С сумкой за плечами он шел на восток, а небо тем временем просветлело. Воздух был прохладным, меж серых трав вились струйки тумана. Туманом были полны долины и глубокие ущелья. Сквозь прозрачную пелену облаков пробивался свет звезд. Налетавшие с ближайшего озера ветерки влажно бились о каменистую землю. Джек на минуту остановился и перебросил ношу на правое плечо. он обернулся и посмотрел на страну тьмы, которую покидал. Шел он быстро и ушел далеко. Но нужно было уйти еще дальше. С каждым шагом, который Джек делал к свету, силы врагов, способные сокрушить его, ослабевали. Вскоре он станет для них недосягаем. Но враги и дальше будут искать его, они не забудут. Значит, удрав, он поступил правильно. Он будет тосковать по царству тьмы с его жестокостью и ведьмовством, восторгами и чудесами. Оно было его жизнью: в нем было и то, что он ненавидел, и то, что любил. Джек знал, что ему придется вернуться и принести с собой то, что удовлетворит оба эти чувства. Повернувшись, он продолжил свой путь. Тени перенесли его в тайник неподалеку от Сумеречных Земель, где он хранил накопленные за многие годы магические рукописи. Он бережно завернул их и понес с собой на восток. Как только он попадет в Сумеречные Земли, то окажется в безопасности, а когда минует их, то будет вне всякой опасности. Карабкаясь, он продирался по Рениссалским горам. Там, где горная цепь ближе всего подходила к Сумеречным Землям, Джек увидел самую высокую гору — Паникус. Поднявшись выше тумана, Джек увидел вдали неясный силуэт Утренней Звезды на фоне Эвердон — Вечного Рассвета. Там, на своем утесе, Утренняя Звезда лежал неподвижно, с поднятой головой, лицом к востоку. Непосвященному он показался бы скульптурой, созданной ветром на вершине Паникуса. В самом деле, больше, чем наполовину он был камнем, его кошачий торс был со скалой одним целым. Сложенные крылья были прижаты к спине, Джек знал, хотя подходил к нему сзади, что руки Утренней Звезды все еще скрещены на груди, левая поверх правой, что втер не спутал его похожие на проволоку волосы и бороду, и что лишенные век глаза все еще уставлены на восточный горизонт. Тропинки не было. Последние несколько сот футов подъема Джеку пришлось преодолевать почти отвесный каменный склон. Тени здесь были густыми, и Джек как всегда шагал вверх, будто шел по равнине. Не успел он достичь вершины, как вокруг завизжали ветры, но и они не заглушили голос Утренней Звезды, который шел словно из недр горы. — Доброе утро, Джек. Тот стоял слева от него и смотрел наверх, где черную, как покинутая им ночь, голову Утренней Звезды закрыло облачко. — Утро? — сказал Джек. — Почти. Всегда почти утро. — Где? — Везде? — Я принес тебе выпить. — Я пью дождевую воду из туч. — Я принес вино, сделанное из винограда. Огромная, испещренная шрамами от ударов молний, фигура тут же повернулась к нему, рога склонились вперед. Джек отвел взгляд от немигающих глаз, цвет которых никак не мог запомнить. В глазах, никогда не видавших того, на что должны были бы смотреть, есть что-то жуткое. Он опустил левую руку и перед Джеком оказалась покрытая шрамами ладонь. Джек поставил на нее мех с вином. Утренняя Звезда поднял его, выпил и уронил к ногам Джека. Он утер рот тылом ладони, легонько срыгнул и снова уставился на восток. — Что тебе нужно, Джек-из-Тени? — спросил он. — От тебя? Ничего. — Тогда почему же ты всякий раз, как идешь этой дорогой, приносишь мне вино? — По-моему, ты его любишь. — Да. — Ты, наверное, мой единственный друг, — сказал Джек. — У тебя нет ничего, что мне хотелось бы украсть. У меня нет ничего, что тебе было бы действительно нужно. — Может, тебе жаль меня? Я ведь привязан к этому месту? — Что такое жалость? — спросил Джек. — То, что удерживает меня здесь в ожидании зари. — Ну так во мне ее нет, — сказал Джек, — потому что у меня есть нужда не сидеть на одном месте. — Знаю. Полмира узнало, что ты нарушил договор. — А знают они, почему? — Нет. — А ты? — Конечно. — Откуда? По форме облака я узнал, что далеко отсюда, в одном городе три сезона спустя кто-то поссорится с женой и убийцу повесят раньше, чем я закончу говорить. Падает камень, и по его падению я узнаю, сколько девиц лишилось чести, и как движутся айсберги на другом краю света… По тому, каков ветер, я определяю, куда в следующий раз ударит молния. Я так долго смотрел, и настолько сам часть всего этого, что от меня ничего нельзя скрыть. — Ты знаешь, куда я иду? — Да. — А что я там буду делать? — И это тоже. — Тогда, если знаешь, скажи — сбудется ли мое желание? — Твой план удастся, но к тому времени может получиться так, что ты уже захочешь совсем другого. — Я не понимаю тебя, Утренняя Звезда. — Я знаю и это. Но так со всеми оракулами, Джек. Когда происходит то, что было предсказано, то, кто спрашивал, уже не тот же самый человек, каким был, когда задавал вопрос. Невозможно заставить человека понять, каким он станет с течением времени, а тот, для кого пророчество действительно верно, всего лишь его будущее «я». — Очень мило, — сказал Джек. — Но я-то — не смертный. Я — человек тьмы. — Вы все смертны, неважно, какую часть мира зовете своей родиной. — Я не меняюсь. У меня нет души. — Меняешься, — сказал Утренняя Звезда. — Все, что живет, меняется или умирает. Ваш народ холоден, но ваш мир — теплый и имеющий и обаяние, и очарование, и чудеса. Вы не можете понять тех, кто обитает на освещенной стороне планеты — но их наука так же холодна, как ваши сердца. Они бы приняли ваш мир, если бы так его не боялись, а вам пришлись бы по вкусу их чувства, если бы не та же причина. Тем не менее, в каждом из вас заложены способности. Только страх мешает открыть дорогу пониманию — ведь вы зеркальное отражение друг друга. Поэтому не говори мне о душе, человек. Ты никогда ее не видал. — Ты прав. Я не понимаю. Джек уселся на камень, и стал смотреть на восток вместе с Утренней Звездой. Через некоторое время он сказал: — Ты говоришь, что ждешь здесь рассвета, чтобы увидеть, как над горизонтом встает солнце. — Да. — Мне кажется, тебе придется ждать вечно. — Возможно. — Ты не знаешь? Я думал, ты знаешь все. — Многое — но не все. Это не одно и то же. — Тогда скажи мне вот что. Я слышал, что смертные считают сердце земли расплавленным демоном; говорят, когда спускаешься к нему, жар усиливается. Если земная кора лопнет, вырвутся языки пламени, а расплавленные минералы образуют вулканы. А я знаю, что вулканы — дело рук духов огня, которые, если их побеспокоить, плавят вокруг себя почву и выбрасывают ее наверх. Живут они в маленьких норках. Мимо них можно спуститься довольно далеко, и жара усиливаться не будет. Если зайти достаточно далеко, попадешь в самое сердце земли — оно вовсе не расплавленное. Там находится Машина с огромными пружинами, как в часах, с механизмами, рычагами, противовесами. Я знаю, что это правда, поскольку бывал в тех краях и был неподалеку от Машины. Но смертные все равно находят способ доказать, что верна их точка зрения. Один человек почти убедил меня, хотя я-то знал лучше. Как такое может быть? — Вы оба были правы, — сказал Утренняя Звезда. — И говорили об одном, хотя ни один из вас не видит того, что есть на самом деле. Все вы расцвечиваете реальность в соответствии со своими средствами наблюдения за ней. А если пронаблюдать за ней невозможно, вы ее боитесь. Для тебя это Машина. Для них — демон. — Я знаю, что звезды — прибежище духов и богов… Иногда дружественных, иногда нет, а чаще — равнодушных. Все они рядом, их легко отыскать. Если правильно воззвать к ним, они откликнутся. А те, кто живет на дневной стороне планеты, твердят, что звезды очень очень далеко, и ничего разумного там нет. Опять… — Опять это не что иное, как два способа видеть реальность. И оба верные. — Если существует два способа, может ли не быть третьего? Или четвертого? Или, получается, что их столько же, сколько людей? — Да, — сказал Утренняя Звезда. — Тогда какой же из них правильный? — Все. — Но можно ли, несмотря на это, видеть все так, как оно есть на самом деле? — Утренняя Звезда не ответил. — А ты, — сказал Джек. — А ТЫ видел реальность? — Я вижу облака и падающие камни. Я чувствую ветер. — Но по ним ты каким-то образом узнаешь все остальное? — Я… Однажды… Я жду восхода солнца. Вот и все. — Ты знаешь, куда я иду и что собираюсь делать, — сказал Джек немного спустя. — Ты знаешь, что произойдет, и каким я стану много позже. Ты способен видеть все это отсюда, со своей горы. Может быть, ты даже знаешь, когда я, наконец, умру в последний раз, и как это случится. Из-за тебя моя жизнь начинает казаться бесполезной, а рассудок — чем-то, просто существует и не в состоянии влиять на события. — Нет, — сказал Утренняя Звезда. — Я чувствую, ты сказал это просто, чтобы я не был несчастен. — Нет. Я сказал это потому, что на твою жизнь падают тени, сквозь которые я не могу пробиться. — Почему не можешь? — Может быть, наши жизни каким-то образом переплетаются. От меня всегда скрыто то, что влияет на мое существование. — В любом случае, это кое-что, — сказал Джек. — …Или это, может быть, потому, что, когда ты получишь то, что ищешь, то станешь непредсказуемым. Джек рассмеялся. — Это будет приятно, — сказал он. — Возможно, не так приятно, как ты думаешь. Джек пожал плечами. — Как бы то ни было, выбора у меня нет — я могу только ждать. А там посмотрим. Далеко внизу, слева от него, слишком далеко для того, чтобы услышать мерный рев, водяной вал промчался сотни футов и исчез за остроконечной скалой. Еще ниже, на равнине, через сумрачный лес текла широкая река. Еще дальше на берегу Джек увидал дымы деревни. На мгновение, непонятно почему, ему захотелось пройтись по ней, заглядывая во дворы и окна. — Почему же, — спросил он, Упавшая Звезда, который дал нам знание Искусства, не дал его и смертным тоже? — Может быть, — сказал Утренняя Звезда, — те смертные, что наиболее склонны к теологии, спрашивают, отчего он не дал людям тьмы знание науки. Какая разница? Я слышал, что ни то, ни другое не было даром Упавшей Звезды, что это — изобретение человека, и что его дар, скорее, заключался в разуме, сознании, которое само создает свои собственные системы. Потом, пыхтя, сопя и сильно пульсируя темно-зелеными сосудами, на их каменный уступ опустился дракон. Они не услышали его приближения из-за ветра. Он лежал, часто выдыхая короткие языки пламени. Через некоторое время глаза, похожие на красные яблоки, повернулись вверх. — Здравствуй, Утренняя Звезда, — сказал он шелковым голосом. Надеюсь, тебе не помешает, если я тут минутку отдохну. Ш-ш-ш! — он выдохнул длинный язык пламени, осветив весь уступ. — Отдыхай, ладно, — сказал Утренняя Звезда. Дракон заметил Джека, сосредоточил на нем взгляд и не отводил глаз. — Я стал слишком стар, чтобы перелетать через эти горы, — сказал он. Но ближайшее стадо овец пасется возле деревни на той стороне. Джек поставил ногу в тень, которую отбрасывал Утренняя Звезда, и спросил: — Так почему ты не переберешься на ту сторону? — Мне причиняет беспокойство свет, — ответил дракон. Мне нужно отлеживаться в темноте. И спросил Утреннюю Звезду: — Это твой? — Что — мой? — Человек. — Нет. Он сам по себе. — Тогда я могу сэкономить силы на путешествии и заодно очистить твой уступ. Он больше овцы, хотя, несомненно, не такой вкусный. Когда дракон выдохнул в его сторону огненный фонтан, Джек полностью переместился в тень. Он вдохнул, и пламя исчезло. Джек выпустил его назад в дракона. Тот удивленно фыркнул, прижимая крылья к увлажнившимся глазам. Тогда тень подползла к нему и упала ему на морду. Это пресекло вторую попытку испепелить Джека. — Ты! — сказал дракон, глядя на укутанную в тени фигуру. — Я думал, ты житель Сумеречных Земель, пришедший надоедать бедняге Утренней Звезде. Но теперь я узнал тебя. Ты — тот неизвестный, который ограбил мою тайную сокровищницу. Что ты сделал с моей диадемой из бледного золота с бирюзой, и моими четырнадцатью серебряными браслетами великолепной работы с мешком лучших драгоценных камней, числом двадцать семь? — Теперь это — часть МОИХ сокровищ, — сказал Джек, — а сейчас тебе лучше отправиться в дорогу. Хоть ты и больше куска баранины и, несомненно, не такой вкусный, я могу тобой разговеться. Он опять выдохнул пламя и дракон подался назад. — Прекрати! — сказал дракон. — Дай мне отдохнуть здесь еще немного, и я отправлюсь. — Сейчас же! — сказал Джек. — Ты жесток, человек-тень. — Дракон вздохнул. — Ну, ладно. Он поднялся, балансируя длинным