– А ты, конечно, Дэнни, – сказала она. – Рада наконец-то познакомиться.

– Сам то ты откуда, граф?

– Из под Устюжны Железнопольской.

Она и мне протянула руку для пожатия, но я попятился поближе к Лекс. За последние недели я как-то отвык от своей роли травмированного ребенка, но теперь приходилось входить в нее снова. Дэнни не горел бы желанием прикасаться к посторонним людям после того, что с ним произошло, и, если я изображу такую реакцию, это придаст убедительности тому, что я буду рассказывать дальше.

– Бывал в сиих краях. А я с Архангельского городка.

Моралес убрала руку.

– А я там бывал. Лет шесть назад. Когда шведы на город шли.

– Так что же, пройдем?

– Эвон как, так может…

Она провела нас вглубь здания, мимо разных кабинок и кабинетов – все как в какой-нибудь страховой или бухгалтерской конторе, которые во всем мире одинаковы. По пути Патрик за спиной Моралес обменялся легкими кивками с каким-то молодым человеком, склонившимся над экраном компьютера. Я засунул руки в рукава вместе с пальцами. Это тоже была часть роли травмированного, плюс дополнительная предосторожность, чтобы ничего случайно не коснуться.

Тут купец стал всматриваться в лицо Андрея.

– Ни к чему нервничать, Дэнни, – сказала Моралес преувеличенно мягким тоном, каким обычно разговаривают с маленькими детьми и умственно отсталыми. – Мы просто хотим послушать твой рассказ, чтобы скорее найти людей, которые это сделали, понимаешь?

– Так я же тебя самолично в Архангельский городок привез…

– Понимаю.

– Ефим Дароч! – Воскликнул граф. – Лоцман.

– Вот в этой комнате мы и проведем с тобой беседу, – сказала она, когда мы подошли к кабинету с закрытыми жалюзи на окнах. Беседу, не допрос. Моралес открыла дверь, и за ней оказался мужчина с вялым подбородком и ранней лысиной – это как-то странно не вязалось с толстыми руками и крепкой грудью, заметными под рубашкой. Вечно шпыняемый неудачник, который решил стать крутым и пошел в ФБР, чтобы наконец получить в свои руки власть. Он вертел в пальцах диктофон. – Это мой напарник, Тимоти Линч. Вы с ним, кажется, еще не знакомы.

– Он самый, ваше сиятельство. Только теперь не лоцман. Петр мне тогда денег отвалил, вот и купил себе кораблик посолиднее. Да дело открыл. Пеньку в Амстердаму вожу.

Линч пожал всем руки и предложил кофе или содовой. Мы отказались. Все улыбались, и я не мог понять до конца, действительно ли в комнате ощущается скрытое напряжение, или мне просто на нервах мерещится.

Выпили за встречу. Потом долго разговаривали. Сначала граф о своей жизни поведал, потом купец своими успехами прихвастнул. Наконец, когда в пивной кружке стало видно дно, Андрей спросил:

– Ну вот, – сказала Моралес и сцепила пальцы. – Вам обоим лучше будет подождать в приемной, пока мы потолкуем с Дэнни.

– А в государстве-то что делается?

Все притворное дружелюбие тут же испарилось.

– Воюем, – вздохнул купец. – Говорят летом швед на Нарву вновь двинул.

– Ни хрена себе шуточки! – сказала Лекс.

Патрик предостерегающе тронул ее за руку.

– Ну, это при мне было, – молвил Андрей.

– Я останусь с братом, агент Моралес.

– Значит знаешь, что там Александр Данилович дал прикурить супостату. Сейчас затихли, но ходит слух, что собирается Карл двинуться со своей армадой на Москву.

– Мистер Макконнелл, нет никакой необходимости…

Дела были хуже некуда. Казалось, что история после неудачного похода на прибалтийские города должна была измениться, и шведский король кинется зализывать раны, но видно побои были не такими сильными. Быстро отошел и теперь с казаками гетмана Мазепы стоял у границ Московского государства, ожидая когда наступит лето. А чего тянуть – не понимал Золотарев?

– Прошу прощения, – перебил Патрик, – но я адвокат Дэнни и его официальный опекун, так что не пора ли прекратить бессмысленный треп и перейти к делу?

Улыбка у Моралес была натянутая, но не обескураженная.

Дароч пробыл в Амстердаме недолго. Андрей хотел его уговорить, чтобы он доставил их в Англию, но купец отказался.

– Вы правы. Разумеется, вы можете остаться, мистер Макконнелл. Мисс Макконнелл, вы можете подождать в приемной.

– Не ходил я в те земли, граф. Боюсь в этом дел я тебе не помощник.

– Я никуда не пойду, – сказала Лекс.

– К сожалению, я вынуждена настаивать.

Ладно и без его помощи обошлись. Как только потеплело Шредер сходил в порт и нанял голландский корабль, который через месяц доставил их на остров. Врач, которого должен был прислать доктор Бурглав, так и не приехал. Видно среди молодых лекарей не сыскалось такого, что желал бы отправиться сначала в Англию, а уж затем в снежную Россию, даже лейб-медиком вполне возможно будущего царя.

– Нет!

– Лекси. – Патрик схватил Лекс за руку и оттащил ее в угол комнаты. Там они быстро и тихо обменялись парой слов. Не знаю, что он ей сказал, но это ее усмирило. Она вынула руку из его ладони, поцеловала меня в макушку и вышла из кабинета.

Остальные уселись за стол – мы с Патриком по одну сторону, Моралес с Линчем по другую, – и Линч включил диктофон. Начал он с нескольких простых вводных вопросов, чтобы меня разговорить. Вначале я удивился, почему вопросы задает он – явно же Моралес тут главная, – но быстро сообразил, что к чему. Моралес хотела оставить расспросы ему, чтобы самой сосредоточиться на наблюдении. Она откинулась на спинку кресла с тщательно отработанным расслабленным видом, но глаза ее выдавали. От них ничего не ускользало, они перебегали с Патрика на меня и обратно, пока я отвечал на вопросы агента Линча, и я все время думал о том, что она уже успела разглядеть.

