видите, здесь не хватает заключительного фрагмента, — помедлив немного, сказал он, бросив последний внимательный взгляд на другие чертежи.

Я опустился на корточки рядом с Юдифью, скорее в надежде поймать еще одно простое прикосновение, нежели с мыслью получить какое-то представление об этом нагромождении обозначенных клеточками и черточками комнат, ниш и ходов на старинной, полувековой бумаге. Но Юдифь отодвинулась в сторону, заинтересовавшись чертежом рядом с ее левой рукой, и я с трудом подавил вздох. Было очевидно, что то, что вызвало ее недоверие ко мне, все еще не прошло. Я решил при первой же возможности переговорить с ней с глазу на глаз, и я очень надеялся, что она не будет изо всех сил противиться этой возможности.

— Проклятье! — Карл указал левой рукой на начерченный на следующих чертежах проход и стукнул себя по лбу свободной правой рукой. — Это ведь та замурованная дверь! — воскликнул он с досадой. — В этом месте, должно быть, очень легко проникнуть к большой части подземных сооружений, которые соединены с башней, — он покачал головой и пробормотал что-то в том духе, что он уже тысячу раз проходил по этому месту и только потому отказывался от поисков в этом месте, что крыша подвала там казалась ему слишком ветхой. — Вы можете там пройти. Я… я охотно помогу вам разрушить стену.

— Я, возможно, слегка отчаялась, однако я не сошла окончательно с ума, — категоричным тоном заявила Элен. — Я не дам кирку в руки тому, кому я совершенно не доверяю, если сама я при этом вооружена лишь овощным ножом.

— Да я за всю свою жизнь и мухи не обидел! — с возмущением защищался Карл.

— Элен права, — Юдифь выпрямилась и покачала головой. — Все-таки именно вы привезли нас в эту проклятую крепость.

— Прежде всего, вас привела сюда ваша алчность, — сухо ответил хозяин гостиницы.

Элен только открыла рот, чтобы возразить, но тут же его закрыла, не говоря ни слова, и начала собирать с пола чертежи и складывать их в черную папку.

Вероятно, она знала, что все мы втайне сознаем, но никто не отваживается высказать.

Карл был прав. В конце концов, каждый из нас по отдельности находился здесь, так как надеялся унаследовать состояние человека, которого он даже не знал при жизни, о чьем существовании он даже не имел ни малейшего понятия. Лишь наша алчность привела нас сюда, а, возможно, заведет и дальше. Я искоса, незаметно посмотрел на полненькую, пожалуй, вовсе не привлекательную Юдифь. В надежде на получение нескольких миллионов мы, не задумываясь, кинулись в объятия друг друга и честно постарались как можно скорее зачать наследника, который требовался нам для того, чтобы мы могли наследовать состояние Зэнгера. Каждый из нас проституировал под предлогом настоящей симпатии или, как минимум, сексуальной потребности.

И мне, как минимум, это доставляло даже удовольствие.

Перспектива во второй раз спуститься в затхлый подвал вовсе меня не привлекала. И, тем не менее, я не выразил никакого протеста, когда Карл открыл массивную дверь внизу большой лестницы и щелкнул электрическим выключателем. Уходящие вниз узкие каменные ступени осветились равномерным желтым светом примерно полудюжины электрических ламп. В сущности, мне объективно нечего было возразить против плана спуститься в лабиринт профессора Зэнгера. Это был единственный шанс выбраться отсюда еще сегодня ночью, и я ничего на свете же желал так страстно, как этого.

В идеале мне хотелось бы в этой ситуации взять кого-либо за руку, якобы для того, чтобы защитить его, желательно, чтобы это была Юдифь. Когда я спускался по ступеням вниз, осторожно ощупывая их ногами, вслед за Карлом и тремя женщинами, я сам ощущал такую же сильную потребность в защищенности и безопасности, как маленькая трехлетняя девочка. А Юдифь, когда мы дошли до конца коридора, поспешными шагами прошмыгнула мимо меня вслед за Марией и Элен, чтобы избежать телесного сближения со мной, так мне, по крайней мере, показалось. И хотя на короткое время на кухне она позабыла о своей антипатии ко мне, сейчас она, совершенно очевидно, вернулась и больно ранила меня, как и тогда, когда я ее ощутил впервые. Я мог бы простить ей здоровый скепсис и известную долю недоверия, так как, если судить объективно, любой из нас с равной долей вероятности мог оказаться убийцей Стефана. Но между тем Юдифь обращалась со мной едва ли не как с насильником или как с презренной тварью, с которой вообще лучше не разговаривать и близости с которое надо избегать, как только возможно.

Как только мы стали приближаться к нижнему концу лестницы, я попытался задержать воздух и дышать через рот, так как мне становилось плохо от запаха плесени, гниения и разложения, а головная боль усилилась от примешивающихся запахов свежей краски и бетона. Как только я заметил это, в висках застучало еще сильнее. Хозяин гостиницы поспешил вперед, чтобы зажечь свет и в только что отремонтированной части подвала, и несколько суетливо, как мне показалось, позвал нас вслед за ним пройти в дверь по левой стене коридора в подвал, заваленный хламом. Лихорадочное возбуждение, которое охватило его, когда Элен выложила перед ним строительные чертежи, вернулось к нему и, казалось, с каждой секундой становилось все сильнее. Не думаю, что исключительно перспектива найти выход из этих заколдованных застенков пробудила такой его энтузиазм. Более вероятно, что он надеялся наткнуться там, наконец, на исчезнувшее нацистское золото, которое он так долго искал.

Следуя за ним в свете лампы, которую несла Юдифь, мимо каменных колонн и груд старого хлама, сложенного в погребе, я думал о том, что бы я сделал, если бы он оказался прав в своей сумасбродной теории и мы действительно нашли его сказочные легендарные сокровища. Моя вера в существование завещания Клауса Зэнгера в течение этой ночи медленно, шаг за шагом таяла и наконец вовсе исчезла. Может быть, я бы убил Цербера и присвоил бы себе сокровища, чтобы взять хоть что-то, когда мне придется вернуться на свою новую родину — в США, теперь я ни в чем не мог быть уверен, а мой характер, который я до сего дня считал абсолютно устойчивым, оказался совершенно непредсказуемым. И мог сделать нечто ужасное, несмотря на веру в богом данную гуманность каждого человека и чувство страха, которое превзошло все возможные пределы и уже почти не поддавалось контролю.

Так же, как и при первом нашем путешествии по подвалам, я ощущал какой-то неприятный, вызывающий беспокойство, не поддающийся определению слабый шум, какой-то фон. Едва слышный, похожий на гул отдаленного электрического генератора рокот, шум падающих капель, звуки полета и хлопающих крыльев, шелест и шорох — и все это одновременно, отовсюду и ниоткуда. Но на этот раз хотя бы один вопрос, над которым я раньше ломал себе голову, стал мне ясен: летучие мыши отлично живут в подвалах. По крайней мере, в этом.

Когда мы уже почти подошли к тяжелой, обитой железными полосами двери на противоположной стене подвального помещения и Карл уже протянул руку к массивной задвижке, целая стая несимпатичных тварей отделилась от затененной части подвального свода, с криком прошмыгнула над нашими головами на расстоянии вытянутой руки прочь из помещения и, наконец, совершенно нетипично сквозь первую дверь по освещенной части коридора вернулась обратно. Юдифь вскрикнула от ужаса, протиснулась мимо Марии назад и инстинктивно, в поисках защиты, схватилась за мое предплечье. Но как только она поняла, что она сейчас сделала, она сразу отшатнулась в сторону, подальше от меня. Ее взгляд лихорадочно блуждал между проходом, в котором исчезли летучие мыши, и мной, как будто она не знала, чего, собственно, она боится больше.

— Да это… это ничего, все в порядке, — сказал я, желая ее утешить, и сделал к ней маленький шаг, хотя я должен был бы знать, что моя опека не была тем, чего она сейчас жаждала. — Они улетели, — сказал я в смутной надежде получить от нее в ответ кивок или что-то подобное, но, разумеется, ничего не произошло.