хвостом, и пыхтя, вразвалку направился к краю. Оглянувшись, он сказал: — Ты полон ненависти! — и, перевалившись через край, исчез из вида. Джек подошел к краю и смотрел, как тот падает. Когда казалось, что сейчас он разобьется насмерть о склон горы, дракон расправил крылья и, подхваченный воздушным потоком, набрал высоту и скользнул по направлению к деревеньке на берегу реки в лесу. Удивительно, зачем нужен разум, — сказал Джек, — если он не меняет природы зверя. — Этот дракон когда-то был человеком, — сказал Утренняя Звезда. — Его алчность сделала его таким, каков он сейчас. — Это мне знакомо, — сказал Джек, — поскольку, коротко говоря, однажды мне пришлось быть крысой. — Тем не менее, ты одолел свою страсть и вернулся к людям, — как, возможно, в один прекрасный день вернется и он. С помощью своего разума ты преодолел кое-что из того, что заставляет тебя быть предсказуемым. Разум обычно меняет своего обладателя. Почему ты не убил дракона? — Ни к чему было, — начал Джек. Потом он рассмеялся: — Его труп провонял бы тебе все скалы. — Может, ты решил, что нет необходимости убивать того, кого не собираешься съесть, или того, кто на самом деле тебе не угрожает? — Нет, сказал Джек, — поскольку теперь я несу ответственность за смерть овцы и за то, что в будущем кто-то из жителей деревни останется без пищи. Чтобы распознать возникший звук, Джеку понадобилось несколько секунд. Раздался звенящий, клацающий шум. Утренняя Звезда сжал зубы. Налетел холодный ветер. Свет на востоке потускнел. — …Может быть, ты был прав, — услышал он тихий голос Утренней Звезды, словно тот обращался не к нему, — насчет разума. И он слегка наклонил большую темную голову. Джек, чувствуя неловкость, не смотрел на него. Он следил взглядом за немигающей белой звездой, которая всегда его тревожила. Она пересекала небо на востоке справа налево. — Тот, кто управляет этой звездой, — сказал он, — противится любому общению. Она движется не так, как другие, быстрее. Она не мерцает. Почему? — Это — не настоящая звезда, это искусственный объект, помещенный на орбиту Твилайта учеными с дневной стороны. — Для чего? — Чтобы наблюдать за границами. — Зачем? — Ты ее боишься? — У нас нет никаких таких штук на их стороне. — Я знаю. — Но разве ты сам не наблюдаешь за границей — по-своему? — спросил Джек. — Конечно. — Зачем? — Чтобы знать обо всем, что пересекает ее. — И только? — фыркнул Джек. — Если эта штука и вправду летает над Твилайтом, то она будет подчиняться волшебству так же, как своим законам. Достаточно сильное заклятие ее достанет! Когда-нибудь я сшибу ее оттуда. — Зачем? — спросил Утренняя Звезда. — Чтобы показать, что мое волшебство сильнее их науки… Станет сильнее в один прекрасный день. — Поиски превосходства не пойдут на пользу ни одной из сторон. — Пойдут — если оказаться на стороне, у которой пальма первенства. — И все-таки, чтобы рискнуть, ты воспользуешься их методами. — Я буду пользоваться всем, что понадобится для достижения моей цели. — Интересно, каков будет результат. Джек отошел к восточному склону вершины, перепрыгнул через край, отыскал ногой выступ и посмотрел наверх. — Ладно. Ждать с тобой восхода солнца я не могу. Мне надо идти… и стащить вниз эту штуковину. Пока, Утренняя Звезда. — Доброе утро, Джек. С мешком на плече, словно разносчик, Джек пошел навстречу свету. Он прошел через разрушенный город Дедфут и даже не поглядел на опутанные паутиной изваяния бесполезных богов — его самую главную достопримечательность. С их алтарей красть было нечего. Плотно обернув голову шарфом, он торопливо прошел по знаменитой Улице Поющих Статуй, каждая из которых, будучи по натуре индивидуалисткой, заслышав шаги, начинала свою собственную песню. Перестав, наконец, бежать 9а было это много позже), Джек вышел из города запыхавшись, отчасти оглохнув и с больной головой. Опустив кулак, он растерял слова и замер на середине проклятия. Он не мог придумать, какую кару призвать на эти заброшенные руины, чтобы она была для них внове. «Когда я стану править, все будет иначе», — решил он. — «Города не будут строиться так хаотично, чтобы потом превращаться в такое». Править? Мысль была непрошенной. А почему бы и нет? — спросил он себя. — Если я обрету силу, которую ищу, почему бы не использовать ее для достижения всего, чего я ни пожелаю. Потом, когда я отомщу, мне придется иметь дело со всеми, кто сейчас против меня. Почему бы не выступить в роли завоевателя? Я — единственный, чьи силы не сосредоточены в определенном месте. Если только я заполучу Утерянный Ключ — Кольвинию — то сумею выгнать всех прочих с их земель. Наверное, я все время думал об этом. Я награжу Розали за то, что она подсказала мне путь… А к своему списку я кое-кого добавлю. Отомстив Повелителю Нетопырей, Бенони, Смейджу, Квазеру и Блайту, я доберусь до барона, а также прослежу за тем, чтобы у Неумирающего Полковника появились причины сменить имя. Джека забавляло, что, помимо прочего, в его мешке лежат те самые рукописи, что вызвали гнев Повелителя Нетопырей. Какое-то время он действительно прикидывал, не предложить ли их в обмен на свою свободу. Единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в сознании того, что либо Повелитель Нетопырей примет их, но его не выпустит, либо — что было бы еще хуже — станет торговаться. Необходимость вернуть украденное стала бы для него самой большой потерей лица, чем когда-либо. А избежать этого можно было только сделав то, чем он теперь и занимался: получив силу, которая даст ему удовлетворение. Конечно, без рукописей это было бы куда труднее, и… У него закружилась голова. Он решил, что бы прав, поговорив с Утренней Звездой. Головная боль была результатом того, что в его сознании возник диссонанс, подобный шуму от двух сотен статуй Дедфута. Вдали справа от него снова появился спутник жителей дневной стороны планеты. По мере того, как Джек шел вперед, становилось светлее. В далеких полях курились дымки. Он заметил впереди первые ростки зелени. Облака на востоке засветились ярче. Впервые за много лет его слуха достигла песня птицы, а когда он отыскал на ветках певца, то увидел яркое оперение. Добрый знак, решил он, когда тебя встречают песней. Он затоптал костер, забросал его вместе с косточками и перьями, и двинулся навстречу дню.

7

Примерно в середине семестра Джек ощутил медленное приближение. Каким образом, он не был уверен. Здесь, казалось, его восприятие было ограничено так же, как и у его товарищей. Тем не менее, нечто искало Джека — ощупью, прячась, петляя, возвращаясь и снова выправляя свой путь. Джек это знал. Что касается природы этого, у Джека не было на этот счет ни малейшего представления. Хотя в моменты, подобные этому, он с недавних пор ощущал, что это существо все ближе. Джек прошел восемь кварталов от университетского городка к Дагауту, минуя высокие здания с окнами, похожими на дырочки в перфокарте, по улицам, где, несмотря на прошедшие годы, выхлопные газы все еще были невыносимыми для его носа. Он, петляя, шел по улицам. На тротуарах валялись банки из-под пива, а из промежутков между домами вываливался мусор. Из окон, с лестниц, из дверей люди с равнодушными лицами наблюдали, как он проходит. Высоко над головой небо разрезал пассажирский лайнер, а потом вечно неподвижное солнце попыталось пригвоздить его к раскаленной мостовой, не давая тени. Возившиеся у открытого пожарного крана дети бросили игру и смотрели, как он идет мимо. Потом появилось что-то вроде намека на ветер, журчание воды, под одним из карнизов раздался хриплый птичий крик. Он швырнул сигарету в сточную канаву и стал смотреть, как она уплывает. Везде сплошной свет, никакой тени, подумал он. Странно, никто ничего не заметил. Где же я это оставил?.. Там, где свет быт тусклее, кое-что переменилось. То ли нечто пришло в этот мир, то ли исчезло из него. Поэтому возникло неосознанное чувство разобщенности — его не было, когда день сиял во всей красе. С ним возникли и другие чувства и образы. Словно тени, несмотря на его невосприимчивость к ним, все еще пытались воззвать к нему. Потому-то, заходя в малоосвещенный бар, Джек понял, что нечто, искавшее его, приближается. Когда он очутился на окраине Дагаута, дневная жара спала. Там, в падавшем сквозь стекло розовом свете свечи, он заметил ее темные волосы, тронутые кое-где оранжевыми отсветами. Пробираясь между столиками, он почувствовал, как спадает напряжение — в первый раз с тех пор, как он оставил свою аудиторию. Он проскользнул в кабину напротив нее и улыбнулся. — Привет, Клэр. Она уставилась на него, широко раскрыв темные глаза. — Джон! Ты в своем репертуаре, — сказала она. — Просто раз — и вот он ты. Джек продолжал улыбаться, разглядывая ее тяжеловатые черты, след от очков, легкую припухлость под глазами, несколько упавших на лоб соломенных прядей. — Как коммивояжер, — сказал он. — А вот и официант. — Пиво. — Пиво. Оба со вздохом откинулись на спинки стульев и стали смотреть друг на друга. Потом она засмеялась. — Ну и год! — заявила она. — До чего же я рада, что семестр кончился! Он кивнул. — Все еще самый большой выпускной класс… — …И несданные книжки, которых мы уже не увидим. — Поговори с кем-нибудь из канцелярии, — сказал он. — Подай им список… — Выпускники игнорируют штрафы. — Когда-нибудь им понадобятся копии диплома. Если они начнут просить их, поставь из перед фактом, что они ничего не получат, пока не расплатятся. Она наклонилась вперед. — Хорошая мысль! — Конечно. Если речь пойдет об устройстве на работу, они родят эти книги. — Когда ты устраивался на кафедру антропологии, ты не услышал зов. Тебе надо было стать администратором. — Я работал там, где хотел. — А почему ты говоришь в прошедшем времени? — спросила она. — Не знаю. — Случилось что-нибудь? — Честное слово, ничего. Но ощущение оставалось. Уже близко… — Твой контракт, — сказала она. — Были какие-нибудь неприятности? — Нет, — сказал он. — Никаких. Принесли пиво. Он взял свою кружку и начал пить. Скрестив под столом ноги, он коснулся ноги Клэр. Она не отодвинулась — но, в конце концов, она всегда веля себя так. Со мной ли, с кем-то другим, подумал Джек. Хорошая девочка, но слишком хочет замуж. За семестр она потеряла со мной всякое терпение. Теперь в любой день… Он отбросил эту мысль. Встреть он ее раньше, он мог бы жениться на ней, потому что возвращаясь туда, где он должен был быть и оставляя жену здесь, был бы абсолютно спокоен. Но он встретил ее только в этом семестре, а его дело близилось к завершению. — Как насчет часов по субботам, о которых ты говорил? — спросила она. — Уже что-нибудь решил? — Не знаю. Это зависит кое от каких исследований, которыми я как раз сейчас занят. — И насколько ты продвинулся? — Узнаю, когда получу машинное время. Я поэтому и пришел. — Скоро? Он посмотрел на часы и кивнул. — Так скоро? — спросила она. — Если результат будет благоприятным?.. Он закурил. — Тогда это может случиться в следующем семестре, — сказал он. — Но ты говорил, что твой контракт… — …В полном порядке, — сказал он. — Но я его не подписал. Еще не подписал. — Ты как-то сказал, что тебе кажется, будто Квилиэн тебя не любит. — Не любит. Он старомоден. Ему кажется, что я провожу слишком много времени у компьютера. И слишком мало в библиотеках. Она улыбнулась. — Я тоже. — Как бы там ни было, я слишком популярный лектор, чтобы не предложить мне возобновить контракт. — Тогда почему ты не подписал его? Хочешь прибавки? — Нет, — сказал он. — Но если я попрошу часы по субботам, забавно будет сказать ему, чтобы он выкинул этот контракт. Не то чтобы я отказался подписать контракт и ушел, если это нужно будет для моих исследований, но я с удовольствием скажу доку Квилиэну, куда ему запихать его предложение. — Значит, у тебя на подходе что-то важное? Он пожал плечами. — Как твой семинар? Она рассмеялась. — Ты — как кость в горле у профессора Уизертона. Он почти всю лекцию посвятил тому, чтобы расправиться с твоим курсом «Философия и обычаи царства тьмы». — Мы расходимся во мнении по многим вопросам, но он там никогда не бывал. — Он намекал, что ты тоже. Он согласен с тем, что там феодальное общество, и что некоторые из тамошних лордов действительно могут считать, что будто в своих владениях имеют непосредственную власть надо всем. Он отрицает саму идею их объединения Договором, который основан на положении, что небеса упадут, если их не поддерживать чем-то вроде Щита, сотрудничая в области магии. — Но что же тогда