– Итак, Дэнни, если ты готов, – сказал Линч, – я хотел бы перейти к тому дню, когда тебя похитили.

Я глубоко вздохнул и оглянулся на Патрика. Тот кивнул и сжал мне плечо. Моралес наблюдала за нами.

VI

– Я готов, – сказал я.

Теплый морской ветер, яркое утреннее весеннее солнце, голубая водная гладь, чайки кружащие в небе и вдалеке узкая зеленая линия английского берега. Онегин и царевич сидели в каюте и от нечего делать – резались в кости. Везло денщику, отчего Алексей иногда вскакивал. Шипицын развалившийся в гамаке изредка поглядывал в их сторону. Майор с графом, как только начался восход выбрались на палубу и теперь в подзорную трубу разглядывали берег. Подошел капитан шнявы(40).

– Отлично, – сказал Линч. – Просто расскажи все, что помнишь. Не торопись.

– Скоро прибудем в английский порт, господа, – проговорил он.

Я сглотнул раз, другой, затем откашлялся. Добавив немного дрожи в голосе, начал:

Достал из кармана кафтана трубку и закурил. Мимо важно прошествовал боцман. Черная куртка без рукавов, рубашка бывшая когда-то белой теперь серая, на голове завязан, как у пирата платок. Штаны короткие до колен, чулки в белую и голубую полоску, башмаки деревянные, на груди на серебряной цепочке боцманская дудка.

– Я пошел покататься на велосипеде…

«Если ногу ампутировать да на плече попугая ару, – подумал Золотарев, разглядывая его, – вылитый капитан Сильвер, персонаж романа Стивенсона».

Тот подошел к лоцману, перекинулся парой слов и взял рукой дудку и подул в нее. Раздался неприятный пронзительный звук. На палубу, стали выбираться из темных трюмов матросы. Началась управляемая суматоха. Кажется что все происходит хаотично, но на самом деле все происходит по давно отработанной схеме.

Я рассказывал так, как отрепетировал вчера с Патриком, стараясь не повторять слово в слово. Рассказал о белом фургоне, возникшем непонятно откуда, о потайном отсеке в восемнадцатиколесном трейлере, о трудном пути через канадскую границу. Все слушали молча. Ложь, стоило ей вырваться изо рта, сразу же начала набирать разгон, и скоро я поймал себя на том, что наклоняюсь ближе к диктофону. Заметив это, я незаметно подался назад и сгорбил плечи.

Вскоре в подзорную трубу стало возможно разглядеть город к которому они направлялись. Крыши домов, купола соборов. Стало слышно, как бьет на башне колокол.

– Ехали долго, – говорил я. – Иногда они останавливали трейлер где-нибудь в пустынном месте и вытаскивали нас, чтобы дать нам отлить или попить чего-нибудь. Потом снова засовывали нас в трейлер, и мы ехали дальше.

– Не помнишь, как долго это продолжалось? – спросил Линч.

Шнява снизила скорость, благодаря старанием матросов. Медленно пробиралась среди десятков похожих и одновременно нет таких же кораблей. Наконец пристала к деревянной пристани.

– Точно не знаю, – сказал я. – Может, дня два-три.

Я все глубже погружался в свою ложь. Не настолько, чтобы забыть обо всем окружающем, – я следил за реакциями Линча и Моралес, чтобы подправить где-то свою историю при необходимости, – но перед глазами у меня ложь проступала поверх реальности, как на дважды отснятой пленке. Темная дорога, освещенная лишь фарами трейлера, от которых мои глаза, уже привыкшие к темноте потайного отсека, слезились и жмурились, когда кто-то с грубыми руками и с лицом, наполовину скрытым банданой, толкал меня к дереву, чтобы я отлил. Я еле держался на ногах – они ослабели и подкашивались от страха, от голода и от долгих часов неподвижности. Вонь в отсеке, куда меня после этого втолкнули снова, – я уже не сопротивлялся, понимая, что бороться бесполезно. Быстрый взгляд в глаза перепуганной девочки с веснушками и светло-рыжеватыми волосами, – тепло ее тела было моим единственным утешением, когда мы снова тронулись, и дверь с лязгом захлопнулась, отрезав нас от света.

– Вот и прибыли, – молвил капитан, убирая в кисет трубку.

Линч все время моргал. Патрик сидел рядом, как каменный. Моралес смотрела на Патрика.

«А нервишки у него железные, – подумал Андрей, – даже глазом не повел, пока шли. Небось люди у него выдрессированы так, что способны уже действовать без его личного участия».

Мне стало казаться, что эта дорога никогда не кончится. Как будто весь остальной мир исчез, и снаружи не осталось никого и ничего, только трейлер и дорога. Мы никогда не останавливались днем, поэтому дня тоже не стало. Мне начало казаться, что весь мир погрузился в темноту.

Капитан только один раз вынул за все время трубку из рта, да и то, чтобы распорядиться на счет приветственного залпа.

Потом мы снова остановились, и на этот раз что-то было не так. Не знаю, почему, но мы все это почувствовали. Я понял это по тому, как напряглись остальные маленькие тела в отсеке, по их изменившемуся дыханию. Снаружи слышались голоса, приглушенные разделявшей нас металлической стеной, но явно повышенные. Сердце у меня бешено заколотилось. Я был уверен, что это полиция, что нас сейчас спасут. Но, когда дверь открылась, за ней опять стоял один из тех мужчин в банданах, тот, у которого был шрам через правую бровь. Вот и все. В этот момент я понял, что главная опасность для меня – это надежда.