Еще мгновение Юдифь смотрела на меня расширенными от ужаса глазами и тяжело дыша, затем отстранилась от меня и жестом попросила Карла отворить дверь. Мой желудок болезненно сжался. Мне довольно было и ее антипатии, но сознание, что в этот момент к ней прибавился еще и страх, не только пугало меня, оно было оскорбительно, словно пощечина. Похоже, теперь в ее восприятии я становился на второе место после летучих мышей.

Я обязательно должен поговорить с ней наедине, и чем скорее, тем лучше.

Сгорбившись, мы вошли следом за Карлом в низкий, забитый всяким старьем сводчатый проход, мимо жутких камер с железными кольцами в стенах, мимо пустых бензиновых канистр и другого хлама. Мы вошли в проход к подвальному помещению с таинственным генератором и старинной приборной доской, консервными банками с надписями «Гордость домохозяйки» и тому подобными и, наконец, зашли в тайный кабинет, который Цербер тщетно пытался скрыть от нас.

Карл зажег свет и скованным, неохотным жестом указал на аккуратно выставленный вдоль стены инструмент.

— Пожалуйста, — сказал он. — К вашим услугам.

— Большое спасибо, — Элен подошла к нему, сунула ему в руку чертежи, протянула Юдифи лопату, мне кирку, а себе взяла кувалду. Затем она снова обернулась к хозяину бара. — Вы укажете нам дорогу, а мы будем копать, — решительно сказала она.

Карл обиженно наморщил нос и на короткое время упрямо задрал свой бородатый подбородок, но затем сунул себе чертежи под мышку, даже не взглянув на них, и провел нас обратно в проход, в котором были расположены камеры. Там он снова остановился, задумчиво почесал в затылке, уверенно вынул из папки второй чертеж, осмотрел его в слабом свете фонаря, повернув то в одну, то в другую сторону, несколько раз задумчиво наморщил лоб и покачал головой.

— Хм… — задумчиво промычал он. — Но это очень… Вот, я думаю, это то, что надо. Но я совсем не так себе это представлял.

— Что? — непонимающе проговорила Юдифь.

— Этот чертеж не совсем совпадает с реальным состоянием подвала. Посмотрите: здесь вот вовсе не обозначен проход, хотя он построен задолго до 1940 года. А вот этот путь… — он указал на черную планку на желтой бумаге. — Его уже нет, и я не могу с уверенностью сказать, где он был. Надеюсь… Думаю, он скрывается, тщательно заштукатуренный, в одной из этих трех камер.

— Тогда давайте простучим стены, — решила Юдифь, вошла в среднюю из келий и начала простукивать черенком лопаты каменную кладку. Мой низменный инстинкт при этом страстно желал того, чтобы они не обнаружили замурованную дверь, так как то обстоятельство, что Элен вручила мне кирку, а Церберу она явно не доверяет, подсказывало мне, что, в конце концов, вся черная работа ляжет на меня. И все это при том, что моя головная боль, которая сейчас уже возникла не по физическим причинам, а из-за большого психического стресса, который я пережил, приближалась к трудно переносимому уровню. Мне вдруг так захотелось, чтобы Стефан не затевал эту альпинистскую вылазку. Если бы он еще был жив, он, в отличие от меня, с радостью взял бы на себя разрушить эту, стоящую, может быть, уже столетия, каменную стену.

Юдифь методично простукивала черенком лопаты стену напротив двери, но через некоторое время разочарованно помотала головой, затем она повторила попытку уже в правой камере пыток. Я решил эти бесчеловечно устроенные комнаты называть именно так и боюсь, что попал в самую точку. Я то и дело нервно поглядывал на вбитые в стену железные кольца. Если бы я постарался — а стараться мне вовсе не хотелось, но маленький мазохист, который, я надеюсь, сидит в каждом человеке, а не только во мне, то и дело вынуждал меня, пока я наблюдал Юдифь за ее работой, к тому, чтобы едва ли не ощущать на себе оковы, сдирающие с костей кожу, которыми здесь, возможно, уже давным-давно приковывали к кольцам людей, — а, может быть, и детей, — могло ли здесь твориться нечто столь жуткое?!

На стаккато тупых ударов отозвались два-три полых звука. Юдифь образованно хлопнула в ладоши, и моя сволочная душонка заныла и, словно побитая собака, забилась в темный угол моего подсознания.

— Здесь! — Юдифь демонстративно ударила по этому месту еще раз верхним краем черенка лопаты. — Вот оно. Проход должен быть здесь. И мы его снова прорубим.

— Только… — сердито сказал я, но тут же замолчал, как только поймал умоляющий взгляд Элен.

Я послушно поднял кирку и начал (браво игнорируя свою головную боль) откалывать от гипсовой стены сначала маленькие, потом все большие куски, что оказалось не так уж сложно. Прошло едва ли больше пяти минут, а я уже проделал над узкой скамьей у стены комнаты проход, в который мы, хотя и с трудом, могли пролезть.

Карл, который тем временем взял в свои руки фонарь, протиснулся в отверстие первым и осветил проход, который действительно находился там. И мы по очереди последовали за ним в том же порядке, в каком шли и до этого, словно за мамой уткой.

— Вот видите! — радостно воскликнул Карл. Он пошел по совершенно темному, пыльному и завешанному паутиной коридору, который слева от нас довольно быстро заканчивался тупиком, направо, прошел примерно двадцать метров до того места, где коридор раздваивался на два. — Здесь все так, как было сорок лет назад.

Он посветил фонарем в узкий проход без дверей с правой стороны, который был такой невзрачный, что я его наверняка даже не заметил бы, если бы я один блуждал по этому коридору. Кроме того, я мог бы его проглядеть из-за того, что моя головная боль уже достигла силы настоящего приступа мигрени. Моя способность к восприятию внешнего мира существенно понизилась из-за жесточайшего стука в висках, такого сильного, что мне казалось, что можно было бы со стороны увидеть, как в моих сосудах под кожей головы толчками пульсирует кровь. В следующем проходе Карл через несколько шагов снова повернул налево, потом снова направо, затем по нескольку раз на все стороны света, и когда каждый из нас уже безвозвратно потерял всякую ориентацию и понял, что то нагромождение черточек, линий и квадратов, которое в чертежах обозначало лабиринт, в действительности именно им и было, он остановился, бережно развернул третий чертеж на цементном полу, покрытом примерно сантиметровым слоем пыли, и сунул фонарь мне в руку, чтобы я посветил ему. Ход, в котором мы находились, был протяженностью не больше двадцати метров и заканчивался огромной кучей булыжников и обломков горных пород. Потолок в этом месте обвалился и вместе с другими обломками горных пород, сырой землей и спутанными корнями, пробившимися до сих пор, образовал непреодолимое препятствие. В отличие от других проходов, по которым мы проходили до этого, здесь пахло не только пыльным, высушенным старьем, но еще примешивался запах влаги и гнили, в общей сложности примерно так, как я представлял себе запах склепа в старых фильмах о вампирах.

Элен прислонилась спиной к стене, покрашенной в последний раз как минимум полвека назад, пока Карл внимательно, но со слегка смущенным выражением лица (что вселило неуверенность во всех присутствующих) изучал карту. Потом она решительно сделала шаг назад от стены, потому что штукатурка за ее спиной начала крошиться и пыль и кусочки штукатурки посыпались ей за шиворот и на ее волосы. Мария, вдруг что-то заметив, прошла мимо нее, щелкнула зажигалкой и начала царапать ногтем по стене на том месте, где только что осыпалась штукатурка.

— Тут… тут что-то написано, — задумчиво сказала она скорее сама себе, нежели обращаясь к кому-нибудь из нас.

Юдифь достала из-за пояса из-под футболки кухонный нож и начала осторожно соскабливать краску со стены.

— Действительно, — согласилась она.

Мария тоже достала свой кухонный нож, и с помощью Элен они быстро очистили место, где пол краской находилась какая-то надпись.

— «Радиорубка», — громко прочла Юдифь. — А зачем пансионату для матерей или школе вообще нужна радиорубка?

— А лабиринт им зачем? — Элен пожала плечами. — А лаборатории и камеры-одиночки? — Похоже, Элен случайно сама поставила под вопрос свою собственную теорию насчет опытов над людьми.