поддерживает жизнь в этой части мира? — Кто-то задал такой вопрос. Он сказал, что это проблема для физиков, а не для социологов-теоретиков. Хотя лично он считает, что к этому имеет отношение утечка энергии из наших силовых экранов на больших высотах. Джек фыркнул. — Надо бы взять его разок в экспедицию. И его дружка Квилиэна тоже. — Я знаю, что ты бывал в царстве тьмы, — сказала она. — Фактически я думаю, что твоя связь с ним куда сильнее, чем ты говоришь. — Это как? — Если бы ты сейчас мог себя видеть, ты бы понял. Я долго не могла сообразить, в чем дело, но когда заметила, отчего у тебя в таких местах, как это странный вид, все стало ясно… Твои глаза. Они более чувствительны к свету, чем у всех, кого мне приходилось видеть раньше. Стоит тебе попасть из света в полумрак, как здесь, и зрачки делаются огромными. Вокруг них остается только тоненькая полоска радужки. И еще я заметила, что темные очки, которые ты почти не снимаешь, куда темнее обычных. — У меня глаза не в порядке. Вижу я неважно, а яркий свет их раздражает. — Вот я и говорю. В ответ он улыбнулся. Джек смял сигарету, и, словно это было сигналом, из колонки высоко над ними раздалась тихая расслабляющая музыка. Он отхлебнул еще глоток. — Я полагаю, Уизертон фотографировал выкапывание трупов? — Да. «А если я умру здесь?» — подумал он. — «Что будет со мной? Лишусь ли я Глива и возвращения?» — Что-то не так? — спросила она. — В смысле? — У тебя раздуваются ноздри. А брови нахмурены. — Ты слишком много на меня смотришь. Все из-за этой жуткой музыки. — Мне нравится на тебя смотреть, — сказала она. — Давай допьем и пойдем ко мне. Я сыграю тебе что-нибудь другое. И потом, у меня есть кое-что, что я хотела бы показать тебе. И спросить тебя об этом. — Что? — Давай подождем. — Ладно. Они допили пиво и Джек расплатился. Они ушли. Когда они вышли на свет, его опасения уменьшились. Они поднялись на третий этаж и вошли в ее квартиру. Едва переступив порог, Клэр остановилась и тихонько откашлялась. Джек, быстро передвинувшись влево, протиснулся мимо нее и остановился. — Что это? — спросил он, обшаривая комнату взглядом. — Я уверена, что когда я уходила, этого не было. Бумаги на полу… По-моему, этого стула здесь не было. И ящик был закрыт. И дверца шкафа… Он вернулся к ней, поискал царапины на дверном замке и не нашел. Тогда он пересек комнату. Когда он зашел в спальню, она услышала звук, который мог быть только щелканьем складного ножа. Через минуту он вышел, исчез в соседней комнате, а оттуда пошел в ванную. Когда он снова появился, то спросил: — Окно возле столика было открыто, как сейчас? — Наверное, — сказала она. — Наверное да. Он вздохнул. Потом осмотрел подоконник и сказал: — Может быть, бумаги сбросило порывом ветра. Что касается ящика и шкафа, держу пари, ты утром сама оставила их открытыми. И, вероятно, забыла, что переставила стул. — Я очень педантичный человек, — сказала она, закрывая входную дверь. А потом обернулась и добавила: — Но я думаю, ты прав. — Почему ты нервничаешь? Она ходила по комнате, собирая бумаги. — Откуда у тебя нож? — спросила она. — Какой нож? Она захлопнула шкаф, повернулась и посмотрела на него. — Который был у тебя в руке минуту назад! Он вытянул руки ладонями кверху. — У меня нет ножа. Если хочешь, обыщи меня. Оружия ты не найдешь. Она подошла к комоду и задвинула ящик. Нагнувшись, Клэр открыла нижний ящик и вынула нечто, завернутое в газету. — Это не все, — сказала она. — Почему я нервничаю? Вот почему! Она положила сверток на стол и развязала веревочку. Джек подошел к ней и смотрел, как она разворачивает газеты. Внутри оказались три очень старых книги. — Я думал, ты уже забрала их обратно. — Я собиралась… — Мы же договорились! — Я хотела узнать, где и как ты их заполучил. Он покачал головой. — А еще мы договорились, что, если мне надо будет их вернуть, ты не станешь задавать подобные вопросы. Она уложила книги рядком. Потом указала на корешок одной из них и на обложку другой. — Раньше тут этого не было, я уверена, — сказала она. — Это же пятна крови, правда? — Не знаю. — Я пыталась сырой тряпкой стереть пятна поменьше, и то, что сошло, было очень похоже на засохшую кровь. Он пожал плечами. — Когда я сказала тебе, что эти книги были украдены из Хранилища Редких Книг, ты предложил вернуть их, и я сказала — о\'кей. Она продолжила: — Я согласилась, что, если ты хочешь их вернуть, я прослежу, чтобы возврат был анонимным. Никаких вопросов. Но я и подумать не могла, что это означало кровопролитие. Одни только пятна не заставили бы меня думать, что произошло именно это. Но тогда я начала задумываться о тебе и поняла, как мало на самом деле знаю. Тогда-то я и начала замечать вещи вроде твоих глаз, того, как тихо ты двигаешься. Я слыхала, что ты в дружбе с преступниками… но тогда ты написал несколько статей по криминологии и преподавал курс этого предмета. То есть тогда, когда я задумывался об этом, это казалось нормальным. Теперь я вижу, как ты с ножом в руке расхаживаешь по комнатам, явно готовый убить того, кто сюда залез. Ни одна книга не стоит человеческой жизни. Наш договор потерял силу. Расскажи, как они к тебе попали. — Нет, — сказал он. — Я должна знать. — Ты устроила эту сцену к нашему приходу просто, чтобы посмотреть, что я стану делать, так? Она покраснела. «Думаю, теперь она попытается шантажировать меня, чтобы я женился на ней», — подумал он, — «если считает, что сумеет раздуть это дело в достаточно крупное». — Хорошо, — сказал он, сунув руки в карманы и отворачиваясь к окну. Я нашел того, кто это сделал и потолковал с ним. Произошло недоразумение мы не поняли друг друга. Я разбил ему нос. К несчастью, кровь залила книги. Мне не удалось отмыть ее всю. Он услышал, как она сказала: «О», потом повернулся и посмотрел ей в лицо. — Вот и все, — сказал он. Потом он шагнул вперед и поцеловал ее. Через минуту она расслабилась в его объятиях. Он гладил ей спину и плечи, потом положил руки на ягодицы. «Весь набор развлечений», — решил он, поглаживая ее бока и медленно поднимаясь к пуговицам на блузке. — Извини, — она вздохнула. — Ничего, все нормально, — сказал он, расстегивая пуговицы. — Все в порядке. Позже, уставившись через сетку ее волос в подушку и анализируя свою реакцию на более ранние события, он еще раз ощутил, что оно приближается. На сей раз оно было так близко, что Джеку казалось, будто за ним наблюдают. Он быстро оглядел комнату, но ничего не заметил. Слушая шум уличного движения внизу, он решил вскоре заняться делами… вот только сигарету выкурит. Наверху раздался акустический удар, словно рукой распахнувший окно. Медленно наползающие облака отчасти приглушили солнце. Джек знал, что приехал раньше времени. Он поставил машину в факультетском дворе и достал из багажника тяжелый дипломат. В машине лежали три тяжелых дорожных сумки. Он развернулся и пошел в дальний конец двора. Джек чувствовал необходимость быть в движении, быть готовым бежать, если будет нужно. Тут он подумал про Утреннюю Звезду, наблюдающего за птицами, скалами и облаками, чувствующего молнии, дождь и ветер, и удивился: правда ли тот знает о каждом его шаге. Джек чувствовал, что так оно и есть, и ему очень захотелось, чтобы его друг оказался рядом и мог дать совет. Узнал ли он а может быть, давно уже знает, — каков будет результат того, что Джек собрался предпринять? Трава и листья приобрели то слабое белое свечение, которое иногда предвещает грозу. Все еще было очень тепло, но теперь легкий ветерок с севера уменьшал жару. Университетский городок был почти пустынным. Джек миновал группу студентов, которые сидели у фонтана и сравнивали только что полученные на экзамене оценки. Ему показалось, что двоих он узнал — они посещали курс «Введение в культуру антропологии», который он читал несколько семестров назад. Но они не обратили на него внимания. Проходя мимо Дрек-Холла, он услышал, что его окликают. — Джон! Доктор Шейд! Остановившись, он увидел приземистую грузную фигуру молодого инструктора по фамилии Пойндекстер, выходящего из дверей. Его тоже звали Джоном, но, так как он был у них новичком, они решили обращаться к нему по фамилии, чтобы не вносить путаницу в разговоры. Когда тот подошел, кивая в знак приветствия, Джек заставил себя улыбнуться. — Привет, Пойндекстер. Я думал, вы в отпуске, восстанавливаете силы. — Мне еще надо проверить несколько лабораторных работ, черт их возьми, — сказал он, тяжело дыша. — Я подумал, надо выпить чего-нибудь горячего, и только закрыл дверь в свой кабинет, как понял, что я натворил. Ключи — на моем столе, а замок защелкивается, когда захлопываешь дверь. В здании больше никого нет, канцелярия тоже закрыта. Вот я и стоял тут, ждал, не пройдет ли вахтер. Я думал, может, у него есть ключ. Вы его не видели? Джек покачал головой. — Нет. Я приехал только что. Но я знаю, что у вахтеров нет доступа к ключам… Ваш кабинет в дальнем крыле, да? — Да. — Как насчет того, чтобы забраться через окно? Я, правда, не помню, высоко ли там. — Слишком высоко. Лестницы нет… А потом, все равно оба окна закрыты. — Идемте внутрь. Пойндекстер утер красноватый лоб и кивнул. Они вошли в здание и прошли в дальнее крыло. Джек вытащил из кармана связку ключей и вставил один из них в замок той двери, на которую указал Пойндекстер. Ключ повернулся, послышался щелчок, Джек толкнул дверь и она открылась. — Повезло, — сказал он. — Откуда у вас ключ? — Это от моего кабинета. Я же говорю — вам повезло. Лицо Пойндекстера осветилось улыбкой. — Спасибо, — сказал он. — Большущее вам спасибо. Вы спешите? — Нет, я приехал раньше, чем нужно. — Тогда давайте я принесу вам что-нибудь из автомата. Мне все еще хочется передохнуть. — Согласен. Он вошел в кабинет, поставил дипломат за дверь. Шаги Пойндекстера постепенно затихли вдали. Джек смотрел из окна, как собирается гроза. Где-то зазвонил звонок. Через некоторое время Пойндекстер вернулся, и Джек взял дымящуюся чашку, которую он принес. — Как ваша мама? — Поправляется. Скоро ее отпустят. — Передавайте ей привет. — Конечно. Спасибо. Очень мило, что вы ее навестили. Они потягивали питье. Потом Пойндекстер сказал: — Слава Богу, что я вас встретил. Возможно, во всем здании одинаковые замки только в наших кабинетах. Черт, я бы согласился, даже если бы мне могло отпереть это привидение. — Привидение? — Да вы знаете. Самая последняя шутка. — Боюсь, я про это ничего не слыхал. — Как утверждают, это — нечто белое. Его заметили недавно, когда оно перепархивало с дерева на дерево и с крыши на крышу. — А когда это началось? — Естественно, совсем недавно. В прошлом семестре это были камни-мутанты в геологическом корпусе. До этого, по-моему, были усиливающие половое влечение средства в водопроводе. Как всегда, закрытие семестра — это конец света. По-моему, сплошь слухи и дурные предзнаменования. А в чем дело? — Ни в чем. Хотите сигарету. — Спасибо. Джек услышал гром, словно громыхала жесть, а вечный лабораторный запах вызвал неприятные воспоминания. Поэтому-то я всегда терпеть не мог этот корпус, понял он. Из-за запахов. — В следующем семестре вы с нами? — спросил Пойндекстер. — Думаю, нет. — А, ваш уход одобрили. Поздравляю! — Не совсем так. За толстыми стеклами очков промелькнуло беспокойство. — Но вы же не насовсем уходите, нет? — Это зависит… от нескольких обстоятельств. — Если вы позволите мне побыть самоуверенным, я надеюсь, вы решите остаться. — Спасибо. — Но если вы уйдете, я думаю, мы останемся в контакте? — Конечно. Оружие, решил он. Нужно что-то получше, чем то, что я достал. Но его я просить не могу. Хотя неплохо, что я зашел. Он затянулся и посмотрел в окно. Небо делалось все темнее, мостовая стала влажной. Он допил и выбросил стаканчик в корзину для мусора. Сминая сигарету, Джек поднялся. — Побегу, а то мне надо отнести это в Уокер до дождя. Пойндекстер встал и пожал ему руку. — Ладно, всего хорошего. Может, какое-то время мы не увидимся, сказал он. — Спасибо… Ключи. — Что? — Ключи. Почему бы вам не взять их со стола и не положить в карман прямо сейчас? Пойндекстер покраснел и последовал его совету. Потом он хихикнул. — Да. Еще раз мне не захочется такое сделать, верно? — Надеюсь, что нет. Джек забрал дипломат. Пойндекстер зажигал над столом светильник. В небе что-то вспыхнуло и раздалось низкое ворчание. — Пока. — До свидания. Джек вышел и заторопился к Уокер Билдинг, задержавшись только, чтобы заскочить в лабораторию и стащить бутылку серной кислоты, закупорив ее.