Майор Шредер направился в каюту к царевичу. Сообщил тому, что прибыли и велел собираться. Золотарев же достал из кармана кафтана кошелек, со второй частью суммы о которой они со шкипером договорились еще в Амстердаме, и подал капитану. Тот взял, прикинул на вес. Кивнул, что все нормально и улыбнулся. Впервые за все пребывание в восемнадцатом веке, Андрей увидел желтые от табака зубы.

Линч уже отвернул голову и смотрел в стену. Я его расстроил. Он быстро пришел в себя и сделал храброе лицо, но моя история его проняла. А вот Моралес не казалась растроганной. Выражение ее лица ни разу не изменилось за все время, что я говорил.

Порт жил своей обычной жизнью. Недалеко от шнявы, на которой прибыл царевич Алексей, разгружали галеон пришедший из Ост-Индии. Чуть подальше красовался военный фрегат. Мимо строем прошагали матросы. Откуда-то донеслась задорная песня. Золотарев попытался прислушаться, чтобы понять о чем в ней пелось, но ни разобрал ни одного слова. Позади раздался пушечный салют, заставивший путешественников развернуться и посмотреть что происходит. Увиденное их не удивило, в порт входил еще один корабль.

Человек в бандане снова завязал мне глаза перед тем, как выволочь меня из трейлера. Я почувствовал что-то теплое на лице и догадался, что это солнце, но тут он снова увел меня в тень. Ноги стояли на чем-то твердом: значит, я в помещении. Мы спустились по лестнице на один пролет, и вокруг стало холоднее. Меня окружал запах сырости и гнили, как от преющих листьев – бурых, трухлявых. Я представил себе стены, по которым стекает зловонная вода, мох, пробивающийся сквозь половицы, липкую слизь, сочащуюся из трещин. Тот человек втолкнул меня в маленькую комнатку, скорее камеру, без единого окна, без света, без ничего, кроме тонкого пенного матраса на полу, скомканного одеяла поверх него и ведра в углу. Он запер меня там и больше не приходил. Я свернулся в клубок на матрасе, натянул одеяло на голову, закрыв лицо, и молил Бога, с трудом вспоминая слова, оставшиеся в памяти после редких посещений воскресной школы, о том, чтобы проснуться дома, в своей постели, со своей семьей.

– Здесь жизнь бьет ручьем, – проговорил Шипицын. Потом взглянул на майора и спросил, – и куда теперь, ваше благородие?

Патрик шевельнулся рядом. Я повернулся к нему и сообразил, что, увлекшись визуализацией своей лжи и одновременным наблюдением за Линчем и Моралес, совсем не обращал на него внимания. Он сидел, опустив глаза вниз, в стол, и часто моргал. Я почувствовал, как внутри что-то резко до тошноты скрутило чувством вины. Я ведь совсем не подумал о том, каково ему будет слушать все это. Правда, вчера мы уже раз сто прогнали эту историю, но теперь я по ходу дела расцвечивал ее новыми деталями, и каждая была для него новым ударом.

– Куда граф? – переадресовал вопрос Христофор Шредер.

– С вами все в порядке, мистер Макконнелл? – спросил агент Линч.

– Для начала в трактир. Нужно вначале подкрепиться, к тому же на пустой желудок не так хорошо думается, как хотелось бы.

– Может быть, вам лучше выйти пока, – прибавила Моралес.

– Что верно то верно, – согласился с ним капитан Шипицын.

Патрик покачал головой и сделал глоток из стакана с водой, который налил ему агент Линч.

Трактир отыскали сразу. Приметное заведение. У дверей обнимаясь, так чтобы не упасть стояли два матроса, еще один, весь перепачканный валялся в придорожной луже.

– Все в порядке. Можно продолжать.

«А говорят русские много пьют, – подумал Андрей, разглядывая честную компанию. – В Московском государстве, выпивку с собой не берут, а все что можно выпить стараются осушить в питейном заведении. Если и валяются в снегу, луже или даже на пыльной дороге, так без бутыли в руках».

– Вы уверены? – спросила Моралес. – Мы вполне могли бы…

Последнее относилось к тому, что валявшийся на земле матрос сжимал в руке бутыль из темно-синего стекла.

Лицо Патрика было словно высечено из мрамора.

Этих двоих обнимающих осторожно обошли стороной, не хотелось влезать в драку прямо с дороги. Граф отворил дверь и пропустил товарищей внутрь.

– Все в порядке.

В помещении летал едкий дым. Народу было много. Посетители пили грог, ром и вполне возможно что и виски. Сейчас появление шотландского самогона в Англии, после объединения двух королевств, было вполне реально. Пьяные моряки горланили какую-то залихватскую песню.

– Хорошо, – сказала наконец Моралес. – Дэнни, продолжай, если готов.

Андрей окинул взглядом помещение и увидел небольшой стол в дальнем углу. Для них вполне подойдет. Сказал, чтобы товарищи следовали прямо за ним.

Стол грязный, казалось что трактирщик просто не успевал следить за элементарной санитарией в заведении. На лавке пролитое вино.

Я стал рассказывать, как мы уговорились. Больше ничего не приукрашивал. Рассказал, как меня держали в этой комнате одного много дней, как изредка дверь отворялась, и кто-то просовывал внутрь немного еды или воды или забирал ведро, чтобы опорожнить. Иногда приходил какой-то человек и спрашивал, как меня зовут. Я отвечал: «Дэнни», – и тогда он меня бил. «Так как тебя зовут?» – спрашивал он снова. «Дэнни», – отвечал я. С вызовом. С дрожащими губами, но с поднятой головой. Тогда меня снова били и оставляли без еды на несколько дней. Так повторялось снова и снова, и в конце концов на теле у меня не осталось живого места, где не было бы затянувшихся и вновь, в пятый или шестой раз, открывшихся ран. После третьего избиения я перестал называть свое имя. После двенадцатого я уже и сам не мог его вспомнить.