— Это готический шрифт, — произнесла Мария, вдруг опять переходя на свой учительский тон, которого никто из нас не слышал последние четверть часа. — Он указывает на военное оборудование внутри крепости, что в свою очередь означает, что эта радиорубка была оборудована еще до материнского пансионата, и уж, тем более, задолго до интерната, — добавила она, бросая покровительственный взгляд на Юдифь.

Юдифь простукивала лопатой стену.

— А вот тут звук полый, — определила она. — Франк, ты не мог бы…

— Нет, — перебил ее Карл, снова сложил карту, убрал ее в папку и встал, со стоном потирая колени, которые, наверное, сильно болели после того, как он провел несколько минут в положении на корточках. Наверное, он опоздал на несколько десятилетий не только в моде, сочувственно подумал я, наверное, это попытка игнорировать свое собственное старение, которое, тем не менее, напоминает о себе все больше и больше. Он все еще одевался как подросток семидесятых, когда длинные волосы и джинсы, которые были настолько узки, что под ними заметно обозначались интимные места, были на пике моды. Он фактически давным-давно вышел из возраста участников Вудстока.

Короткий спазм, который сковал мои члены, когда Юдифь попыталась меня попросить разбить следующую стену, отпустил меня. Я подавил вздох облегчения и желание немедленно обнять Карла и с благодарностью прижать его к себе. И правильно, как я быстро понял, когда хозяин гостиницы покачал головой и посветил фонарем на место на этой же стене, в почти пяти метрах от каменного нагромождения в конце прохода.

— Не здесь, — сказал он и жестом подозвал меня к себе. — Надо копать здесь, внизу. Несколько метров вправо.

— Вон там точно, — я проследил взглядом за лучом фонарика, который указывал мне место, где должен был быть проход, поднял глаза к потолку над этим местом с такой гримасой, что про себя порадовался, что не состроил ее перед зеркалом. Всего в нескольких шагах от того места, которое указывал Карл, потолок так провисал вниз, что казалось, он вот-вот обрушится, если кто-нибудь рядом чихнет. А в непосредственной близости оттого места, где предполагался проход, его пронизывало огромное количество волосяных трещин и несколько более крупных. — Ну, в случае, если потолок рухнет мне на голову, поднимется пыль, которая на некоторое время закроет вам обзор, ничего, у Юдифи есть лопата, — затем я глянул на свои наручные часы. — И, пожалуйста, будьте осторожны, когда будете меня откапывать. Часы очень дорогие.

— Так мы хотим отсюда выбраться или нет? — хладнокровно осведомился Карл.

— Хотим, хотим, — ответила Юдифь на явно риторический вопрос хозяина гостиницы, простукала лопатой то место стены, на которое мне указал Карл, и потом еще на локоть влево. Потом она с похвалой посмотрела на Карла и сказала: — Отлично. Кажется, именно здесь, за стеной, есть полое помещение.

Я глубоко вздохнул, подошел к ней, размахнулся, но в последний момент затормозил движение до того, как кирка вонзилась в штукатурку и ударил совсем слабо. При этом я ни на секунду не спускал опасливого взгляда с потолка над моей головой. Но он не рухнул мне на голову в ту же секунду, как я боялся, и на нем даже не появилось ни одной новой трещины, поэтому мой следующий удар с гораздо большей силой вонзился в пористую штукатурку. Штукатурка подалась легко, обрушился большой кусок, но на этом и закончилось мое везение, которое позволило мне проделать прошлый проход с относительной легкостью. Под штукатуркой был наложен почти сантиметровый слой крепкого как камень бетона, разбить который мне не только стоило огромного мужества и сил, но и огромной доли самодисциплины и выдержки: постоянный стук в моей голове, который я уже было поборол некоторое время назад, через несколько ударов по бетону усилился настолько, что меня затошнило. Мой затылок был влажным на ощупь, если не сказать липкий. А головокружение, которое медленно, но верно усиливалось, я удерживал на приемлемом уровне, который не давал мне сойти с ума только тем, что сосредоточился на упрямом стаккато, который выбивали мои руки, монотонно ударяя киркой по цементу, круша его в пух и прах. В какой-то момент Элен совершила благородный жест и решила мне помочь своей кувалдой (не думаю, что хоть раз в жизни ей приходилось держать в руках инструмент тяжелее скальпеля). При этом она сильно ограничила меня в свободе движений и начала мне мешать, кроме того, это привело к тому, что я уже не мог ограничиться тем, что искоса поглядывал на ветхий потолок. Теперь мой взгляд постоянно перемешался то вперед, то вверх, но я не протестовал, стараясь отнестись к ее помощи как к чести для меня, хотя, собственно говоря, я отлично знал, что она жертвует собой не ради моей скромной особы, но, как и все здесь, старается исключительно для самой себя, потому что она хочет выбраться отсюда как можно быстрее. Тем временем Мария заинтересовалась заваленным концом узкого коридора, который она исследовала, освещая его зажигалкой.

— Очевидно, здесь был произведен взрыв, — заключила она, наконец, именно в то мгновение, когда я издал очередной стон, когда обнаружил, что за слоем бетона находится весьма крепкая стена из кирпича и бута. Я уже не мог больше сдерживать тошноту, которую вызвала моя головная боль, и я безмолвно взмолился небу, чтобы мне не пришлось попасть в неловкое положение, если меня вырвет прямо на изящные туфельки Элен. Несмотря ни на что, я все еще продолжал уверенно молотить, теряя силы и обливаясь потом, стену перед собой.

— За горой строительного мусора должны находиться еще три помещения, — заявила Мария; она взяла кожаную папку себе и внимательно изучала третий чертеж, после того как Цербер показал ей на бумаге наше фактическое местоположение. — К сожалению, здесь не обозначено подробно. Но в одном из них наверняка было подсоединение к току высокого напряжения. В одном из двух оставшихся много водопроводных труб и углубление, похожее на бассейн. Вы в этом что-нибудь понимаете?

Изумление от того факта, что Мария — наша всезнайка — задала нам настоящий вопрос, заставило меня на короткий момент остановить мою работу, и даже Элен не смогла скрыть своего удивления. Со стороны Марии допустить, что она может чего-то не знать, граничило с безоговорочной капитуляцией. Но Элен была явно не расположена к перемирию. Агрессивная напряженность, которая обозначилась уже во время нашего первого осмотра достопримечательностей в этом подвале и продолжалась еще немалое время после нашего возвращения на кухню, которая понизилась до нормального уровня только благодаря исключительным обстоятельствам, явно вернулась снова. Она нарастала, как я только теперь заметил, прямо пропорционально моей головной боли. Я почувствовал порыв ударить кого-нибудь — либо Карла, чтобы принудить его наконец рассказать нам о том, что он до сих пор скрывал от нас, либо Элен, потому что я ее терпеть не мог, либо Марию, потому что я ее не просто не переносил, а вообще, абсолютно и ни при каких условиях не переносил, либо, пожалуй, даже Юдифь, потому что ее отношение ко мне больно царапало мое самолюбие и глубоко ранило меня. И к тому же в этот момент я вдруг снова почувствовал то, что я уже чувствовал сегодня дважды и что мне задним числом показалось таким безумным, таким нереальным, что я постарался вытеснить это из моей краткосрочной памяти: чувство вибрации, как будто отдаленные басы, которые волнами входят в мои уши, пронзают все мое тело, отзываются во внутренностях.

Я закрыл глаза и постарался не думать ни о чем, кроме движений моих рук, которые продолжали долбить киркой стену. Так, с закрытыми глазами, я и пропустил два или три решающих удара, которые окончательно разрушили каменную кладку. Когда я снова открыл глаза, я находился перед зияющей дырой не более полуметра в диаметре. В результате моего последнего удара от потолка отломились несколько осколков и упали на меня. Я даже не обратил на это внимания. Внезапно по моим ватным ногам забегали мурашки, а тошнота и боль стали такими сильными, что мне пришлось опустить кирку и опереться на нее. Я отчаянно боролся против надвигающегося обморока, пытаясь оттеснить желчь и желудочный сок, которые медленно, но верно продвигались по моему пищеводу к горлу, обратно в желудок. Перед моими сомкнутыми веками забегали цветные точки.