8

Он оторвал первые листы распечатки и разложил на столике, который занял. Машина продолжала позвякивать, заглушая дождь. Джек вернулся к ней, оторвал следующий лист. Он поместил его рядом с остальными и смотрел на них. Со стороны окна раздался звук, похожий на царапанье. Джек вскинул голову и раздул ноздри. Ничего. Там ничего не было. Он закурил и уронил спичку на пол. Он ходил по комнате. Он проверил, который час. В подсвечнике, мигая, горела свеча, воск стекал вниз. Он подошел к окну, послушал ветер. У двери раздался щелчок, он повернулся туда лицом. В комнату вошел крупный мужчина и посмотрел на Джека. Он снял темную шапочку от дождя, положил на стул возле двери и пригладил редкие седые волосы. — Доктор Шейд, — сказал он, кивая и расстегивая плащ. — Доктор Квилиэн. Мужчина повесил плащ за дверь, вынул носовой платок и начал протирать очки. — Как дела? — Спасибо, хорошо. А у вас? — Отлично. Доктор Квилиэн закрыл дверь, а Джек вернулся к машине и оторвал еще несколько страниц. — Что вы делаете? — Считаю кое-что для той работы, о которой говорил вам… По-моему, недели две назад. — Понятно. Я только что узнал, что вы тут договорились. — Он жестом указал на машину. — Стоит кому-нибудь отказаться — и вы тут как тут, чтобы забрать его машинное время. — Да. Я тут со всеми в контакте. — В последнее время стало отказываться жуткое количество народа. — По-моему, это грипп. — Понятно. Он затянулся. Когда машина перестала печатать, он уронил сигарету и наступил на нее. Повернувшись, он забрал последние распечатки и отнес их на стол к остальным. Доктор Квилиэн наблюдал за ним. — Можно посмотреть, что тут у вас такое? — спросил он. — Конечно, — ответил Джек, передавая ему бумаги. — Не понимаю, — сказал Квилиэн через минуту. — Я был бы очень удивлен, если бы это было не так. Это имеет очень отдаленное отношение к реальности и для статьи мне придется перевести. — Джон, — сказал собеседник, — у меня к вам стали появляться странные чувства. Тот кивнул и, прежде чем свернуть листы, закурил еще одну сигарету. — Если вам самому нужен компьютер, то я закончил, — сказал он. — Я много думал о вас. Сколько вы у нас проработали? — Лет пять. Со стороны окна еще раз донесся какой-то звук. Оба повернули головы. — Что это было? — Не знаю. Через некоторое время Квилиэн сказал, надевая очки: — Вы тут делаете чертовски много того, что вам хочется, Джон… — Верно. Признаю. — Вы пришли к нам вроде бы с хорошими рекомендациями. И оказались отличным специалистом в вопросах культуры царства тьмы. — Благодарю. — Я это задумывал не как комплимент. — Да, правда? — по мере того, как он изучал последнюю страницу, Джек начал улыбаться. — А как же? — У меня странное ощущение, что вы не тот, за кого себя выдаете, Джон. — В каком смысле? — Когда вас брали на эту должность, вы заявили, что родились в Нью-Лейдене. В этом городе ваше появление на свет не зарегистрировано. — Да? Как же вы это обнаружили? — Этим недавно занимался доктор Уизертон. — Ясно. Это все? — Помимо того, что про вас известно, будто вы водите компанию с преступниками, существуют сомнения относительно вашей степени. — Снова Уизертон? — Источник не имеет значения. Заключение таково: ваша степень ничего не стоит. Мне кажется, вы не тот, кем претендуете быть. — А почему вы решили излить свои сомнения здесь и сейчас? — Семестр закончился. Я знаю, что вы хотите уехать. Сегодня вы в последний раз брали машинное время… согласно количеству времени, которое вы запрашивали. Я хочу знать, что вы забираете с собой и куда. — Карл, — сказал он, — что если я признаюсь, что немного неверно представился? Вы уже отметили, что в своей области я специалист. Мы оба знаем, что я — популярный лектор. Что бы ни выкопал Уизертон… что с того? — У вас какие-то неприятности, Джон? Может, я могу чем-нибудь помочь? — Нет. Ничего, все в порядке. Квилиэн пересек комнату и уселся на низкую скамью. — Я впервые вижу одного из вас так близко, — сказал он. — К чему вы клоните? — К тому, что вы — не человек, а нечто иное. — Например? — Вы родились в царстве тьмы. Не так ли? — Почему вы так полагаете? — Предполагается, что при определенных обстоятельствах вам подобных следует сажать в тюрьму. — Я вас понимаю так, что если я скажу «да», возникнут и определенные обстоятельства? — Может быть, — сказал Квилиэн. — А может быть, и нет? Что вам нужно? — Пока что все, чего я хочу — узнать, кто вы. — Вы меня знаете, — сказал он, складывая листы и беря дипломат. Квилиэн покачал головой. — Изо всего, что меня беспокоит, — сказал он, — я только что выделил нечто новое, серьезно меня тревожащее. Допустим на минуту, что вы человек из царства тьмы, перебравшийся на дневную сторону. Есть определенные моменты, указывающие на это и заставляющие меня выяснить вопрос о вашем происхождении. Существует некто, кто, как я полагал, всего лишь персонаж мифов царства тьмы. Я раздумываю — способен ли легендарный вор осмелиться выйти на солнечный свет? А если да, то зачем? Может ли Джонатан Шейд быть смертным эквивалентом Джека-из-Тени? — А если может, то что? — спросил он, пытаясь не смотреть в сторону окна, где теперь нечто заслоняло весь тусклый свет. — Вы приготовились арестовать меня? — спросил он, медленно перемещаясь влево так, чтобы Квилиэну пришлось повернуть голову. — Да. Тогда он сам поглядел в окно и, когда увидел, что прижалось к стеклу, вернулось прежнее отвращение. — Поэтому, я полагаю, вы вооружены? — Да, — сказал тот, доставая из кармана и показывая маленький пистолет. «Я могу швырнуть в него дипломат и рискнуть провести один раунд», решил он. — «В конце концов, пистолет не такой уж большой. И потом, если я выиграю время и подберусь поближе к свету, это может и не понадобиться.» — Странно, что вы пришли один, если задумали такое. Даже если вы имеете полномочия произвести в университете арест в интересах безопасности… — Я не сказал, что я один. — …Хотя, когда я обдумал это, это не так уж странно. Он шагнул к мигавшему свету. — Я говорю, что вы один. Вам бы хотелось проделать все это самому. Может быть, вы просто хотите убрать меня без свидетелей. Или, может быть, вы желаете, чтобы мое задержание было полностью вашей заслугой. Я полагаю, однако, что дело в последнем. Вы ведь, кажется, терпеть меня не можете. Не могу точно сказать, почему. — Боюсь, вы переоцениваете свою способность не нравиться и мое стремление к насилию… Нет, власти поставлены в известность и направляются сюда, чтобы арестовать вас. Я намерен только обеспечить ваше присутствие здесь до их появления. — Можно подумать, вы ждали чуть ли не до последнего момента. Свободной рукой Квилиэн указал на дипломат. — Я заподозрил, что, если расшифровать вашу последнюю работу, она не будет иметь ничего общего с социологией. — Какой вы недоверчивый. Знаете, существуют законы против тех, кто арестовывает людей без доказательств. — Да. Потому-то я и выжидал. Бьюсь об заклад, доказательства у вас в руках… и я уверен, что найдутся другие. Я заметил также, что когда речь идет о вопросах безопасности, законы куда менее строги. — Тут вы правы, — ответил Джек, поворачиваясь так, что свет упал ему на лицо. — Я — Джек-из-Тени! — выкрикнул он. — Хозяин Шедоу-Гард! Я Джекки-Тень, вор, крадущийся в тени и тишине! Мне отрубили голову в Иглесе, но я вновь восстал из Навозных Ям Глива! Я выпил кровь вампира и съел камень! Я нарушил Договор. Я — тот, кто подделал имя в расчетной Книге. Я — узник драгоценного камня. Я однажды оставил в дураках хозяина Хай-Даджен и вернусь отомстить ему. Я — враг своих врагов. Ну, поймай меня, грязная тварь, если любишь Повелителя Нетопырей или ни в грош не ставишь меня, потому что я назвал свое имя — Джек-из-Тени! При этом взрыве эмоций лицо Квилиэна приобрело озадаченное выражение, и, хотя он открыл рот, пытаясь заговорить, его слова утонули в криках Джека. Потом окно разлетелось, свеча погасла, и в комнату прыгнул Боршин. Обернувшись, Квилиэн увидел в дальнем конце комнаты израненную, мокрую от дождя тварь. Он издал невнятный вопль и остолбенел. Джек уронил дипломат, отыскал склянку с кислотой и откупорил ее. Он выплеснул содержимое твари на голову и, не задержавшись чтоб увидеть результат, подхватил дипломат и проскочил мимо Квилиэна. Джек был у двери раньше, чем тварь испустила первый крик боли. Он выскочил в холл, заперев за собой дверь и задержавшись ровно настолько, чтобы стащить с гвоздя плащ Квилиэна. Когда он услышал первый выстрел, то был уже на середине лестницы. Потом последовали другие, но к этому времени он уже пересек двор, придерживая на плечах плащ и проклиная лужи, поэтому он их не слышал. Кроме того, гремел гром. Скоро, боялся он, добавятся еще и сирены. Он бежал, и мысли его были бурными. Кое в чем погода помогала ему, а кое в чем мешала. Движение на улицах сильно замедлилось, а когда он достиг открытой дороги, ее сухая длинная поверхность оказалась достаточно скользкой, чтобы помешать ему идти так быстро, как хотелось. Сумерки, вызванные грозой, заставили водителей при первой же возможности покинуть улицы, а тех, кто уже был дома, в безопасности, при свете множества свечей, заставили там задержаться. Пешеходов не было видно. Все это позволило ему с легкостью сменить машину на другую, не отъезжая слишком далеко. Выбраться из города было нетрудно, другое дело — обогнать грозу. Казалось, они движутся в одном и том же направлении, по одной и той же дороге, давным-давно проложенной им по карте и заученной. Она была одновременно и короткой, и уединенной и вела назад в царство тьмы. В любом другом случае он бы приветствовал ослабление того постоянного сияния, которое сперва пекло, а потом обжигало его не желавшую этого кожу. Теперь же это заставляло его медлить, а рисковать уже было нельзя. Гроза заливала машину дождем, ветер раскачивал ее, а вспышки молний показывали ему линию горизонта, которую