– Безобразие, – проворчал майор Шредер, вытащил из кармана кафтана платок и обтер лавку.

Только после этого царевич, он и денщик сели. К счастью лавка на которой разместились Шипицын и эстонец была чище. Тут же подскочил трактирщик.

И вот тогда, когда они меня сломали… Только тогда все и началось по-настоящему.

– Ром, виски, грог? – сразу же спросил он, словно гости пришли сюда только попить.

Моралес наклонилась вперед в кресле, сцепив пальцы перед собой на столе.

– А поесть у тебя, любезный, можно? – Поинтересовался Андрей.

– Однажды тот, что всегда спрашивал, как меня зовут, привел с собой еще одного, – рассказывал я. – Этот был другой. Одет чище. По виду важный такой. Он спросил, как меня зовут, я ответил, что не знаю, и это была правда. Он сказал, что теперь меня будут звать J – Джей. Нам всем дали такие имена – просто по одной букве алфавита. Он спросил, откуда я, и я сказал – из этой комнаты. Больше я почти ничего не помнил. Наверное… наверное, слишком больно было вспоминать, понимаете? Вот я и забыл. Мне было легче думать, что я родился здесь, в этой комнате, и никогда не знал ничего другого. Я помню, что тот человек улыбнулся, когда это услышал.

Трактирщик сначала опешил, словно не ожидал этого, потом вышел из оцепенения и ушел.

Агент Линч бросил взгляд на Моралес. Она кивнула – так неуловимо, будто даже не головой, а одними глазами.

– Надеюсь, он принесет нам что-нибудь поесть, – вздохнул тяжело Алексей.

– Мы к этому еще вернемся, Дэнни, – сказал Линч. – А теперь, если можешь, расскажи, что было дальше. Или тебе сначала надо отдохнуть?

– Пусть только попробует этого не сделать, – проговорил Шипицын и потянулся к шпаге.

Я покачал головой.

К счастью прибегать к оружию не пришлось. Трактирщик накрыл для них стол, вот только завтрак сей вышел довольно скромным. Яичница с беконом, который как показалось Золотареву был недожаренный, зеленый лук, единственное что радовала это был новый урожай, а не прошлогодний завядший.

– Я лучше сразу, – сказал я, и это была правда. Врать, заставляя себя верить в собственную ложь, чтобы она звучала убедительно для слушателей, – это тоже даром не проходит.

– Да, – проговорил Христофор, тыкая ножом в мясо, – лучше всего в Европе я ел только в Голландии. Сейчас бы селедочки с картошкой.

– Конечно. Продолжай.

Увы но пришлось есть то, что принесли. Когда трактирщик притащил деревянные кружки, Андрей даже испугался, что тот притащил один из видов самогона, но путешественникам несказанно повезло в них было отменный эль. Золотарев сделал несколько глотков. Тот самый цвет, тот самый вкус. Такое пиво он пил, когда ездил по делам в Лондон. Как же это было давно. Он вновь сделал глоток, при этом закрыл глаза. На секунду ему вдруг показалось, что он сидит в английском пабе в своем родном времени.

– Ну, и куда потом? – вывел его из нирваны голос Шредера.

– Они забрали меня из моей комнаты и дали помыться под душем, – сказал я. – Это был всего второй или третий раз за все время. Одели меня в новую одежду, и чистый мужчина посадил меня в машину и куда-то повез. Он уже не завязывал мне глаза, не связывал руки, ничего такого. Наверное, знал, что я не убегу. – Я притворился, что голос у меня сорвался, хотя особенно притворяться и не пришлось. В хорошей лжи всегда есть доля правды, а я знал, каково это – быть маленьким, запуганным и знать, что спасения нет. – Он увез меня в другой дом, в каком-то пустынном месте. Там были и другие дети. Там мы жили, когда нас… не использовали где-нибудь еще.

– В навигацкую школу. Есть только одна проблема.

Я рассказывал, начиная ощущать неприятную пустоту в животе. О том, как мне рассказали, что я должен буду делать. О том, что делали со мной, если я отказывался. О том, как страшно было, когда я наконец согласился, и насколько хуже стало потом.

– Какая? – поинтересовался царевич.

– Тот, другой, он все время курил. Если я его выводил из себя, он прижигал меня сигаретой. – Я оттянул ворот и показал круглые следы ожогов пониже ключицы. Я мог показать и настоящие шрамы, да и сросшиеся переломы подтвердил бы любой рентген. – Несколько раз мне ломали ребра. И руку еще.

– Мы не знаем где она находится.

– Тебя возили в больницу, показывали доктору? – спросил Линч.

Пришлось признаться, что информации об этой школе – кот наплакал. Знают, что существует, но вот где? И будь оно не ладное ни одного знакомого. Андрей провел руками по кафтану и вдруг вспомнил. Письмо.

Я покачал головой и потер руку – в ней еще жила фантомная боль от раздробленных костей.

В правом внутреннем кармане камзола у него лежало письмо от Лейбница Исааку Ньютону. Германский математик, перед самым отъездом царевича Алексея из Ганновера, просил передать сие послание своему коллеге в Англии.

– Нет, только шину наложили. Зачем им рисковать.

– Хотя, – произнес Андрей, – можно к одному человечку обратиться. Вот только для этого нужно будет в Кембридж отправиться. Да заодно письмецо передать.

Чем больше правды я вплетал в свою ложь, тем сильнее выдуманные воспоминания переплетались с настоящими. Темная комната, где я спал на полу на матрасе, была уже не в каком-то конспиративном доме торговцев детьми, а в жилом трейлере в Саскачеване, голос, что кричал на меня, сделался знакомым, стены, обступавшие со всех сторон, стали стенами чулана, где я пытался спрятаться. Металлический привкус страха, обжигающий гортань при звуке ночных шагов в коридоре, стал таким же ярким, как тогда, и скоро слезы, которых я ни разу не пролил из-за себя самого, подступили к горлу из-за выдуманного мной Дэнни Тейта, да так, что стало трудно дышать.