Только не это! Я заставил себя открыть глаза и словно через пелену моего уже слегка помраченного сознания увидел, как Элен с таким выражением лица, как будто и она страдает сильнейшей головной болью, взяла в руку карманный фонарь и направила его в помещение, открывшееся за проломом, на который я положил все свои последние силы. Я не могу, не имею права больше терять сознание! И вовсе не потому, что я не мог себе позволить попасть в неловкое положение при дамах (разве что только мне не хотелось бы, чтобы меня вырвало под ноги даме). Мне было как никогда ясно, что убийца Стефана все еще находится среди нас. И я вовсе не был уверен, что я приду в себя, если здесь, в подвале, потеряю сознание. Ведь тогда меня оставят здесь одного, в этом я был убежден. А убийца может вернуться и перерезать мне вены, пока я буду без сознания. Я должен остаться в сознании, все равно как.

Я выронил кирку, тяжело дыша, облокотился о противоположную стену, укусил себя в сжатый кулак и сосредоточился на колющей боли, которая пронзила мне руку, и начал считать в ритме моего дыхания. После удачного опыта, когда я решал арифметические задачи в вестибюле, я бы с удовольствием принялся за такие же примеры. Но невыносимая боль превратила мои мозги в сплошную кашу, и поэтому я не просто не мог выдумать себе никакой задачи, уж не говоря о том, чтобы ее решить. Простой счет и возникшая новая контролируемая боль, которую я сам себе причинил, оказали, однако, свое действие. Мне удалось, как минимум, отвлечься от тошноты, которая медленно, нехотя, но все же отступила. Однако головная боль и вибрация в животе остались.

Юдифь посмотрела на меня со смешанным выражением неуверенности, снисходительности и сострадания, но все это, вместе взятое, понравилось мне гораздо больше, чем та чистая паника, с которой она посмотрела на меня в первом подвале. Она нагнулась за киркой и решительными, сильными ударами стала расширять дыру, которую я пробил в стене. Если бы боли в моей голове не были бы такими невыносимыми и если бы я не чувствовал себя слишком слабо для этого, я в этот момент наверняка восхищенно присвистнул. А так я просто принял к сведению, с каким огромным темпераментом эта полная молодая женщина обрушилась на старую каменную кладку. Я вспомнил о том, как вечером мы лежали в моей комнате наверху, и решил, что в следующий раз нужно будет предоставить ей немного больше инициативы — если будет этот следующий раз, что потребует от меня как минимум откровенной беседы наедине и огромное количество деликатности с моей стороны. В том, с какой непринужденностью и силой она работала, было нечто эротическое, и я не мог этого не отметить, несмотря на то что сам был в весьма жалком физическом состоянии.

От потолка снова оторвалась штукатурка, и на этот раз дело не ограничилось одним-единственным маленьким кусочком: к моим ногам с потолка обрушилось не менее полутора фунтов каменной породы, сопровождаемые облаком пыли, которая царапала мои легкие и вызвала у меня кашель. Из-за этого боль в моей голове еще больше усилилась, и я начал мучительно задыхаться. Странная вибрация в моем животе усилилась и наполнила все мои внутренности от паха до верхних ребер, и в какой-то момент мне даже показалось, что и пол под моими ногами вибрирует.

И тут произошло нечто странное. В одно мгновение исчезли и головная боль, и вызванная ею дурнота, а также и чувство, которое само по себе вовсе не было неприятным, как будто сквозь меня проходит звук от громко включенных колонок. В ту же секунду, как перестал вибрировать пол под моими ногами, все прошло, так внезапно и так явно, как будто этого ничего никогда и не было. Все, что еще напоминало об этом, было чувство слабости и усталости, как будто я только что поборол Голиафа.

За довольно короткое время Юдифи удалось так расширить проделанную мной дыру в стене, что в нее смогла протиснуться даже она, которая имела больше всех из нас лишнего веса. Она пролезла в отверстие следом за Элен, Марией, прямо передо мной. Находчивый Карл подхватил меня под мышки и протолкнул меня перед собой в проход, так как я своими собственными силами смог сделать лишь один короткий, неуверенный шажок к противоположной разбитой стене. Таким образом, хозяин гостиницы был последним, кто пролез через дыру.

— Что, честный труд тебе не по душе? — насмешливо спросила Элен, когда я, все еще тяжело дыша, пытался опереться о стену рядом с проемом. При этом, судя по всему, ей самой было не слишком хорошо, во всяком случае, не так блестяще, как ей самой хотелось бы. Фонарь в ее руке заметно дрожал, а ее лицо было бледно, и в темноте это было особенно заметно, и даже свет фонаря по сравнению с ее лицом не выглядел так уж ярко.

— Ты не видишь, ему плохо, — с удивлением я обнаружил, что это произнесла Юдифь. Это она пыталась защитить меня от ехидной молодой врачихи.

Несмотря ни на что, я предпочел ничего не говорить, потому что моего радостного удивления вовсе не хватало на то, чтобы перекрыть ту агрессивность, которая почти ощутимо висела в воздухе, и я боялся еще одной вспышки сегодня ночью, если мы начнем разговаривать между собой чуть больше, чем это абсолютно необходимо. Вместо этого я внимательно осмотрел проход, в который мы попали. Элен проглотила свое следующее замечание и направила луч фонаря вдоль аккуратно оштукатуренных и выкрашенных белой краской стен коридора, по которому мы медленно продвигались вперед. Слева от нас был проход в помещение, который изначально должен был быть доступен и с другой стороны, потому что рядом с пустым дверным проемом красовалась табличка, абсолютно идентичная той, которую мы видели на другой стороне: радиорубка. Мария тут же хотела, подстегиваемая горячим любопытством, войти туда, но Карл остановил ее и указал в противоположном направлении.

— Мы должны строго придерживаться чертежей, — твердо сказал он. — И совершенно безукоризненно. Только в этом случае мы можем надеяться не потерять ориентацию в этих катакомбах.

Я прикусил язык, чтобы не заметить, что все мы, за исключением его, похоже, ориентировались здесь так же хорошо, как заблудшие тли в муравейнике, и согласно кивнул. Почти обидевшись, Мария отвернулась от комнаты и последовала за Юдифью и Элен, которые медленно шли впереди нас, освещая нам дорогу. Вот фонарный луч скользит по стенам, и в какой-то момент он осветил потолок над нами и удивленно замер.

Кабель, толщиной с палец, покрытый рыхлой устаревшей изоляцией, был проведен по сводчатому потолку, который вследствие этого казался еще ниже. Он напоминал черных, жутких змей. По бокам на равных расстояниях были размещены толстые овальные стеклянные лампы. На расстоянии не больше десяти шагов от нашего пролома в коридор выходили еще две комнаты, между которыми было четыре-пять метров. Возле каждой комнаты был расположен старомодный выключатель, и обе они были обозначены рядом со входом табличками с надписями готическим шрифтом. Я все больше чувствовал себя вброшенным в путешествие во времени, на полвека в прошлое, про которое до сих пор я мог лишь с облегчением сказать, что меня в это время еще не было и я ничего не имею общего с событиями тех лет.

Первая комната, обозначенная как складское помещение № 7, была, по крайней мере, на первый, беглый, взгляд, который мы бросили, проходя мимо, абсолютно пустой и не больше тех камер, через которые мы попали в лабиринт. Вторая комната была, пожалуй, еще меньше по размеру и такая же пустая, как и первая, но она вызвала в моем желудке неприятное чувство, потому что, хотя мы и должны были, если руководствоваться чертежами, встретить именно такое помещение, меня испугала табличка, на которой значилось: «Испытательная лаборатория III».

Чтобы отвлечься от несимпатичных идей, что за опыты мог здесь проводить этот безумный профессор, по запутанному лабиринту которого мы блуждали, я попытался сосредоточить свое внимание на круглой попке Юдифи. Но все равно мне не стало заметно лучше. И хотя я все еще не знал, почему я вызвал у Юдифи такую внезапную антипатию и даже страх, было совершенно бесспорно, что это еще не прошло. И я не знал, удастся ли мне снова завоевать ее доверие до такой степени, чтобы она хотя бы добровольно протянула мне руку. И с каждой секундой, пока я наблюдал ее и все больше хотел просто спонтанно взять ее за руку, меня тем более огорчало ее неоправданное недоверие, чем явственнее я ощущал все усиливающуюся потребность в телесной близости и безопасности, как испуганный ребенок.