он оставил позади. Полицейские фонари, установленные на шоссе, заставили его значительно сбавить скорость в поисках места, где можно было бы свернуть с шоссе. Он вздохнул и слабо ухмыльнулся, проплывая мимо трех столкнувшихся машин. Оттуда на носилках к открытой скорой помощи несли двоих, мужчину и женщину. Он покрутил радио, но слышен был только треск разрядов. Джек закурил и приоткрыл окно. Изредка ему на щеку падала капля. Только сейчас осознав, в каком напряжении пребывал, Джек глубоко задышал, пробуя расслабиться. Только гораздо позже гроза стала затихать, превратилась в непрерывный мелкий дождь, а небо прояснилось. В это время он уже ехал по открытой местности в пригороде, испытывая смешанные чувства: облегчение и предчувствие, что случится что-то скверное. Это последнее возникло с момента его отъезда. «Чего я добился?» — спросил он себя, думая о проведенной на дневной стороне годах. Чтобы освоиться на местности, получить необходимые документы, вникнуть в преподавательскую рутину, потребовалось довольно много времени. Потом возникла проблема устройства на работу в университет, где находилось необходимое оборудование, несущее информацию. В свободное время ему пришлось научиться пользоваться им, а потом разобраться в планах, чтобы управляться с машиной, не задавая вопросов. Потом ему пришлось пересмотреть все полученные первичные данные в соответствии с его подлинными проблемами, получить информацию и привести ее в необходимую форму. Все это в целом заняло годы. И он много раз ошибался. Но на этот раз… на это раз он был так близко, что мог понюхать это, попробовать на вкус. На это раз ему стало ясно, что ответы, которые он искал, рядом. Теперь он удирал с дипломатом, полным бумаг, которые у него не было случая просмотреть. Возможно, он опять ошибся и возвращался без искомого оружия — возвращался в логово врага. Если дела обстояли таким образом, то он лишь отсрочил свой приговор. Но все равно, остаться он не мог — ведь он приобрел врагов и здесь. Он на миг задумался, не было ли какого-нибудь скрытого предостережения, какого-то доступного ему предчувствия, которым он пренебрег, и которое больше сказало бы ему о нем самом, чем о его врагах. Если так, то оно от него ускользнуло. Еще немного… Если бы у него было еще немного времени, он мог бы проверить данные, еще раз сформулировать и при необходимости составить программу заново. Сейчас времени уже не оставалось. Если бы это был затупившийся меч, который он нес, то нельзя было вернуться и наточить его. И потом, были и иные проблемы — личные, которые он хотел бы решить оптимальным образом. Например, Клэр… Потом дождь утих, хотя тучи по-прежнему были сплошными и выглядели угрожающе. Тогда он рискнул прибавить скорость и еще раз попробовал включить приемник. Все еще был слышен треск разрядов, но музыку стало слышно лучше, и он оставил радио включенным. Он съезжал с крутого холма, когда начался выпуск новостей, и только Джек подумал, что услыхал свое имя, как звук настолько ослаб, что нельзя было быть ни в чем уверенным. Сейчас он был на дороге один. Он начал периодически оглядываться через плечо и всматриваться во все ответвления дороги, мимо которых проезжал. То, что у смертных все еще была прекрасная возможность поймать его раньше, чем он обретет силу, приводила его в ярость. Заезжая на более высокий холм, он увидел вдалеке слева завесу дождя и несколько слабых вспышек молнии, но так далеко, что гром был не слышен. Продолжая рассматривать небо, он заметил, что движения на дороге все еще не было, и поблагодарил за это Короля Бурь. Закурив еще одну сигарету, он отыскал станцию, которую было слышно лучше, и стал ждать выпуска новостей. Когда он начался, о Джеке не было сказано ни слова. Джек подумал о том далеком дне, когда он стоял у водоема с водой и обсуждал со своим отражением, что должен сделать. Теперь он пытался представить себе то свое «я», теперь уже мертвое, — усталое, истощенное, замерзшее, голодное, с израненными ногами и дурно пахнущее. Теперь все это сгладилось, стерлось, не считая легкого чувства голода, которое возникло только что и вряд ли стоило того, чтобы равнять его с тем, прежним, больше всего напоминавшим голодную смерть. Но все же, было ли полностью мертво его прежнее «я»? Как изменилось его положение? Тогда он выбирался с Западного полюса Мира, борясь за свою жизнь, стараясь убежать от преследователей и добраться до Сумеречных Земель. Сейчас он бежал в Сумеречные Земли с сияющего Восточного Полюса. Питаемая ненавистью и отчасти любовью, в его сердце горела жажда мести, поддерживая и согревая его. Да и сейчас она не исчезла. Он узнал науки и искусства дневной стороны планеты, но это никоим образом не меняло того, кто тогда стоял у водоема. Он все еще стоял там — внутри Джека — и мысли его были прежними. — Утренняя Звезда, — сказал он, открывая окошко и адресуясь к небу, раз ты все слышишь, услышь и это: со времени нашей последней беседы я не изменился. Он рассмеялся. — Хорошо это или плохо? — спросил он. Эта мысль пришла ему в голову только что. Он закрыл окно и обдумал этот вопрос. Хотя Джек и не любил самоанализ, тем не менее он был любознателен. Во время работы в университете он замечал, как меняются люди. Лучше всего это было заметно по студентам и происходило так быстро — за короткий промежуток времени между поступлением и выпуском. Но и его коллеги тоже менялись — в мелочах, например, в чувствах, оценках. Только он один не изменился. Он подумал: что же это — нечто, присущее ему? Не в том ли одно из основных различий между людьми тьмы и смертными? Они меняются, а мы нет. Важно ли это? Вероятно, хотя мне не понятно, почему. Нам нет необходимости меняться, а им, похоже, есть. Отчего? Продолжительность жизни? Разное отношение к ней? Возможно, и то, и другое. Но все-таки, чем важны эти перемены? Послушав еще один выпуск новостей, он свернул на дорогу, казавшуюся заброшенной. На этот раз объявили, что он разыскивается, чтобы дать показания в связи с убийством. Он развел небольшой костер и сжег все документы, какие у него были. Пока они горели, он открыл сумку и переложил в бумажник новые документы, которые заготовил несколько семестров назад. Джек пошевелил пепел и развеял его. Перейдя через поле, он разорвал плащ Квилиэна в нескольких местах и затолкал в канаву, по которой текла грязная вода. Возвращаясь к машине, он решил побыстрее сменить ее. Потом, торопливо двигаясь по шоссе, он обдумал ситуацию — так, как понимал ее в данный момент. Боршин убил Квилиэна и удрал — несомненно, так же как и пришел, через окно. Властям было известно, почему Квилиэн там оказался, а Пойндекстер подтвердит, что он был в университете, и скажет, где именно. Клэр и многие другие засвидетельствуют, что они с Квилиэном не жаловали друг друга. Вывод ясен. Хотя при необходимости Джек мог бы убить Квилиэна, он возмутился при мысли, что пострадает за то, чего не совершал. Ситуация напомнила ему происшествие в Иглесе, и он, почти не сознавая, что делает, потер шею. Несправедливость причиняла боль. Он удивился: думал ли Боршин, неистовствуя от боли, что убивает Джека, или же просто хотел защититься, зная, что он сбежал. Как сильно он был ранен? Джек ничего не знал о способности этой твари к самовосстановлению. Может быть, она и сейчас искала его след, по которому так долго шла? Послал ли его Повелитель Нетопырей, или Боршина вело собственное чувство ненависти к Джеку? Вздрогнув, он прибавил скорость. Стоит мне вернуться, это станет безразлично, сказал он себе. Но он задумался. На окраине следующего города, через который он проезжал, Джек взял другую машину. На ней он поспешил в Сумеречные Земли, туда, где распевала яркая птица. Он долго сидел на вершине холма, скрестив ноги, и читал. Его одежда была пыльной, под мышками — пятна пота, под ногтями — грязь. Глаза закрывались сами собой. Он все время вздыхал и делал пометки в своих бумагах. На западе над горами слабо светили звезды. Свою последнюю машину он бросил за много миль от этого холма, на западе, и пришел сюда пешком. Машина, прежде чем остановиться окончательно, сперва начала работать с перебоями. Тогда он понял, что миновал то место, где Силы-соперники поддерживали перемирие, и ступил в темноту, прихватив только дипломат. Джек всегда любил забраться повыше. За время своего путешествия он спал только один раз, и, так как сон его был крепким, глубоким, без видений, то Джек, не переставая жалеть свое тело, поклялся не повторять этого, пока не окажется вне досягаемости людских законов. Теперь, достигнув своей цели, нужно было сделать еще только одно, а потом уже позволить себе отдохнуть. Хмуря брови, он переворачивал страницы, отыскал то, что хотел, сделал пометку на полях и вернулся к тому месту, где были пометки в оригинале. Похоже, все было верно. Вроде бы это подходило… Над вершиной холма пронесся холодный ветер. Он принес запахи дикой природы, почти позабытые Джеком в городе. Не было больше городских шумов и запахов, рядов лиц в аудиториях, скучных собраний, монотонного шума машин; не было ни ярких до непристойности красок — все это казалось тающим сном, а над ним неистовым светом сиял Эвридей. Эти бумаги были его единственным достоянием. Обратный перевод, сделанный им с распечатки, так и бросался в глаза, ускоряясь в мозгу, словно внезапно понятые стихи. Да! Взгляд Джека пошарил по небу и нашел белую немигающую звезду, которая пересекала небосклон. Он поднялся, позабыв про усталость. Правая нога Джека оставила в грязи короткую цепочку следов. Он указал пальцем на спутник и произнес слова, которые записал в своих бумагах. Какое-то время ничего не происходило. Потом спутник остановился. Джек продолжал указывать на него, но молча. Тот сделался ярче и начал расти. Потом вспыхнул подобно звезде — и исчез. — Новое знамение, — сказал Джек и улыбнулся.