– Это к кому же? – спросил майор.

Патрик протянул руку и медленно, осторожно тронул меня за плечо. Это была последняя капля. Я не выдержал. «Плач» – слишком мягкое слово для того, что со мной творилось. Патрик обнял меня одной рукой, но я резко отшатнулся: я был уже не в этой комнате, не с этим человеком, которого знал только как замечательного старшего брата. Я был там, в темноте и холоде, с ней… с ними.

– К Исааку Ньютону. Кстати, – добавил эстонец, – знакомство с ним Алексея даже будет полезно.

– Дэнни, – сказал Патрик. – Все в порядке. С тобой все в порядке.

Я поднял на него глаза и вспомнил, где я. Вид у Патрика был растерянный и встревоженный, и я уже не сопротивлялся, когда он сжал мне плечо.

Золотарев предложил отправиться в Кембридж, где по его мнению, в это время находился великий английский математик, на карете, но царевич Алексей отказался. Сказал, что уже привык к седлу. На аргумент, что он все-таки царская особа, ответил:

– Все хорошо? – спросил он.

– Это для вас я царевич, а для всех прочих поручик Михайлов. Не стоит привлекать к моей персоне любопытные взгляды, а они будут. Или вы, граф, считаете что человек едущий в карете привлечет к себе меньше внимания?

Я глубоко вздохнул и кивнул. Теперь я в безопасности. Все в порядке. И эта редкая, очень редкая вспышка искренних эмоций мне сейчас определенно не повредит.

Довод был очень даже забавный. Внезапно вспомнились кадры из новостей, как по улицам какого-нибудь города едет «большая шишка». Мигалки, милиция или полиция в зависимости от того в какой стране это безобразие происходило, и толпы зевак, волей-неволей ставших свидетелями визита. Тут конечно всего этого не будет, но зато потом информация о приезде сына государя московского станет доступна каждому. Не поверю, что какой-нибудь обыватель не поинтересуется, а кто это прибыл к Исааку Ньютону: в столь шикарной карете?

– Я понимаю, это наверняка нелегко для тебя, Дэнни, – сказала Моралес. – Мы очень благодарны за то, что у тебя хватило храбрости рассказать нам все это. Передохни минутку, если нужно.

Я покачал головой и вытер глаза.

Поэтому въезд в небольшой город пятерых всадников остался незамечен. Какого же было разочарование, когда Золотареву сообщили, что сэр Исаак Ньютон, в декабре тысяча семьсот первого года, официально ушел в отставку со всех постов в Кембридже, и перебрался на постоянное место в Лондон, на Флит-стрит. Оказалось, что после смерти лорда Джона Сомерса (фамилия не произвела впечатление на путешественника и тому пояснили, что это президент Королевского общества) Ньютон был избран его преемником.

– Я хочу с этим покончить. Хочу, чтобы вы их остановили.

– Это случилось пять лет назад, – пояснил ему профессор Тринити-колледжа.

Моралес кивнула Линчу, и он спросил:

Пришлось ехать в новую столицу объединенного королевства. По счастью улицу, где находилась резиденция Королевского общества, удалось отыскать сразу. Застали сэра Исаака за написанием труда по математике – будущая книга так и называлась «Анализ с помощью уравнений с бесконечным числом членов». Андрей предполагал, что ученый будет рассержен их появлением, но тот даже обрадовался их приходу. Появление царской особы, а уж тем более из Московии не удивило Ньютона.

– Можешь рассказать нам, как ты вырвался от них?

– В апреле тысяча шестьсот девяносто восьмого года, – проговорил сэр Исаак, когда гости сели на длинный диван в его кабинете. Стоит отметить, что к математику, кроме царевича и графа, напросился еще и майор. – Монетный двор, где мне приходилось, так сказать работать, – продолжал ученый, – в ходе «Великого посольства» меня трижды посетил сам Петр Алексеевич. Кроме того, ко мне часто приезжает принцесса Каролина (41). Мы с ней часами ведем беседы на философские и религиозные темы. Так что для меня появление высокопоставленной особы обычное дело.

Исаак встал из-за стола подошел к окну, глядя на улицу продолжил:

– Они забыли запереть дверь, – сказал я. – Я убежал.

– Именно я посоветовал провести государю московскому денежную реформу наподобие нашей английской.

– Когда это случилось?

Повернулся и посмотрел на царевича, словно оценивая в нем потенциал. Математик, отметил про себя Андрей, на жизнь смотрит со своей колокольни. Все у него в жизни рассчитано и высчитано. Золотарев и сам решил хорошенечко разглядеть ученого, раз уж такая возможность появилась в его жизни. Скажи он своим партнерам по бизнесу, хотя бы белокурой Линде, что работала у него секретаршей:

– Около года назад.

– Видел я Исаака Ньютона и лично с ним разговаривал.

– Почему же ты не стал никого разыскивать? – спросила Моралес. Это был первый ее вопрос за весь день. – Не пошел в полицию?

Никто бы ему не поверил, а зря.

– Это звучит как обвинение, – сказал Патрик. – Мой брат – потерпевший. Он не обязан оправдывать свои действия.

Вот он стоит у шкафа с книгами и ищет какой-то фолиант. Обычный человек, к тому же небольшого роста, если бы сейчас с ним рядом стоял Петр Великий, тот был бы его на две, а может и на две с половиной головы ниже. Крепкого телосложения с волнистыми густыми седыми (говорят поседел он в тридцать лет) волосами.