Мы миновали грубую предохранительную коробку, которая была прикреплена к правой стене мощными ржавыми болтами, в ней было четыре расположенных один под другим ряда керамических предохранителей величиной с орех. Юдифь смущенно остановилась, приложила указательный палец к губам и напряженно прислушалась.

— Вы слышите то, что я слышу? — спросила она, насторожившись.

Я тоже прислушался и, наконец, кивнул, хотя она вполне преднамеренно, как мне показалось, расположилась так, что могла видеть всех идущих за ней, кроме меня. Что-то гудело. Это был очень тихий, как исходящий от современных компьютеров и другой электроники гул, на который я, наверняка, не обратил бы внимания, если бы она мне на это не указала. И только когда, я на этом сосредоточился, оказалось, что гул действительно есть. Похоже, он исходил из предохранительной коробки.

Я пошарил взглядом по стене поблизости от коробки и действительно обнаружил там один из этих музейных выключателей, подобные которому мы видели в самом начала этого прохода. Я протянул к нему руку и повернул его.

Вообще-то я абсолютно не рассчитывал на то, что мое действие приведет к какому-нибудь результату, кроме разве что того, что старый выключатель сломается и я, таким образом, разрушу реликт военного или послевоенного времени, за который какой-нибудь любитель на Интернет-аукционе выложил бы мне пару монет, которые я мог бы присовокупить к той сумме, которую мне придется выложить на визит к психотерапевту, который, как пить дать, мне понадобится, если я, наконец, выберусь отсюда. Если мне вообще удастся покинуть эти застенки живым и мои скромные накопления не будут истрачены на скромный деревянный гроб и деревянный крест на моей могиле. Однако через долю секунды после того, как я повернул фарфоровый выключатель на девяносто градусов и раздался легкий щелчок, все овальные лампы, расположенные под сводчатым потолком, загорелись, и весь проход осветился ярким белым светом.

Еще никогда закономерное следствие поворота электрического выключателя не пугало меня так сильно, как в этот момент. Ослепнув от внезапного яркого света, я поднес ладонь козырьком к лицу и взглянул на потолок. Все остальные следом за мной тоже озадаченно задрали головы.

Мария первой обрела дар речи.

— Вероятно, здесь есть автономная электрическая сеть, — деловито заметила она.

— Да, — промолвила Юдифь, с удивлением покачав головой. — Да притом еще такая, которая до сих пор функционирует… Спустя шестьдесят лет!

— Н-да! — Мария пожала плечами, как будто это ее вовсе не удивляет. — Вот это немецкое качество!

— Это полная чепуха, — несколько грубовато, чем мне хотелось бы, заметил я. — Приборы, которыми не пользовались больше пятидесяти лет, не могут функционировать. И качество здесь ни при чем. Это просто невозможно!

— Похоже, что нет, — по выражению лица Юдифи было видно, что она сама не слишком верит в свои слова, потому что втайне она признавала, что я был прав.

Но я хотел не просто констатировать тот факт, что отсутствует техническая возможность для функционирования этой электрической сети, я хотел сказать, что, возможно, в не столь отдаленное время кто-то еще чем-то занимался в этом подвале. Если довести эту мысль до логического завершения, то можно предположить, что эти обозначенные в чертежах лаборатории, камеры и другие сооружения могли быть использованы не так уж давно, или вообще, что мы не так уж одиноки в наших блужданиях по этому подземелью, как мы до сих пор полагали, и на это Юдифь не решалась. Для нее это было непереносимо. Вместо этого она снова взяла папку, которую несла Мария, и начала перелистывать чертежи.

— Складское помещение VII, — произнесла, наконец, она и ткнула на обозначенное таким образом место чертежа, а потом повела указательный палец по начерченному пути к комнатам под таинственной башней. — Мы находимся здесь. И если я не ошибаюсь, мы должны на конце этого коридора повернуть налево, потом на… на третьем повороте снова направо.

— Это я и хотел вам только что сказать, — Карл нагнулся над чертежами и снова свернул их. — По крайней мере, эта часть подвалов за прошедшие шестьдесят лет не изменилась. Пойдемте.

Я безо всякой охоты последовал за Карлом и остальными. Мысль о таинственной башне без дверей, в которой меня преследовали в моих дневных и ночных кошмарах, а я бежал, крепко держа за руку девочку по имени Мириам, и, несмотря на ее умоляющие крики, непреклонно тащил за собой по узким каменным ступеням наверх, наполняла меня внутренним беспокойством, которое не способствовало надежде найти выход из этого лабиринта. При этом беспокойство не совсем подходящее слово — в сущности одно предположение, что мы так близко к этой темной башне, наполняло меня настоящим страхом, который заставлял мои железы вырабатывать новый холодный пот, который струился по моему лбу и по моему затылку. Хотя к этому времени слабость, вызванная болью и тошнотой, уже прекратилась, мои колени все еще были ватными, онемевшими, и ощущение это усиливалось, чем дальше мы продвигались по лабиринту.

По крайней мере, в отношении первых нескольких десятков метров утверждение Карла насчет того, что состояние подвалов находится неизменным, подтвердилось. В конце коридора мы повернули направо и оказались в широком, похожем на зал проходе. Он также был освещен, но не так ярко, как предыдущий коридор, и в противоположность ему находился не в таком невредимом состоянии, но представлял собой полное запустение. Во многих местах потолок был разрушен, кое-где из него выпали большие каменные куски, величиной с голову, так что мы замедлили наши шаги и, согнувшись, опасаясь падения других каменных фрагментов, продолжили наше путешествие. Только немногие из ламп на потолке, первоначально были располагавшиеся здесь на равных расстояниях, а теперь частично отсутствовавшие или угрожающе раскачивавшиеся прямо над нашими головами, функционировали и освещали хаос, который царил здесь и свидетелями которого мы стали, зловещим, мигающим светом. Пятнадцать, может быть, двадцать металлических остовов кроватей ржавели, поставленные вдоль стен коридора или лежали на полу в кучах мусора и пыли вместе с матрасами, обивка которых во многих местах была порвана или просто заплесневела так, что из них наружу торчали перья и желтый поролон. Повсюду лежали разорванные, пожелтевшие документы, на каждом из которых, как мне удалось установить, была шапка с имперским орлом и свастикой.

Наклонившись, я поднял с пола кипу листочков, просмотрел их, но я был не в состоянии понять бесконечные колонки цифр и короткие, написанные от руки замечания в некоторых местах. По крайней мере, мне стало понятно, что все эти бумаги, в изобилии разбросанные в проходе, наверняка связаны с протоколами каких-то лабораторных исследований, и сказал об этом остальным. На одном из листочков я обнаружил чуть более пространную надпись от руки, которую я прочел вслух: «Оберштурмбанфюрер Краузе проявляет примечательный талант при проведении селекции. Направить похвальный отзыв в RaSHA».

— Департамент рас и поселений СС, — быстро, автоматически расшифровала Мария сокращение.

Элен, проходя по коридору, тоже собрала какие-то рваные протоколы и, наморщив лоб, просмотрела их. Вне всякого сомнения, она могла сделать более квалифицированное заключение по этому поводу, чем я.

— Это анализы крови, — констатировала она и довольно неуклюже попыталась поднять всеобщее подавленное настроение, которое вызвало у нас созерцание бесчисленных лабораторных протоколов и старых остовов кроватей, шутливо прокомментировав увиденное: — Чуть маловато сахара, но в остальном — полный порядок.

Никто ничего не сказал в ответ. Элен наклонилась за следующей небольшой стопкой бумаг, и вдруг ее лицо приобрело очень серьезное и задумчивое выражение.

— Результаты измерения окружности головы, — прошептала она, покачав головой, и бросила листок обратно на пол к остальным документам. — Очень много результатов измерения окружности головы…

Я не имел понятия, для какой цели проводят измерения окружности головы, и предпочел не думать об этом, чтобы сберечь себе нервы. Поэтому я, побуждаемый желанием побыстрее миновать этот ветхий коридор, поспешил вслед за Карлом, который не проявил ни малейшего интереса к разбросанным повсюду документам и нетерпеливо поджидал нас у третьего, уходящего вправо ответвления коридора.