9

Когда проклятая тварь вернулась в Хай-Даджен, она заметалась по комнатам в поисках своего господина. Наконец отыскав его, когда он отмерял серу в бассейн, заполненный ртутью, в центре восьмиугольной комнаты, Боршин обратил на себя внимание хозяина. Ему протянули палец, и он перевесился через него. Потом (конечно, по-своему) он сообщил новости. После этого его хозяин отвернулся, проделал любопытные действия со свечой, сыром и перышком, и покинул комнату. Он перебрался в высокую башню и долго смотрел оттуда на восток. Потом он быстро повернулся и посмотрел на единственный оставшийся неприступным подступ к его крепости — на северо-восток. Да, и там тоже! Но это невозможно. Если только это, конечно не иллюзия. Он поднялся по лестнице, которая шла вдоль стены против движения солнца, открыл люк и выбрался наружу. Подняв голову, он разглядывал огромный черный шар, окруженный яркими звездами. Он втягивал носом ветер. Глянув вниз, он изучал свой массивный замок — Хай-Даджен, вознесенный его Силой вскоре после того, как он сам был создан на этой горной вершине. Когда он узнал, в чем разница между «быть созданным» и «родиться», когда он обнаружил, что его Сила была сосредоточена именно здесь, он вытянул ее через корни горы и обрушил вниз ураганом с небес так, что тот сиял, подобно вспыхнувшей спичке, и сам занялся творением. Его Сила жила здесь значит, это место должно быть его домом и крепостью. Так оно и было. Те, кто причиняли ему зло, умирали, получив свой урок, или же носились в Вечной Тьме на кожистых крыльях, пока не заслуживали его благоволения. С последними он обращался сравнительно неплохо, так, что снова превратившись в людей, многие предпочли остаться у него на службе. Прочие Силы, в своих сферах, возможно, равные его Силе, мало тревожили его с тех пор, как были установлены приемлемые границы. Но чтобы кто-то сейчас двинулся на Хай-Даджен… Невозможно подумать! На это мог решиться только дурак или безумец. И все-таки сейчас там, где была равнина, встали горы… горы или их видимость. Он отвел взгляд от своего дома и поглядел на силуэты вдали. Его беспокоило, что он не может ощутить в себе тот подъем сил, который был бы нужен, чтобы создать хотя бы видимость гор в своих владениях. Услышав шаги на лестнице, он обернулся. Из проема появилась Ивен, перешагнула порог и подошла к нему. На ней было свободное черное платье с короткой юбкой, перетянутое в талии поясом и схваченное на левом плече серебряной брошью. Когда он одной рукой обнял ее и притянул к себе, она задрожала, почувствовав поднимающиеся в нем токи Силы; она знала, что он предпочел бы не разговаривать. Он указал на горы, которые рассматривал, а потом на другие, на востоке. — Да, я знаю, — сказала она. — Посланец мне рассказал. Вот почему я поспешила сюда. Я принесла твою волшебную палочку. Они приподняла черный шелковистый футляр, висевший у нее на поясе. Он улыбнулся и тихонько качнул головой слева направо. Левой рукой он поднял и снял цепь с драгоценным камнем, висевшую у него на шее. Высоко держа ее, он раскачивал перед ними яркий камень. Она почувствовала водоворот Силы. Мгновение казалось, что она вот-вот начнет падать вперед, внутрь камня. Он рос. заполняя все ее поле зрения. И вот она смотрит уже не на драгоценный камень, а на неожиданно возникшую гору на северо-западе. Она долго смотрела на нее — высокую, величественную, серо-черную. — Как настоящая, — сказала она. — Она кажется такой вещественной… Молчание. Потом, когда звезда за звездой небесные огни стали исчезать за вершинами и склонами, Ивен воскликнула: — Она… она растет! — а потом: — Нет… Она движется, движется к нам, — сказала она. Гора исчезла, и Ивен, как и раньше, смотрела на камень. Потом он обернулся, повернув и ее, и они посмотрели на восток. Снова кружение, падение, рост. Теперь перед ними лежала одна из восточных гор — словно нос огромного странного корабля. Ее контуры были очерчены холодными огнями. Она тоже бороздила небо, продвигаясь вперед. Пока они смотрели, из-за горы поднялись высокие языки пламени и запылали перед ней. — Тут что-то на… — начала Ивен. Но рубин разлетелся вдребезги, а цепочка, внезапно ставшая красной от жара, выпала из руки ее господина. Дымясь, она лежала у ног Ивен. При этом Повелитель Нетопырей внезапно толкнул ее и она отстранилась. — Что случилось? Он не ответил, только протянул руку. — Что? Он указал на волшебную палочку. Она подала ее. Он, подняв палочку, молча созывал своих слуг. Так он стоял долго, потом появился первый из них. Вскоре его слуги, нетопыри, роились вокруг него. Кончиком волшебной палочки он тронул одного из них, и к его ногам упал человек. — Господин! — воскликнул он, склоняя голову. — Какова твоя воля? Тот указал на Ивен. Человек поднял глаза и повернул к ней голову. — Доложись лейтенанту Квазеру, — сказала она. — Он вооружит тебя и скажет, что делать. Она посмотрела на своего повелителя. Он кивнул. Потом он начал касаться палочкой прочих, и они становились теми, кем были прежде. Над башней образовался зонт из летучих мышей, а колонна более крупных существ, казавшаяся бесконечной, двигалась мимо Ивен вниз по лестнице в центральную часть замка. Когда все прошли, Ивен повернулась лицом на восток. — Прошло столько времени, — сказала она. — Посмотри, как она приблизилась. Она почувствовала на плече руку и, обернувшись, подняла лицо. он поцеловал ее глаза и губы, а потом оттолкнул ее от себя. — Что ты хочешь делать? Он указал на люк. — Нет, — сказала она. — Я не уйду. Я останусь и буду помогать тебе. Он продолжал указывать на выход. — Ты знаешь, что там такое? — Иди, — произнес он (или, может быть, она только подумала, что произнес). Стоя в своей комнате в северо-западном крыле замка, она вспоминала об этом, неуверенная в том, что же произошло с того момента, как слово заполнило ее разум и тело. Она подошла к окну, но за ним были только звезды. Потом, каким-то образом, она поняла. И заплакала по тому миру, который они теряли. Они были настоящими, теперь он это знал. Потому что, приблизившись, они разбивались, а он всем телом ощущал вибрацию от их движения. Пока звезды говорили ему, что не за горами худшие — долгие — времена, он не требовал их совета по этому поводу. Он продолжал стягивать к себе Силу, которая воздвигла Хай-Даджен, и теперь он должен был защищать ее. Он начал чувствовать себя так, как бывало в те давние времена. На востоке, на вершине новой горы стала возникать змея. Она была огненной, и он не мог понять, каких же она размеров. В те времена, когда его еще не было, по слухам, существовали подобные Силы. Но те, кто владел ими, в конце концов окончательно расстались с жизнью, и Ключ был потерян. Он и сам искал его — как и почти все, кто имел власть. Теперь же было похоже, что там, где он потерпел неудачу, кому-то повезло… или же древняя Сила вновь зашевелилась. Он смотрел, как змея появилась полностью. Очень хорошая работа, решил он. Он смотрел, как змея поднялась в воздух и поплыла к нему. Ну, начинается, сказал он себе. Он поднял палочку и начал битву. Прежде, чем змея, дымясь и вывалив кишки, упала, прошло немало времени. Он слизнул пот, выступивший на верхней губе. Змея была сильной. Гора приближалась. Пока он сражался с насланной на него тварью, она не сбавила скорость. Теперь, решил он, мне надо быть таким, каким я был вначале. Смейдж расхаживал туда-сюда на своем посту в холле у центрального входа в Хай-Даджен. Он ходил так медленно, как только мог, чтобы не выдать пятидесяти с лишним воинам, ожидавшим его распоряжений, что ему не по себе. Вокруг него пыль оседала и снова поднималась. Каждый раз, как где-то внутри замка на пол со своего места на стене с грохотом срывалось оружие, среди его подчиненных начиналось движение. Он выглянул в окно и и быстро отвел глаза. Снаружи все загораживала гора, которая теперь была совсем рядом. Что-то постоянно громыхало, тьму разрывали неестественные крики. Перед глазами Смейджа подобно молниям проносились и исчезали видения обезглавленные рыцари, многокрылые птицы, звери с человеческими головами и еще нечто, не оставшееся в памяти. Но ни одно из них не задержалось, чтобы напасть на него. Скоро. Теперь это скоро кончится. Он знал это, потому что гора должна была приблизиться к башне, где находится его повелитель. Когда раздался треск и хруст, его сбило с ног, и он испугался, что холл обрушится на него. В стенах появились трещины, а все центральные укрепления замка, казалось, откачнулись на шаг назад. Донесся звук падающих камней и ломающихся балок. Потом, через несколько ударов сердца, он услышал высоко над головой крик. Где-то во дворе слева от него раздался заключительный треск. Потом воцарились пыль и тишина. Он поднялся и объявил своему воинству сбор. Протирая глаза от пыли, он осмотрелся. Все они лежали на полу, и ни один не шевелился. — Встать! — заорал он и потер плечо. Постояв неподвижно еще минуту, он подошел к тому, кто лежал ближе всех, и осмотрел его. Повреждений вроде бы не было. Смейдж слегка похлопал его, но тот не реагировал. Он принялся за следующего, потом потряс еще двоих. То же самое. Они едва дышали. Обнажив меч, он двинулся в сторону двора. Кашляя, Смейдж вышел на двор. Половина небесной тверди была затенена горой, которая уже не двигалась. Двор был завален руинами башни. Выступавшая вперед часть горы сломалась. Теперешняя неподвижность казалась более жуткой, чем прежний грохот и шум. Все видения исчезли. Ничто не шевелилось. Он пошел вперед. И увидел ожоги, словно тут порезвилась молния. Когда Смейдж увидел простертую на камнях фигуру, то остановился. Потом он рванулся вперед. Лезвием меча он перевернул тело. Выронив меч, он упал на колени, судорожно прижимая к груди искалеченную руку. У него вырвался один-единственный всхлип. Он услышал, что за спиной внезапно затрещали языки пламени. Его обдало жаром. Он не двинулся. Он услыхал смешок. Тогда он поднял глаза и огляделся. Никого не было видно. Опять раздался смешок — где-то справа от него. Здесь! Среди пляшущих по накренившейся стене теней. — Привет, Смейдж. Помнишь меня? Тот покосился туда и начал тереть глаза. — Но я… Я не могу увидеть тебя… — Зато я отлично тебя вижу… как ты тут сжимаешь этот кусок мяса. Смейдж осторожно выпустил руку и поднял с вымощенного плитами двора меч. Он поднялся. — Кто ты? — Иди сюда, выясни это. — Это все твоя работа? — он сделал жест свободной рукой. — Да. — Тогда я подойду. Он приблизился к силуэту и взмахнул мечом. Меч рассек только воздух, а Смейдж потерял равновесие. Восстановив его, он прицелился и снова нанес удар. Снова безрезультатно. После седьмой попытки он заплакал. — Теперь я знаю, кто ты! Выходи из теней, посмотрим, что ты за птица! — Ладно. Движение — и тот появился перед ним. На миг он показался высоченным, пугающим, величественным. Рука Смейджа замерла на эфесе меча. Эфес загорелся. Он выпустил его, и, когда меч упал между ними, его противник улыбнулся. Смейдж поднял руки, и их парализовало. Он видел лицо того, другого, сквозь свои пальцы, как сквозь кривые сучья. — Как ты и предлагал, — услышал он. — Похоже, дела мои неплохи. Лучше, чем твои. Приятно было снова увидеться, — добавил он. Смейджу захотелось плюнуть, но слюны не было, да и руки мешали. — Убийца! Зверь! — прохрипел он. — Вор, — любезно подсказал тот. — К тому же я колдун и завоеватель. — Если бы я только мог двигаться… — Сможешь. Подбери меч и постриги своему околевшему хозяину ногти на ногах… — Я не… — Отруби ему голову! Сделай это одним ударом — быстро и чисто! Как палач топором… — Никогда! Он был мне хорошим господином. Он бы добр ко мне и к моим товарищам. Я не оскверню его тело. — Он не был хорошим господином. Он был жестоким садистом. — Только со своими врагами… А они этого заслуживали. — Ну, теперь ты видишь нового господина в его владениях. Доказать ему свою лояльность ты можешь только одним — принеси голову своего прежнего хозяина. — Я этого не сделаю. — Я сказал: сделать это по своей воле — единственный способ сохранить жизнь. — Нет. — Сказано — сделано. Теперь слишком поздно спасаться. И все равно ты выполнишь мой приказ. После этого в тело Смейджа словно вселился чужой дух, и он обнаружил, что нагибается за мечом. Меч жег ему руки, но он поднял его, взял и обернулся. Изрыгая проклятия, всхлипывая, он подошел к телу, встал над ним и рывком опустил поющее лезвие вниз. Голова откатилась на