– Извините. Я не хотела обвинять, – сказала Моралес. – Я просто хочу понять, почему ты не обратился за помощью год назад, до того, как очутился в приемнике для несовершеннолетних в Ванкувере.

Сейчас ища на полке книгу, казалось что о гостях Ньютон совершенно забыл. Ходил слух, что из-за постоянного нахождения в глубокой сосредоточенности, он частенько проявлял рассеянность. По Кембриджу ходил анекдот (его рассказал путешественникам все тот же профессор), что однажды, пригласив гостей, Исаак пошел в кладовую за вином. Там его осенила какая-то идея, он помчался в кабинет и к гостям больше не вернулся. Андрей сейчас глядя на него надеялся, что Ньютон о них не забыл.

– Я боялся, – сказал я, вспомнив свой первый побег и лицо матери, когда она пришла меня забирать. – Для меня эти люди, что меня похитили, были как боги. Они все могли. Я был уверен, что, если расскажу кому-нибудь, кто я, они найдут меня и увезут обратно.

– Вот, – проговорил математик, – нашел.

– Даже полиции? – спросила она.

Достал с полки книжку. Обтер ее от пыли, затем подошел к столу. Пером написал посвящение и протянул царевичу.

– Особенно полиции. Меня там годами мучили, и полиция ничего не сделала, – сказал я. Почувствовал, как к горлу подступает комок, и попытался проглотить его. – Не нашла нас, не спасла, а я так долго надеялся, что спасет. Никто ни разу не проверил ни дома, где нас держали, ни тех, кто это с нами делал. Я думал, что такое может быть, только если полиция с ними в сговоре.

– Это монография «Оптика», – пояснил он, – с помощью нее можно определить развитие науки на сто лет вперед. Тут есть приложение «О квадратуре кривых» – моя версия математического анализа. Может быть стоило бы вам ваше высочество портрет подарить, – вдруг проговорил он, но замолчал, а у Андрея уже возникла одна идея, которую он решил обсудить с математикам уже после ухода Христофора с Алексеем. Тем более что и повод остаться с Ньютоном тет-а-тет был. – Но лучший подарок, – продолжал между тем сэр Исаак, – это книга.

Моралес вздохнула, и, когда она посмотрела на меня, взгляд у нее стал чуть помягче.

Проговорили еще минут десять, потом Ньютон занервничал, и Андрей понял, что тот считает что этот час для него потерян. Вполне возможно, что математика печалила необходимость тратить время на еду и сон. Вот отчего он никогда и не был женат. Еще, что отметил граф, за это время ни разу не засмеялся.

– Мне жаль, что мы не нашли тебя, Дэнни.

– Мне тоже, – сказал я.

– В прошлом году издал сборник математических работ, – в заключение сказал Ньютон, – «Универсальная арифметика». Приведенные в ней методы ознаменуют рождения перспективной дисциплины – численного анализа. А теперь господа, – проговорил он, – наша аудиенция закончилась.

– Так что же изменилось, когда ты попал в приемник временного содержания номер восемь? – спросила она. – Почему ты решил открыться?

– Я начал вспоминать, кто я. – Я посмотрел на Патрика. – Начал вспоминать своих родных.

Шредер и царевич заспешили к выходу, Андрей задержался. Как только за ними закрылась дверь, он произнес:

Патрик полсекунды смотрел мне в глаза, затем отвел взгляд и неловко глянул на часы.

– Думаю, на сегодня достаточно.

– Лейбниц просил вам передать письмо.

Моралес нахмурилась.

– Вообще-то у меня остались еще кое-какие…

– Что же вы, все это время молчали? – затем кивнув на дверь, добавил, – из-за них?

Патрик встал.

– Он рассказал все, что вам нужно знать о его похищении и жизни в плену. Все остальное несущественно для розыска тех, кто это сделал. Мы можем идти?

Моралес тоже встала и начала застегивать пиджак.

Граф ничего не ответил, а лишь только протянул сложенный несколько раз листок бумаги.

– Мистер Макконнелл, если вы не…

– Агент Моралес, мы и так пошли вам навстречу, – сказал он, – и провели здесь уже несколько часов. Мой брат все еще в тяжелом состоянии, и я вижу, что он уже измучен. Я не хочу перегружать его психику.

Ньютон прочитал письмо два раза. Сначала он сделал это очень быстро, потом минуту разглядывал Золотарева, словно пришелец из космоса, хотя с другой стороны он ведь и был пришельцем, вот только из будущего. Затем прочитал письмо медленно и произнес:

– По-моему, Дэнни ясно сказал – он сам хочет сделать все возможное, чтобы нам помочь. – Моралес перевела острый взгляд на меня. – Верно, Дэнни?

– Мой друг и одновременно соперник, мы с ним подходим по разному к некоторым вещам, и иногда спорим, но в спорах, как говорят, рождается истина, пишет что вы из будущего. Он не шутит?

– Спасибо, агент Моралес, – сказал Патрик, не дожидаясь моего ответа. – Идем, Дэнни. Поехали домой.

Андрей мысленно отругал себя за то, что проговорился в беседе с Лейбницем. Хорошо, что письмо предназначалось именно Ньютону, а не кому-то еще. Можно попытаться убедить сэра Исаака в том, чтобы дальше информация об его происхождении не просочилась. Он хотел сначала сказать, что это шутка, но передумал. Стоило ли лгать? Пожалуй нет.

Я встал и вышел из комнаты вслед за Патриком. Я еще мог держаться и с радостью остался бы, если бы это помогло раз и навсегда разделаться с этой частью процесса, но я подозревал, что самому Патрику отдых нужен больше, чем мне. Лицо у него было осунувшееся, в испарине, и я не хотел мешать ему использовать меня как предлог для ухода.

– Лейбниц не шутит, – ответил эстонец, – да и зачем?