Запах плесени и разложения, который преследовал нас с того самого момента, когда мы миновали второй пролом, сделался еще сильнее и заставил меня вернуться к неприятным воспоминаниям обо всем, что я когда-либо в своей жизни слышал об опасности плесени. В какой-то момент я спросил себя, не могут ли мои приступы мигрени происходить из-за этого. Проход, в который я вошел вслед за Карлом, ничем не уступал предыдущему в царившем хаосе: напротив, здесь, судя по всему, беспорядок был еще больше. В этом помещении шириной не больше десяти шагов и длиной не более двадцати метров не стояло ни одной не сломанной кровати, а то, что касается бумаг, то, что в предыдущем помещении еще можно было бы считать просто беспорядком, образовавшимся за долгое время, в этом помещении речь шла уже явно о преднамеренном разрушении. Большая часть лежащих повсюду документов была разорвана на мелкие кусочки. Потолок здесь был тоже поврежден, а в конце комнаты даже обвалился, и гора бетонной крошки, бетонных кусков, комьев земли и кусков горной породы из крепостной горы над подвалом образовала тупик. С потолка нависали крупные бетонные глыбы, каким-то чудом удерживаясь на потолке, противореча силе тяжести, и между ними и кучей бетона на полу был промежуток не больше сорока сантиметров, через который можно было протиснуться с огромным трудом и с опасностью для жизни.

— Это подорвано, — Мария, которая как раз подошла вместе с обеими женщинами, не удержалась от комментария. — Должно быть, кто-то хотел здесь уничтожить документы и, не доделав работу и до половины, решил, что проще просто блокировать проход.

— Это значит, что за этой насыпью должен действительно быть выход, — заключила Юдифь и сунула мне в руку кирку. Сама же она, пройдя мимо меня, бесстрашно взобралась на кучу мусора под потолок, который мог обрушиться в любой момент, и решительно начала откладывать камень за камнем в сторону.

Поколебавшись несколько мгновений, я последовал за ней и начал разбивать киркой большие обломки, чтобы ей было легче их отбрасывать. Карл попытался голыми руками отнести несколько более крупных камней, а Элен и Мария начали отталкивать ногами комья земли. Но уже через несколько минут работы, которые не увенчались заметными успехами, случилось ужасное: раздались хруст и скрежет, и словно грозное предостережение, с потолка сорвалось облако пыли с кучей мелких камней и одним довольно крупным куском породы величиной с набивной мяч. Этот большой камень чуть не ударил Юдифь, которая находилась на вершине кучи строительного мусора, но она быстро среагировала и отскочила назад. Это наверняка спасло ей жизнь, но в результате она с испуганным криком, дико всплеснув руками, рухнула к подножию горы, больно ударившись спиной об пол.

Одним прыжком я оказался около нее, однако овладел собой и не стал протягивать ей руку и помогать подняться. Та паника, с которой она смотрела на меня в последний раз, когда я подходил к ней близко, еще стояла у меня перед глазами. Тут как раз подоспел Карл, схватил Юдифь под руки и поднял ее на ноги. Юдифь выругалась и скорее сердито, нежели страдая от боли, посмотрела на кровавые ссадины, которые она получила при падении.

Я вытер тыльной стороной ладони пот со лба и покачал головой.

— Это безнадежно, — я бросил многозначительный взгляд в направлении разрушенного потолка. — Здесь мы живыми не пройдем.

Юдифь, как ни в чем не бывало, полезла назад и начала разгребать завал дальше, словно в бреду. Она должна была понимать всю бессмысленность и опасность своего предприятия так же, как и я, или даже лучше, ведь несколько секунд назад она чудом избежала тяжелого ранения или даже смерти. Но она не хотела, просто не могла остановиться. Этот жуткий страх быть запертыми здесь, смерть двух, а может быть, и трех человек за один вечер, страх находиться в этой крепости вместе с убийцей сделал не только ее, но и всех нас абсолютно сумасшедшими. Она должна была вырваться отсюда и как можно быстрее, не важно, какой ценой. Именно это она нам сейчас демонстрировала своими лихорадочными действиями.

— Да, возможно, — Элен посмотрела на полненькую молодую женщину почти сочувственным взглядом, отошла на несколько шагов назад и стала озираться вокруг, ища чего-то. Наконец она кивнула нам с Карлом, подзывая нас выйти в тамбур, и показала нам несколько остовов кроватей в хорошем состоянии. — Мы можем использовать эти металлические рамы как подпорки, — предложила она. — Если мы задвинем их между мусором и потолком, они могут предотвратить дальнейшее обрушение.

Я не знал, как отнестись к ее предложению, и посмотрел на Карла.

— А что, действительно нет другого пути? — спросил я с надеждой. — Я… мне уже гораздо лучше. Мы можем проломить стену в другом месте.

— Никаких шансов, — Карл с сожалением покачал головой. — Этот проход — единственная связь с помещениями под крепостью. Вокруг этого участка подвала находится то же самое, что и над нами: метровая каменная порода крепостной горы и не менее твердая земля.

Я глубоко вздохнул, согласился с предложением Элен и взялся вместе с Карлом за работу. Ее идея была лучше, чем ничего, так как в противном случае нам пришлось бы сдаться и вернуться в крепость. У нас был единственный шанс.

Оказалось, что в этом ветхом отрезке туннеля мы продвигались гораздо быстрее, чем я ожидал. Мы ставили остовы металлических кроватей как подпорки по бокам между полом и потолком, и хотя мы не имели достаточно сноровки, это у нас получалось довольно хорошо. Один раз над нами угрожающе заскрежетало, захрустело, все, кроме Юдифи, испуганно остановились и, затаив дыхание, взглянули наверх, но ничего не произошло. Во время нашей работы мы обнаружили, что гора строительного мусора простирается по коридору гораздо дальше, чем можно было предположить с самого начала, должно быть на восемь, десять, а то и более метров. Пот, который уже и раньше промочил насквозь всю мою одежду, уже потоками стекал по моей коже под джинсами прямо в ботинки, когда мы прошли примерно две трети прохода. Мы все время подтаскивали остовы кроватей, продвигаясь вперед, ставили их по сторонам и продвигались дальше.

Как только я в сопровождении Карла протиснулся мимо остальных, чтобы в третий и, предположительно, в последний раз подтащить металлическую раму из предыдущего помещения, мою голову пронзила внезапная, идущая сразу отовсюду боль, которая в середине моей головы превратилась в какой-то пульсирующий сгусток, что казалось, моя голова вот-вот взорвется. Я вскрикнул от боли и ужаса, пошатнулся, несколько мгновений тщетно пытаясь сохранить равновесие, перед моими глазами закружился целый рой разноцветных точек, я шагнул вперед, инстинктивно ища рукой, за что бы схватиться, чтобы не упасть с горы строительного мусора, и схватился за одну из импровизированных задних подпорок для потолка. Мой испуганный, горестный вскрик превратился в отчаянный, пронзительный вопль, пронесся по жуткому лабиринту, когда я увидел, как моя рука, которой я, падая, крепко схватился за ногу кровати, наклонила опору сначала на несколько сантиметров, а потом, прежде чем я успел среагировать и выпустить мою опору, полностью отошла со своего места и рухнула вместе со мной вниз. Куски бетона и строительный мусор с шумом посыпались с потолка, который, лишившись своей хилой опоры, сразу начал обрушаться. Я еще слышал, как испуганные проклятия остальных превратились в панические крики, и с потолка сзади меня посыпались на кучу мусора с тупым, тяжелым звуком бесчисленные мелкие и некоторые большие, тяжелые куски породы, меня что-то больно ударило, и я скатился к подножию холма.