несколько футов, и камни потемнели от крови. — Теперь принеси ее мне. Он поднял голову за волосы и, держа на вытянутой руке, вернулся туда, где стоял Джек. Тот принял ее и небрежно отбросил в сторону. — Благодарю, — сказал он. — Сходство вовсе неплохое. — Он поднял ее, оглядел и снова начал раскачивать. — Нет, правда. Интересно, что стало с моей прежней головой? Ладно, неважно. Ей я найду достойное применение. — Теперь убей меня, — сказал Смейдж. — Извини, но с этой неприятной задачей придется повременить. А сейчас ты можешь составить компанию останкам своего прежнего господина, присоединившись к прочим спящим… кроме двоих. Он сделал движение рукой, и Смейдж, захрапев, повалился на землю. Пока он падал, пламя исчезло. Дверь отворилась, но Ивен не повернулась к ней. После долгого молчания она услышала его голос и вздрогнула. — Ты должна была знать, — сказал он, — что рано или поздно я приду за тобой. Она не отвечала. — Ты должна вспомнить, что я обещал, — сказал он. Тогда она обернулась, и Джек увидел, что она плачет. — Так ты явился украсть меня? — спросила она. — Нет, — сказал он. — Я пришел, чтобы сделать тебя хозяйкой Шедоу-Гард, моей леди. — Украсть меня, — повторила она. — Только так ты теперь можешь завладеть мной, а ведь это твой любимый способ получать желаемое. Только любовь ведь не украдешь, Джек. — Обойдусь без нее — сказал он. — Что теперь? В Шедоу-Гард? — Зачем? Шедоу-Гард здесь. Это и есть Шедоу-Гард, и я не собираюсь покидать его. — Я знала это, — очень тихо произнесла она. — …И ты собираешься править тут, в замке моего господина. Что ты сделал с ним? — прошептала она. — Что он сделал со мной? Что я обещал ему? — сказал он. — …А с остальными? — Они все спят — кроме тех, кто может немного развлечь тебя. Идем-ка к окну. Она неловко подошла. Он откинул штору и указал вниз. Наклонив голову, она проследила за его жестом. Внизу по равнине, которой, насколько ей было известно, раньше не было, шел Квазер. Серый двуполый гигант шел сложным шагом Адского Танца. Несколько раз он падал, вставал и шел дальше. — Что он делает? — спросила Ивен. — Повторяет тот подвиг, который принес ему Пламень Ада. Он будет повторять момент своего триумфа до тех пор, пока у него не лопнет сердце или один из крупных сосудов, и он не умрет. — Какой ужас! Останови его! — Нет. Это не ужаснее того, что он сделал со мной. Ты обвинила меня в том, что я не держу слова. Что ж, я обещал отомстить ему — и ты можешь посмотреть, как я не замедлил исполнить свое обещание. — Какой Силой ты владеешь? — спросила она. — Ты не был способен на такое, когда… когда мы были неплохо знакомы. — Я владею Потерянным Ключом, — сказал он. — Кольвинией. — Как ты заполучил его? — Неважно. Важно то, что я могу заставить горы ходить, а землю разверзнуться, я могу обрушить на нее молнии и призвать себе на помощь духов. Я могу уничтожить любого властителя там, откуда он черпает свою Силу. Я стал самым могущественным существом в царстве тьмы. — Да, — сказала она. — Ты сам назвал себя: существо. Ты им и стал. Он обернулся, чтобы увидеть, как Квазер снова упал, а потом позволил шторе опуститься. Она отвернулась. — Если ты смилостивишься над всеми, кто здесь остался, — сказала она наконец, — я сделаю все, что ты скажешь. Он протянул свободную руку, словно собираясь коснуться ее. Вверху за окном раздался визг, и он замер. Улыбаясь, Джек опустил руку. Слишком хорошо, решил он. — Я узнал, что жалость — такая штука, которой всегда не хватает каждый раз, когда она больше всего нужна, — сказал он. — А когда человек в таком положении, что может жалеть сам, те, кто раньше отказал ему в жалости, рыдая, умоляют о ней. — Я уверена, — сказала она, — что здесь никто не просил пощады. Она снова повернулась к нему и вгляделась в его лицо. — Нет, — сказала она. — Никакой жалости. Когда-то в тебе были зачатки приятного обхождения. Теперь это ушло. — Как ты думаешь, что я собираюсь делать с Потерянным Ключом, когда отплачу своим врагам? — Не знаю. — Я намерен объединить царство тьмы в единое владение… — …И, конечно, править в нем? — Конечно, поскольку никто другой этого не сможет. Я установлю эру мира и законности. — Твоей законности. Твоего мира. — Ты все еще не понимаешь. Я долго размышлял над этим, и, хотя я действительно сперва разыскивал Ключ, чтобы отомстить, я передумал. Я использую Ключ, чтобы положить конец вечным стычкам между лордами и обеспечить благоденствие государства, которое возникнет. — Тогда начни отсюда. Обеспечь хоть какое-нибудь процветание в Хай-Даджен… или в Шедоу-Гард, если тебе нравится так его называть. — Верно и то, что я уже по большей части отплатил за то, как со мной обращались, — задумчиво сказал он, — но все же… — Начни с милосердия — и в один прекрасный день твое имя будет в почете, — сказала она. — Забудь о нем — и можешь быть уверен, тебя проклянут. — Может быть… — начал он, отступив на шаг. При этом Ивен смерила его взглядом с головы до ног. — Что ты сжимаешь под плащом? Ты, верно, принес это, чтобы показать мне? — Так, ничего, — сказал он. — Я передумал, да и дела у меня еще есть. Я вернусь к тебе позже. Но она быстро шагнула вперед и, когда Джек повернулся, вцепилась ему в плащ. Потом раздался вопль, и Джек выронил голову, чтобы успеть схватить Ивен за запястья. В правой руке у нее был кинжал. — Мерзавец! — крикнула она, укусив его за щеку. Он собрал волю, пробормотал одно-единственное слово, и кинжал превратился в темный цветок. Он поднес этот цветок к лицу Ивен. Она плевалась, ругалась и пинала его, но через несколько минут стала слабеть, а глаза начали закрываться. Когда она почти спала, Джек отнес ее на постель. Ивен продолжала сопротивляться, но ослабла окончательно. — Говорят, эта Сила может уничтожить все хорошее, что есть в человеке, — выдохнула она. — Но тебе нечего бояться. Даже не будь этой силы, ты был бы тем, что ты есть — злом. — Пусть будет так, — сказал он. — Но все, о чем я тебе рассказал, произойдет, и ты будешь тому свидетельницей. Со мной вместе. — Нет. Я покончу с собой задолго до этого. — Я подчиню себе твою душу, и ты полюбишь меня. — Тебе никогда не получить ни моей души, ни тела. — Сейчас ты уснешь, — сказал он. — А когда проснешься, мы уже будем мужем и женой. Бороться ты будешь недолго и сдашься мне… сперва твое тело, а потом и душа. Ты будешь лежать смирно, а потом я приду к тебе, и еще. После этого ты придешь ко мне. Спи, пока я не принесу Смейджа в жертву на алтаре его хозяина и не очищу это место от всего, что мне неприятно. Спи крепко. Тебя ждет новая жизнь. И он вышел, и все стало так, как он сказал.

10

После того, как Джек решил все проблемы, связанные с границами, то есть завоевал владения Дрекхейма, присоединив их к своим, и отправил барона в Навозные Ямы, он обратил свое внимание на крепость Холдинг — дом Неумирающего Полковника. Крепость оправдывала свое название недолго, и Джек вошел в нее. Они с Полковником сидели в библиотеке, потягивая легкое вино, и долго предавались воспоминаниям. Наконец, Джек коснулся деликатного вопроса союза Ивен с тем, кто заполучил Пламень Ада. Полковник, на чьих впалых щеках виднелись подобные лунным серпам шрамы, и чьи волосы поднимались вверх от переносицы подобно рыжему смерчу, покачал головой над кубком. Он опустил блеклые глаза. — Ах, ты понял это так, — сказал он. — Так это понял не я, — сказал Джек. — Я воспринял это как задачу, которую вы поставили передо мной — передо мной, а не перед любым желающим. — Ты должен признать, что потерпел неудачу. Поэтому, когда объявился другой поклонник и принес назначенную цену, я… — Вы могли бы дождаться моего возвращения. Я украл бы камень и принес вам. — Возвращение занимает много времени. Мне не хотелось, чтобы моя дочь осталась старой девой. Джек покачал головой. — Признаюсь, я весьма доволен тем, как повернулось дело, — продолжал Полковник. — Теперь ты — могущественный лорд, и моя дочь принадлежит тебе. Я думаю, она счастлива. Я владею Пламенем Ада, и это меня радует. Мы все получили то, чего желали… — Нет, — сказал Джек. — Я могу предположить, что вы никогда не желали видеть меня своим зятем и сговорились с бывшим хозяином Хай-Даджен, как все это получше устроить. — Я… Джек поднял руку. — Я сказал только, что могу предполагать это. Конечно, я так не считаю. Я точно не знаю, что вы там решили… или не решили… кроме вопроса об Ивен и Пламени Ада… И знать не хочу. Я знаю только то, что произошло. Учитывая это, а также то, что вы теперь мой родственник, я позволю вам самому покончить с собой, не отдавая свою жизнь в чужие руки. Полковник вздохнул и улыбнулся, еще раз подняв глаза. — Спасибо, — сказал он. — Очень мило с твоей стороны. Я беспокоился, что ты мне в этом откажешь. Они попивали вино. — Придется мне сменить имя, — сказал Полковник. — Еще рано, — сказал Джек. — Верно. У тебя есть какие-нибудь предложения? — Нет. Хотя пока вас не было, я думал над этим. — Благодарю, — сказал полковник. — Знаешь, раньше мне не приходилось проделывать ничего подобного… Тебе не трудно будет предложить мне что-нибудь особенное? Джек немного помолчал. — Яд — хорошая штука, — сказал он. — Но эффект для каждого индивидуума настолько настолько различается, что иногда это может оказаться болезненным. По-моему, вы добьетесь своего наилучшим образом, если усядетесь в горячую ванну и вскроете под водой вены. Это почти не больно. Как будто вы заснули. — Тогда, пожалуй, я так и сделаю. — В таком случае, — сказал Джек, — позвольте мне дать вам кое-какие инструкции. Он наклонился вперед, взял Полковника за запястье и повернул внутренней стороной вверх. И вытащил кинжал. — Ну, — начал он почти забытым преподавательским тоном, — не повторите ошибки, которые совершают практически все, кто в этом деле не профессионал. Используя лезвие, как указку, он продолжал: — Не режьте поперек, вот так. Свертывание крови, которое последует, может оказаться достаточным для повторного пробуждения. Тогда придется повторить процесс. Так может произойти несколько раз. Несомненно, в результате вы будете до некоторой степени травмированы — как если бы вам сделали недостаточную анестезию. Надо резать вдоль, по синим линиям, вот так, — сказал Джек, демонстрируя. — Если сосуды окажутся слишком скользкими, вам следует приподнять их кончиком своего орудия и быстро повернуть лезвие. Не надо просто тянуть вверх. Это неприятно. Помните об этом. Это поворот — важный момент, если вам не удалось добиться своего при продольном разрезе. Вопросы есть? — Мне кажется, нет. — Тогда повторите. — Дайте мне кинжал. — Держите. Джек слушал, кивая, делая только мелкие замечания. — Очень хорошо. По-моему, вы поняли, — сказал он, принимая кинжал обратно и снова пряча его в ножны. — Хочешь еще вина. — Да. У вас отличные погреба. — Спасибо. Высоко над миром тьмы, под темной сферой, сидя на спине ленивого дракона, которому он скормил Бенони и Блайта, Джек смеялся на ветру, и сильфиды смеялись вместе с ним, потому что теперь он был их господином. Время шло, а Джек продолжал решать споры о границах заново, в свою пользу. А споров становилось все меньше и меньше. Он принялся, сперва лениво, а потом с возрастающим пылом, применять полученные на дневной стороне знания для составления толстого тома под названием «Оценка культуры царства тьмы». Поскольку теперь его власть простиралась почти до на все царство ночи, он принялся собирать ко двору тех, чьи знания или особое искусство могли дать для его работы историческую, техническую или художественную информацию. Он больше, чем наполовину, решил после завершения опубликовать свой труд на дневной стороне. Теперь, когда он установил контрабандные пути и заполучил агентов в главных городах на дневной стороне, он знал, что это выполнимо. Он сидел в Хай-Даджен, ныне Шедоу-Гард, в просторном замке с высокими, освещенными факелами залами, подземными лабиринтами и множеством башен. Здесь было полным-полно прекрасных вещей, вещей бесценных. В коридорах плясали тени, а грани бесчисленных драгоценных камней сверкали ярче, чем солнце над другой половиной мира. Он сидел в библиотека Шедоу-Гард, держа череп его прежнего хозяина на столе вместо пепельницы, и работал над своим исследованием. Он закурил (одна из причин, по которым он установил тайную торговлю с дневной стороной), поскольку находил этот обычай как приятным, так и трудным для отвыкания. Он глядел, как дым смешивается