– И то верно, – согласился математик. Он взглянул на графа, – и вы знаете когда мы с ним умрем?

Когда мы вышли в приемную, Лекс отбросила журнал и вскочила.

– Не знаю. Видите ли уважаемый, сэр, в прежней жизни я изучал математику, арифметику, географии и прочие науки, в которые вы внесли свой вклад, но…

– Наконец-то? Как прошло? Как ты, Дэнни?

– Но, – проговорил Ньютон.

– Нормально, – сказал я. – Устал.

– Но не изучал биографии людей. Мне просто незачем было знать, когда кто родился, а уж тем более умер. Единственное что могу сделать, так только предположить когда это произойдет, но и то только основываясь на возрасте человека.

– Все нормально, – сказал Патрик. – Идем отсюда.

– Согласен.– Согласился математик, – Тогда поставим вопрос по-другому, то что я изложил в книге подаренной царевичу сбудется?

Мы подошли к машине, и я оглянулся назад, на здание ФБР. Моралес стояла у двери, смотрела на нас, и при взгляде на нее у меня похолодело в животе, хоть я и не мог объяснить, отчего.

– Наверное, – произнес Андрей, – я ведь книгу не читал. Просто в будущем станет так много книг, что все прочесть просто невозможно.

* * *

– Возможно, возможно. Ну, хоть что-то расскажите обо мне.

Лекс села рядом со мной на заднее сиденье и обнимала меня, пока Патрик вез нас домой. Я сдался и прижался к ней. На меня наконец подействовало это все. Взвинченность и усталость – это было неудивительно после того как я проговорил столько часов подряд, обдумывая каждое слово, но вот печаль, сдавившая грудь, застала меня врасплох, а Лекс оказалась неожиданно твердой, при всей своей одуванчиковой легкости. Пусть она обращается со мной как с маленьким, но сейчас мне было хорошо в ее объятиях, в ее обволакивающей мягкости и запахе лавандового лосьона для рук, что лежал у нее в сумочке. Я начинал понимать, почему нормальные люди любят все это.

Андрей пожал плечами.

– Ужасно было, да? – спросила она. – Я даже представить не могу, насколько ужасно.

– Все что мне известно, известно и вам, – молвил он.

– М-да, – прошептал Ньютон, – вроде мы зашли в тупик.

– Да ничего… нормально было, – сказал я.

– Он молодчина, – сказал Патрик, поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

Исаак встал из-за стола. Прошелся по комнате и вновь вернулся за стол. Он вдруг резко изменил тему разговора. Ньютон вдруг спросил, а что будет с его открытиями в области физики. Затронул закон всемирного тяготения, хорошо, что Андрей вовремя одумался и не ляпнул закон выведенный Эйнштейном. Вряд ли в эту пору удалось бы разработать ядерную бомбу, но формула подтолкнула бы математика к новым изысканиям. Нет, решил граф, тут нужно быть осторожнее. Многое ни Лейбницу, ни Ньютону знать не нужно, а вот подтолкнуть их к работам по электричеству можно было бы попытаться, тем более, что Андрею хотелось хоть чуть-чуть но изменить свои условия жизни. Если уж не телевизор, то хотя бы лампочки накаливания. Все-таки термин «электричество» вот уже более ста лет был известен в Европе. Лейб-медик Уильям Гилберт употребил его в своем сочинении «О магните, магнитных телах и о большом магните – Земле», в котором объяснял действие магнитного компаса и описывал некоторые опыты с наэлектризованными телами. Затем лет через пятьдесят Отто фон Герике разработал электростатическую машину трения. Да вот только до углубленных исследований в этой области было еще далеко. Предложение высказанное Золотаревым насчет электричества Ньютон воспринял критически.

– Ну, больше мы тебя это делать не заставим. Правда, Патрик? Они ведь уже услышали все, что хотели?

– Стар я уже стал, чтобы заниматься новыми исследованиями. Те, что провожу сейчас до ума бы довести, – проговорил он. – Но раз вы уж затронули тему, не могли бы рассказать, что будет в будущем? Не бойтесь, – добавил Исаак, – после моей болезни близкие считают, что у меня душевные расстройства.

– Там видно будет, – сказал Патрик. – Лично я сомневаюсь.

Пришлось врать. Не хотелось рассказывать о будущем мира, хотя если взглянуть с другой стороны, подумал Андрей, история уже поменялась. Марта не стала императрицей Екатериной, Паткуль вернулся в Россию и избежал смертной казни. Исаак слушал его и по лицу математика было трудно определить верил он в этот бред или нет.

– Ну нет, на этом все. – Лекс прижалась щекой к моей макушке. – Они не заставят тебе повторять все это заново. Все позади.

Уходя от ученого, Андрей узнал у него, где находится Навигацкая школа. Ньютон уточнять зачем им она нужна не стал. Сам догадался.

Вечером того же дня, Шредер сообщил что собирается покинуть путешественников, и как можно быстрее вернуться в Россию.

И до меня потихоньку дошло, что это правда. Того дрожащего от холода одинокого мальчишки, каким я был когда-то, больше нет. Теперь у меня есть дом, есть люди, которые меня любят. Люди, которых я уже тоже начинаю любить, каким бы невероятным это ни казалось. Может быть, я этого и не стою, зато стоил Дэнни Тейт, а теперь я – это он.

– Делать мне тут больше нечего, – проговорил он, – за старшего оставляю капитана Шипицына. – майор достал бумагу, составленную дьяком со слов Петра Первого, и протянул, офицеру, затем посмотрел на Золотарева и предложил, – может со мной, граф?

Наверное, это и есть счастье?

Золотарев с удовольствием присоединился к его компании, если бы не одно но. Ему очень хотелось побродить по улицам английской столицы. Было желание сравнить город восемнадцатого века с тем из его, Андрея, прошлого. Поэтому отказался от столь заманчивого предложения.