Мне невероятно повезло, еще больше, чем Юдифи незадолго до этого в похожей ситуации, потому что те камни, которые сбили меня вниз, частично пронеслись лишь на волосок, но мимо меня, и лишь некоторые маленькие камушки попали мне по ногам, по спине, по затылку, но были не в состоянии причинить мне какие-то серьезные повреждения, разве только несколько синяков. Я разорвал джинсы и содрал кожу на коленях, но когда я со стоном поднялся на полу, со мной по большому счету все было нормально. Меня покрыл слой бело-серой каменной пыли, она стояла в воздухе, когда я оглянулся через плечо назад, услышав, как Юдифь и Элен одновременно испуганно выкрикнули мое имя. В следующую секунду погас свет. Я услышал, как кто-то закашлялся и пытается ощупью пробраться по нише, которую мы проделали, вернуться назад. И тут вдруг раздался оглушительный треск — если только я не ошибаюсь, а это возможно, так было потрясено за последние секунды мое восприятие — этот треск доносился с того места, где начал обрушиваться потолок, и быстро распространился по всему помещению.

В следующее мгновение потолок рухнул нам на голову. По крайней мере, мне так показалось. Снова раздались панические крики, шум, треск, шум падения. В темноте я увидел, как ко мне приближается какая-то темная тень. Удар, который пришелся мне прямо в голову, шлепнул меня об стену с такой силой, что я подумал, что я слышал, как хрустнула моя челюстная кость.

Я уже не чувствовал, как упал на твердый каменный пол, но вдруг у меня появилось чувство, будто я, освободившись от своего собственного тела, смущенный и беспомощный, но освобожденный от всех болей и страхов, плыву в темноте. Темнота светилась совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы различать контуры вещей. Я уже не был в подвале, но вокруг меня была темная ночь, полная, путающая ночь, и страх, от которого я поначалу освободился после потери сознания, вдруг вернулся и стал таким внезапным и сильным, что я почувствовал, как под моими ребрами бешено заколотилось сердце.

Все произошло в обратном порядке: я почувствовал панический страх, прежде чем я понял причину. Паника достигла своего апогея как раз тогда, когда я увидел открывающуюся вверх дверь, которая была опущена до полу прямо у самых моих ног. Но это было еще не самое страшное.

Я услышал шаги, будто кто-то легко, вприпрыжку идет ко мне, будто от множества детских ног. Я испуганно посмотрел вниз, на ступени, которые в нескольких метрах от меня растворялись в темноте, а верхние ступени этой лестницы как раз заканчивались у опущенной двери. Должно быть, я взбежал по лестнице быстро, не останавливаясь только что, так как моя футболка была совершенно мокрая от пота, она липла к телу, я тяжело и быстро дышал, а в боку у меня сильно кололо.

Дети приближались, я слышал проклятия и угрозы, которые они выкрикивали, злобный смех — все это доносилось до нас сквозь темноту. Мириам, которую я притащил сюда, наверх этой башни, до самой верхней площадки, которая, освещенная серебристым светом месяца, была погружена в таинственный, мистический свет, так сильно обняла меня, что мне стало трудно дышать. Я затравленно оглянулся в поисках спасения. Мы находились наверху башни, я узнал контуры учительского общежития внизу, прямо под нами, а чуть вдали угадывались и контуры основного здания. Нигде не было света. Наших криков не услышит никто, а если и услышит, то будет слишком поздно. Мы были наедине с кровожадной бандой демонов, которые прятались в обличье детей, мы были загнаны ими на вершину башни, в которой не было ни окон, ни крыши, как я вдруг вспомнил из другой реальности (я уже не мог проводить грань между сном и реальностью, а лишь только между двумя реальностями), а только высокая, примерно до бедер каменная стела с зубцами и бойницами, толщиной не менее метра.

Первый ребенок уже почти догнал нас. Во всяком случае, в первый момент я подумал, что это был ребенок — быстрые, легкие, семенящие шаги, которыми эта сущность преодолела последние отделявшие нас от него ступени, звучали так, как будто это был ребенок.

Но это был не ребенок. Это была Мария.

Я удивленно вскрикнул, когда я узнал ее, но мое удивление быстро сменилось страхом, паникой, которая сразу же пришла на место удивления.

«Ты не принадлежишь к нам». Мария была взрослой женщиной, с которой я познакомился в Грайсфельдене, она была одета в тот же самый однотонный твидовый костюм, совершенно не подходящие к нему походные ботинки и совершенно ни на йоту не переменилась. Но голос ее звучал как голос ребенка. Светлый, чистый и незрелый, тем не менее пугающе решительный и угрожающий. В ее глазах светилась чистая враждебность.

— Ты должна исчезнуть, — сказала она, повернувшись к Мириам твердым голосом. — Немедленно.

Мириам посмотрела на меня. Ее щеки были грязны, расцарапаны и мокры от слез, а в ее огромных, удивительных, но при этом прекрасных, экзотических глазах стоял страх и глубочайшее отчаяние, оттененное удивлением от такой жестокости и крошечным лучиком надежды, который вот-вот окончательно угаснет. Когда она разомкнула свои объятия, а ее нежные ручки соскользнули с моих предплечий, прежде чем она сделала первый крошечный шаг от меня, я уже знал, что должно произойти нечто ужасное, нечто несказанно чудовищное. Она обернулась и подошла к зубьям. Я не совсем понимал, что она хочет сделать — мысль была слишком жуткой, чтобы разрешить ей проникнуть в мое сознание. Но я понял, что я должен сделать что-то, подбежать к ней и остановить ее, пока не поздно.

Я стряхнул с себя оцепенение, которое охватило меня, выкрикнул ее имя и сделал шаг в ее направлении, но она даже не обернулась ко мне. Сзади меня раздались голоса, детские голоса.

— Ты останешься с нами, — услышал я.

Я повиновался.

Вдруг все вокруг переменилось. Подобно облаку пыли от камней и породы, которое на некоторое время окружило меня и закрыло весь обзор, меня окружила совершенно другая реальность: наше место побега наверху в башне, Мириам и Мария, ночное небо и остальная окрестность, которую я мог видеть. Но и эта картина постепенно растворилась, потеряла достоверность, как будто превратилась в темную акварель суицидально настроенного, параноидального художника. Затем она разлетелась на атомы, которые исполнили свой запутанный танец, превратились в зеленые, коричневые, желтые, белые и голубые пятнышки на пестрой картине художника-пейзажиста. Несколько мгновений облако красок и бесформенных контуров кружилось вокруг меня, а затем сложилось в новую картину. Ветер утих, осталось лишь что-то наподобие легкого бриза, который только слегка колебал пеструю листву деревьев, между которыми я вдруг оказался. Твердые булыжники башни, среди которых я только что находился, превратились в мягкую, красно-коричневую почву леса, на которой исполняли свой танец желто-оранжевые лучи высоко стоящего в небе, необычно теплого осеннего солнца. Пели птицы.

И все-таки картина, которую я увидел, была лишена всякой романтики. Я был не один: пятеро детей — два юноши и три девочки — собрались вокруг меня, они настойчиво смотрели на меня и как раз в эту секунду сделали маленький шаг ко мне. Они были одеты в одинаковую бойскаутскую форму со смешными красными галстуками. У всех были светлые волосы — у мальчиков коротко остриженные, у девочек заплетенные в длинные косички.

Это были дети с фотоснимка!

Испуганно и смущенно я внимательно присмотрелся к новой местности. Это были не только дети, которых я видел на одном из снимков в потайном ящике Зэнгера: я сам находился внутри реальности этого снимка! Лесная поляна, автомобиль, БМВ «Изетта» — все было точно так же, как на фотографии, которую я припомнил. В нескольких шагах от БМВ я обнаружил мужчину в смешной скаутской форме, который позировал с детьми перед камерой, но никак не мог разглядеть его лица, так как он был повернут к детям и ко мне спиной, не замечал и не интересовался тем, что происходило сзади него. Я как-то сверху взглянул на себя самого и установил, что я по-прежнему был взрослым. (По-прежнему? Это не совсем так. Я не был на сто процентов уверен, но в некоторые мгновения в прошлой реальности, в башне, я не был ребенком.) Каким-то непонятным образом это обстоятельство не мешало вдруг снова возникшему страху перед детьми. Они напоминали мне сцену из абсурдного научно-фантастического триллера, который я когда-то смотрел: там было что-то о маленьких светловолосых детях, воспитанных злобным безумием, которые терроризировали английскую деревню. У меня снова учащенно забилось сердце.

Один из двух мальчиков, беспокойный паренек, который показался мне почему-то знакомым (что могло происходить лишь по той причине, что я тоже видел его на снимке) отделился от общего круга и подошел ко мне.