* * *

– Я задержусь в этих краях ненадолго, а потом постараюсь вернуться домой.

Через пару часов я уже лежал на солнце у бассейна и смотрел, как Патрик учит Миа плавать кролем на груди. Лекс сидела в соседнем шезлонге и допивала второй бокал вина. В кармане у меня звякнул телефон. Сначала я долго не мог к нему привыкнуть, но теперь уже носил с собой и не выключал.

– Ваше право, граф.

– Кто это? – спросила Лекс, когда я достал телефон и посмотрел на экран.

Шредер на следующее утро отправился в лондонский порт. Вернулся радостным, сообщил, что завтра купеческий корабль из Архангельского городка отправляется в Московию.

Это была смс от Рен: «У тебя все в порядке? Я тебя сегодня не видела».

– Уж не Ефим ли Дароч на нем шкипер? – Поинтересовался Андрей, опасаясь что кормчий его в свое время обманул.

– Девочка одна из школы, – сказал я.

– Нет не он.

Майор назвал фамилию, но графу она ни о чем не говорила.

– Может к вам на Онегу, сей лоцман захаживал? – поинтересовался Андрей у Онегина.

«Все в порядке, – написал я в ответ. – Дела были. Завтра приду».

– Не слышал, ваше сиятельство.

«Хорошо, потому что пиявок очень расстроило твое отсутствие, и за обедом без тебя было скуууучно».

На следующий день, отдав лошадь Шипицыну, майор уехал. Золотарев времени терять не стал, а лично сопроводил царевича и денщика до Навигацкой школы. Пока те там устраивались, Андрей отыскал в паре кварталов постоялый двор. Сторговался с хозяином на счет комнаты для капитана Шипицына. О новом месте их пребывания в Лондоне, попросил денщика, тому удалось выбраться из школы и разыскать графа, доложить капитану. Пока Онегин собирался на старый постоялый двор, он сообщил Андрею, что Алексей обустроился и даже завел несколько новых приятелей, среди которых оказался и сын местного мэра. Андрей даже заволновался, как бы что не так пошло, но увидев идущего капитана Шипицына, понял, что сын государя под надежным присмотром.

Я улыбнулся.

Обустроились, а вечером Золотарев отправился в ближайший паб. Расположившись за столом он заказал пиво. Начал смаковать, сравнивая его с тем, что пил когда-то. А сопоставить было с чем. Во-первых, напиток был без консервантов, во-вторых, оно было «живое», о таком только остается мечтать.

– Кажется, Дэнни нашел себе подружку, – пропела Лекс.

– Можно присесть? – раздался за его спиной голос.

– Заткнись, – сказал я.

Андрей развернулся и увидел человека в коричневом камзоле, в одной руке он держал шляпу, в другой книгу. Не иначе – ученый, промелькнула мысль в голове эстонца.

– О-о-о, и правда нашел!

– Присаживайтесь, сэр, – произнес граф, указал на соседний стул.

– А она хорошенькая? – спросил Патрик.

– Увы, мистер – не сэр.

– Я с вами не разговариваю, – сказал я.

Он опустился на стул. Позвал официанта, пока тот бегал за пивом, отрекомендовался:

– Тили-тили-тесто, у Дэнни есть невеста… – запела Миа.

– Абрахам де Муавр.

– И ты туда же! – сказал я, и Патрик с Лекс рассмеялись.

– Граф Золотарев.

«А сейчас ты занят?» – написала Рен.

– Я вас видел беседовавшим с сэром Исааком Ньютоном.

«Не очень».

– Так вы тоже ученый?

«Хочешь зайти в гости?»

– Английский математик французского происхождения.

В голову мне сразу полезло разное. Глаза Рен, глядящие мне в глаза, ее смех, тепло ее кожи под пальцами, приятная дрожь, пробегавшая по телу, когда я говорил с ней.

Официант принес три кружки с пивом. Одну поставил перед Андреем, две других перед де Муавре. Ушел. Ученый проводил его взглядом.

– Если не секрет, кого вы привозили к Ньютону? – поинтересовался Абрахам.

– Слушай, Патрик, ты не мог бы меня кое-куда подбросить? – спросил я.

– Поручика Михайлова, – выкрутился эстонец.

– Что, прямо сейчас? – спросил он. – Похоже, и правда хорошенькая.

Ученый осушил кружку. Уточнять зачем понадобилось какому-то поручику видеть великого ученого не стал. Вполне возможно, что того отправил в Англию сам царь Петр. Была у его величества такая причуда. Еще по кружечке пива и де Муавр вдруг стал рассказывать о себе. С чего это он решил высказаться первому встречному, Золотарев понять не мог. Да вот только чем дольше он слушал математика, тем больше убеждался в том, что нашел человека, который согласится с ним отправиться в Россию, в страну, где по улицам, как считали американцы, бродили медведи.

– А может, тебе лучше сегодня побыть дома? – спросила Лекс. – Отдохнуть пока?

– Вообще-то я бы лучше немного пожил нормальной жизнью, – сказал я.

Оказалось английский математик родился в недворянской семье врача-гугенота во Франции. Как человек наглый бросил вызов французскому обществу и добавил к своей фамилии Муавре приставку «де». Четыре года учился в Протестантской академии в Седане, пока ту не запретили власти. Пришлось перебираться на два года в Сомюре, где наглый мальчишка познакомился с теорией вероятности. Потом был Париж и счастливые годы, но и они закончились, когда Людовик XIV официально отменил Нантский эдикт(42). Тюрьма, побег и вот он в Англии. Сначала на жизнь зарабатывал частным преподаванием. Его заметили, но укрепиться в английском учебном заведении у него не было шансов. Если на родине была религиозная дискриминация, то здесь – национальная.

Лекс поджала губы.

– А по-моему…