— Мой дедушка считает, что ты заслуживаешь похвалы, так как ты знаешь свое место, — сказал мальчик.

Нет, его губы шевелились, и именно они производили звук, и звук этот производился именно его губами, его языком, его дыханием и движением его челюстей. Но это был не его голос. Мальчику должно было быть лет двенадцать или тринадцать. Но у него почему-то был голос взрослого мужчины, давно перешедшего пубертатный возраст и перешагнувшего тридцатилетний рубеж. И голос этот был мне знаком. Это был голос Эда!

Так же, как незадолго до этого передо мной стояла Мария в ее взрослом образе и говорила со мной голосом ребенка, теперь, напротив, передо мной стоял ребенок, который, без всякого сомнения, говорил со мной голосом взрослого, голосом Эдуарда в ковбойских сапогах. Мальчик протянул руку ко мне и вложил в мою ладонь что-то холодное и твердое. Медленно, как в трансе, я осторожно перевел свой взгляд на предмет, который находился между моими пальцами: ЛУЧШЕ БЫТЬ, ЧЕМ КАЗАТЬСЯ. Остро отточенный клинок опасно блестел в свете заходящего солнца. Мальчик вложил мне в руку кинжал Наполы. Оружие, которым был убит Стефан.

— Ты знаешь, где твое место? — голос Эда звучал властно и подразумевал единственный ответ, который подтвердил бы его авторитет и мою преданность. Отвратительное хихиканье пересмешника прервало пение птиц. Голос Эда стал пронзительным, так как я ничего не отвечал, он повторил свои слова, на этот раз громче: — Ты знаешь, где твое место или нет?!

На этот раз картины вокруг меня не растворялись медленно и не собирались в новую сцену, они были неотделимы от кромешной темноты и спасительного, спокойного сна без сновидений. Я проснулся рывком, в одну секунду, выскочил из своего кошмара и очутился в не менее мрачной реальности. Я сидел, скорчившись в полной темноте, потеряв ориентацию, тяжело и быстро дышал, и мне было немилосердно холодно в моей промокшей от пота и остывшей одежде. Все еще болели бока, как будто я только что пробежал среднюю марафонскую дистанцию.

Или только что убежал от псовой охоты.

Я отогнал от себя эти мысли и постарался напрячься, чтобы собрать воспоминания о происшедшем перед моим падением, однако мне удалось припомнить только единичные детали, которые я медленно пытался соединить в единый пазл. Приступ головной боли и моя реакция на него, благодаря которой случилось непоправимое. Треск и шум с потолка, падающие на нас куски породы, поднятая пыль и внезапная темнота. Путаница голосов, крики, глухой кашель…

Прошло еще некоторое время, которое я просидел как несчастный, дрожащий заморыш на холодном, твердом полу, пытаясь что-то разглядеть в темном туннеле или в том, что от него осталось, как запуганный ребенок, не найдя ничего примечательного. Я не видел ничего, кроме теней и еще теней, которые, вероятно, я хотел в это верить, были кучами строительного мусора, камней и комьями земли (а не фрагментами человеческих тел или изуродованными более или менее целыми человеческими телами). Юдифь, Мария, Карл и Элен: они находились в нише, когда потолок снова обрушился. Но где они сейчас?

Как будто в ответ на мой невысказанный вопрос, я вдруг услышал именно в этот момент тихий стон и всхлипывания, слабую мольбу о помощи. Я с трудом выпрямился, опираясь спиной о стену, пытаясь подавить тошноту, которая вот-вот могла начаться, и медленно и осторожно начал пробираться в темноте направо. Я узнал голос Юдифи и так ускорил мои шаги, что рисковал споткнуться и потерять равновесие. И я чуть было не растянулся, споткнувшись как раз о ноги Юдифи. Она была совсем недалеко от меня, гораздо ближе, чем мне показалось, потому что ее голос был гораздо тише и слабее, чем мне показалось сначала.

— Юдифь? — тихо спросил я в темноту, опустился на колени и осторожно ощупал ее. Она застряла, зажатая между железным остовом кровати и стеной. — Ты в порядке? Не бойся, я с тобой.

— Я… кто… — ее слова звучали сипло. Я не знал, как долго, собственно говоря, я был без сознания, но, должно быть, она долго кричала, звала на помощь, прежде чем я снова пришел в себя, и наверняка она наглоталась пыли и охрипла.

Мое чувство такта меня подвело. Я должен был бы знать, что это были не те слова, которые могли бы ее успокоить. Конечно, она боялась. А меня, возможно, еще больше, чем обломков вокруг себя и перспективы провести еще долгое время в таком беспомощном положении, мерзнуть и, возможно, терпеть немалую боль — хотя я до сих пор никак не мог понять, почему она так сильно боится именно меня.

— Франк? — спросила Юдифь, все еще почти шепотом, потом ее голос стал громче и в нем послышался еще больший страх. — Франк? Это ты? Я… уходи прочь! — Хотя это должно было стоить ей огромных сил, она почти выкрикнула последние слова. — Не хватай меня, слышишь? Уходи прочь и не трогай меня!

Она пододвинулась ко мне, схватила меня за голень и некоторое время металась в темноте, потом я отстранился от нее немного. Но у нее было недостаточно сил, чтобы, хоть и в истерике, немного сдвинуться с места, поэтому через некоторое время она обессиленно опустила ноги на подвальный пол, усеянный строительным мусором и камнями. Она тихонько заплакала.

— Я вытащу тебя, слышишь? — пообещал я ей так спокойно и уверенно, насколько это было возможно в моем плачевном состоянии. — Но я почти ничего не вижу. Ты кричи, если будет больно, ладно?

Если принять во внимание ситуацию, эти слова явно были лишними, и Юдифь ответила на них невнятным бормотанием и сдержанными испуганными всхлипами. Но сейчас было не время, чтобы пытаться найти работу в телефонной службе доверия, и не время для того, чтобы то и дело упрекать себя в чем-либо, если только в том, что я стоял здесь и пытался нести тут какую-то бодрую чушь и напрасно терял время, которое лучше было бы употребить на то, чтобы действительно ей помочь.

Я попытался осторожно приподнять ржавую кровать, но она не подалась ни на сантиметр. Своим верхним концом она была зажата между бетонным блоком площадью не меньше квадратного метра и, как мне показалось, еще большим количеством кубических метров гальки. Я начал методично разбирать завал камень за камнем, начиная сверху.

— Ты… ты убьешь меня, да? — Хотя я знал, как велико ее недоверие ко мне, меня испугали ее слова. Как она могла думать обо мне что-либо подобное? Не могла же она считать меня кровожадным извергом, который рыщет по подземелью в поисках ничего не подозревающей жертвы и закалывает ее в спину? Я сказал ей об этом.

Юдифь замолчала на довольно продолжительное время, а я тем временем аккуратно, с большой осторожностью, чтобы не допустить падения камней или внезапного движения зажатой кровати, что могло ее еще больше ранить, убирал куски породы и фрагменты бетонных блоков. Я слышал, как постепенно немного успокоилось ее дыхание и она прекратила всхлипывать. Она снова взяла себя в руки, медленно, но верно.

— А где остальные? — спросил я, вознося про себя отчаянную молитву, чтобы не вызвать очередной обвал, поднимая кусок бетона и отпихивая его налево. Он упал недалеко от нас, развалившись на мелкие кусочки. Поднялось облачко пыли, но на этот раз счастье было на моей стороне. — Готово, — выдохнул я и осторожно поднял кровать.

Юдифи удалось подобраться и сесть, тяжело дыша, она оперлась спиной о стену и посмотрела на меня. Несмотря на почти полную темноту, я видел, что ее глаза расширены от страха. Я наклонился над ней, взял ее руками под мышки и медленно поднял на ноги. Юдифь не оттолкнула меня, но даже сквозь футболку я чувствовал быстрое биение ее пульса, когда я к ней прикоснулся. Я бережно погладил ее рукой по волосам.

— Не бойся, — тихо повторил я. — Ты это из-за Стефана? Юдифь, ты должна мне верить. Я не делал этого. И я не знаю, что он имел в виду, когда сказал, что он здесь.