с дымом свечи и поднимается к потолку, когда Стэб — летучая мышь, превращенная обратно в человека, теперь его личный слуга — вошел и остановился на предписанном расстоянии. — Господин, — сказал он. — Да? — Тут у ворот старуха, она хочет говорить с вами. — Я не посылал ни за какими старухами. Скажи ей, чтобы убиралась. — Она говорит, вы ее приглашали. Джек поглядел на низенького черного человечка. Длинные руки и ноги и пучки белых волос, похожие на антенны над слишком длинным лицом делали его похожим на насекомое. ОН уважал его, потому что тот был удачливым вором, попытавшимся ограбить прежнего хозяина замка. — Приглашал? Ничего такого я не припоминаю. Что ты о ней думаешь? — Похоже, она с запада, сэр. — Странно… — …и она требует, чтобы я сказал вам, что это Рози. — Розали! — сказал Джек, убирая ноги со стола и выпрямляясь. Приведи ее ко мне, Стэб. — Да, сэр, — ответил Стэб, отшатываясь — как всегда, когда его господин неожиданно выказывал эмоции. Джек стряхнул пепел в череп и посмотрел на него. — Интересно, твой дух тут еще не бродит? — пробормотал он. — У меня такое чувство, что это возможно. Он нацарапал записку, припомнив, что надо приговорить к смерти несколько групп людей с жестокими головными болями и отправить их патрулировать Навозные Ямы. Джек вытряхнул пепел из черепа и расправлял на столе бумаги, когда Стэб ввел ее в комнату. Поднимаясь, он посмотрел на Стэба, который быстро вышел. — Розали! — сказал Джек, идя ей навстречу. — Как хорошо… Она не ответила на его улыбку, но когда он предложил ей кресло, уселась, кивнув. О боги! Она и впрямь похожа на сломанную метлу, снова решил он, вспоминая. И все же… Это Розали. — Так ты все-таки пришла в Шедоу-Гард, — сказал он. — За то, что ты тогда дала мне хлеба, тебя всегда будут хорошо кормить. За то, что ты дала мне добрый совет, ты всегда будешь в чести. У тебя будут слуги, которые станут купать и одевать тебя и прислуживать тебе. Если ты желаешь овладеть Искусством, я приобщу тебя к высшей магии. Чего бы ты ни пожелала, тебе нужно только попросить. Мы устроим в твою честь праздник… как только подготовим его! Добро пожаловать в Шедоу-Гард! — Я ведь пришла не насовсем, Джек, только поглядеть на тебя еще разок… на тебе новые серые одежды и отличный черный плащ! А сапоги какие блестящие!.. Ты в таких никогда не ходил… Он улыбнулся. — Я не хожу так много, как когда-то. — …и не крался тайком. Теперь в этом нет нужды, — сказала она. Значит, ты обзавелся собственным королевством, Джек… самым большим изо всех, что я знаю. Теперь ты счастлив? — Вполне. — Значит, ты ходил к машине, которая думает, как человек, только быстрее. К той машине, от которой я тебя предостерегала. Верно? — Да. — И она дала тебе Потерянный Ключ, Кольвинию. Он отвернулся, схватил сигарету, закурил, затянулся. Потом он поглядел на Розали и кивнул. — Но я это не обсуждаю, — сказал он. — Конечно, конечно, — сказала Розали, кивая. — Ведь с ним ты получил Силу, которая подходит твоим амбициям, а ведь когда-то ты даже не знал, что они у тебя есть. — Должен сказать, ты права. — Расскажи мне о той женщине. — О какой женщине? — В холле я прошла мимо красивой женщины в зеленом — под цвет ее глаз. Я поздоровалась, и губы ее улыбнулись мне, но ее дух следовал за ней в слезах. Что ты с ней сделал, Джек? — Я поступил так, как было необходимо. — Ты что-то украл у нее… не знаю, что… так же, как воровал у всех, кого знал. Есть ли кто-нибудь, кого ты считаешь своим другом, Джек? У кого ты ничего не взял, а наоборот, дал ему что-то? — Да, — ответил он. — Он сидит на вершине горы Паникус — наполовину камень, наполовину не знаю что. Я много раз приходил к нему и всеми силами пробовал освободить. Но даже от Ключа не было толку. — Утренняя Звезда… — сказала она. — Да, твоему единственному другу только и быть богом проклятым. — Рози, за что ты наказываешь меня? Я предлагаю любым доступным способом вознаградить тебя за страдания, которые ты приняла из-за меня… и не только из-за меня. — Женщина, которую я видела… Сумел бы ты сделать ее такой, какой она была до того, как ты обокрал ее… если бы я больше всего хотела этого? — Может быть, — сказал Джек, — ноя сомневаюсь, чтобы ты попросила об этом. Даже соберись я это сделать, она, я чувствую, стала бы безнадежно безумной. — Почему? — Потому что ей пришлось многое увидеть и перечувствовать. — И в ответе за это ты? — Да, но это и так надвигалось. — Ни одна человеческая душа не заслуживает того страдания, которое я заметила, проходя мимо нее. — Душа! Не говори мне о душе! И о страданиях! Ты что, намекаешь, что у тебя душа есть, а у меня нет? Или ты думаешь, мне незнакомы страдания?.. Хотя ты права в том, что касается ее. Она отчасти человек. — Но у тебя есть душа, Джек. Я принесла ее собой. — Боюсь, я не понимаю. — Ты оставил свою душу в Навозных Ямах Глива, как все люди тьмы. Я вытащила ее оттуда — на случай, если в один прекрасный день она тебе понадобится. — Ты, конечно, шутишь. — Нет. — А как ты узнала, что это — моя душа? — Я — Ведунья. — Дай мне поглядеть на нее. Он потушил сигарету, а Рози тем временем развернула свой узелок с вещами. Она извлекла небольшой предмет, завернутый в чистую полотняную тряпку. Она развернула его и положила на ладонь. — Вот эта штука? — спросил он и захохотал. Это был серый шарик, который на свету стал делаться ярче, просветляться, сперва став блестящим и похожим на зеркало, а потом прозрачным. Поверхность заиграла разными красками. — Это же просто камень, — сказал он. — Он был с тобой в момент твоего пробуждения в Ямах, правда? — Да. Он был у меня в руке. — Почему ты бросил его там? — А почему бы и нет? — А разве он не оказывался с тобой каждый раз, как ты приходил в себя в Гливе? — Ну и что? — В нем заключена твоя душа. Может быть, когда-нибудь ты захочешь соединиться с ней. — Это — душа? И что же прикажешь с ней делать? Таскать в кармане? — Можно придумать что-нибудь получше, чем бросать ее на куче падали. — Дай мне ее! Он выхватил камень у нее из рук и уставился на него. — Никакая это не душа, — сказал он. — Это крайне непривлекательный кусок камня, или, может, яйцо гигантского навозного жука. Он и воняет, как сами Ямы! Он занес руку, чтобы отшвырнуть от себя камень. — Не надо! — крикнула она. — Это… Это твоя душа… — тихо закончила она, когда камень ударился о стену и разбился вдребезги. Джек быстро отвернулся. — Я могла бы знать, — сказала она. — Никому из вас душа по-настоящему не нужна. А тебе — меньше всех. Ты должен признать, что это было нечто большее, чем просто камень или яйцо, иначе бы ты так не взбесился. Ты почувствовал в нем что-то, касающееся лично тебя и опасное. Разве не так? Но Джек не отвечал. Он медленно повернул голову в сторону разбившегося камня и уставился на него. Он проследила за его взглядом. Из камня выплыло туманное облачко. Оно росло вверх и вширь. Вот оно воспарило над ними. Облачко перестало двигаться и начало окрашиваться. Они смотрели, как появляются контуры фигуры, напоминающей человеческую. Когда Джек увидел, что проступающие черты — его собственные, у него захватило дух, и он продолжал таращить глаза. Облако становилось все плотнее и плотнее на вид, пока не начало казаться, что он разглядывает своего близнеца. — Дух, кто ты? — спросил Джек с пересохшим горлом. — Джек, — слабо ответил тот. — Джек — это я, — сказал он. — Кто ты? — Джек, — повторил тот. Оборачиваясь к Розали, Джек проворчал: — Это ты притащила его сюда! Ты его и выгоняй! — Не могу, — ответила она, пригладив волосы и уронив руки на колени. Она начала ломать пальцы. — Он твой. — Почему ты не оставила эту проклятую штуку там, где нашла ее? Там, где ей и место? — Там ей не место, — сказала она. — Она твоя. Отворачиваясь, он проговорил: — Эй, ты! Ты — душа? — Погоди минутку, а? — ответила она. — Я кое-что соображу… Да. Я подумала, и теперь я считаю, что я — душа. — Чья? — Твоя, Джек. — Отлично, — сказал Джек. — Ты и правда отплатила мне, Рози, а? Что, черт побери, мне делать с душой? А как ты избавилась от своей? Если я умру, пока эта штука на свободе, для меня не будет возврата. — Не знаю, что тебе сказать, — ответила она. — Я думала, так будет правильно… когда пошла искать ее и нашла… принести и отдать тебе. — Зачем? — Давным-давно я сказала тебе, что барон был всегда добрым к старушке Рози. Когда ты захватил его земли, то повесил его за ноги и вспорол ему живот. Я плакала, Джек. Он — единственный, кто за долгое время по-хорошему ко мне отнесся. Мне много приходилось слышать о твоих делах, и ничего хорошего я не слыхала. Теперь, с Силой, которой ты владеешь, так легко многим причинить зло — что ты и делал. Я подумала, что если я отыщу твою душу, она, может быть, смягчит твои намерения. — Розали, Розали, — вздохнул он. — Ты дура. Ты хотела, как лучше, но ты дура. — Может, и так, — ответила она, стискивая руки и оглядываясь на душу, которая стояла, уставившись на них. — Душа, — сказал Джек, снова поворачиваясь к ней, — ты слышала. У тебя есть предложения? — У меня только одно желание. — Какое? — Соединиться с тобой. Пройти с тобой по жизни, заботясь о тебе, предостерегая тебя и… — Погоди минутку, — сказал Джек, понимая руку, — Я что для этого нужно? — Твое согласие. Джек улыбнулся. Он закурил сигарету. Руки у него слегка дрожали. — А если бы я не дал своего согласия? — спросил он. — Тогда я стала бы бродячей. Я бы следовала за тобой в отдалении, не в состоянии поддержать тебя и предостеречь, не в состоянии… — Класс, — сказал Джек. — Я не даю своего согласия. Пошла вон. — Ты шутишь? Так с душой не обращаются, это черт знает что. Я тут жду, чтоб поддержать и предостеречь тебя, а ты вышвыриваешь меня пинком. Что скажут люди? «Вон идет душа Джека», — скажут они, — «бедняжка. Общается с духами и низшими астралами, и…» — Выметайся, — сказал Джек. — Обойдусь без тебя. Знаю я вас, подлых ублюдков. Вы заставляете людей меняться. Ну, а я меняться не желаю. Я и так счастлив. Ты — ошибка. Убирайся обратно в Навозные Ямы. Иди, куда хочешь. Делай, что хочешь, только уйди. Оставь меня в покое. — Ты это серьезно? — Точно. Я даже дам тебе новенький красивенький кристалл, если тебе больше нравится сидеть скрючившись в чем-то подобном. — Для этого слишком поздно. — Ну, это лучшее, что я могу тебе предложить. — Если ты не хочешь соединиться со мной, пожалуйста, не вышвыривай меня, как какую-то бродяжку. Позволь мне остаться здесь, с тобой. Может, так я смогу давать тебе советы, поддерживать и предостерегать тебя, а тогда ты поймешь, как я нужна, и переменишь свое решение. — Катись! — А что, если я откажусь уйти? Что, если я просто усилю свое внимание к тебе? — Тогда, — сказал Джек, — я напущу на тебя самые разрушительные силы Ключа, те, которые я никогда не использовал раньше. — Ты уничтожишь собственную душу? — Ты права, черт побери! Убирайся! Тогда она повернулась к стене и исчезла. — С душами покончено, хватит, — сказал Джек, — Теперь мы подберем тебе покои и несколько слуг. Мы проследим, чтобы подготовились к торжеству. — Нет, — сказала Розали. — Я хотела увидеться с тобой. Что ж, вот мы и повидались. Я хотела принести тебе кое-что — и принесла. Вот и все. Она стала подниматься. — Погоди, — сказал Джек. — Куда ты пойдешь? — Подошло к концу мое время быть Ведуньей Западных Границ, и я возвращаюсь на дорогу у моря, в таверну «У Огненного Пестика». Может случиться так, что я найду какую-нибудь молодую шлюшку, из таверны, чтобы она ухаживала за мной, когда я ослабею. За это я обучу ее Искусству. — По крайней мере, побудь здесь хоть немного, — сказал он. — Отдохни, поешь… — Нет. Мне не нравится здесь. — Если ты твердо решила уйти, позволь, я облегчу тебе путь. Тебе не придется идти пешком. — Нет. Спасибо. — Могу я дать тебе денег? — Меня могут ограбить. — Я пошлю эскорт. — Я хочу путешествовать одна. — Хорошо, Розали. Он смотрел, как она уходит, а потом подошел к очагу и развел маленький огонь. Джек работал над своей «Оценкой», становясь в ней все более выдающейся фигурой, и укрепил свое правление в царстве ночи. За это время он повидал свои бесчисленные изваяния, воздвигнутые по стране. Он слышал, как его имя слетало с уст менестрелей и поэтов, но не в старых стихах и песнях о его мошенничествах, а в рассказах о его мудрости и могуществе. Четырежды он позволял Повелителю Нетопырей, Смейджу, Квазеру, барону и Блайту пройти часть пути из Глива, и только потом отправлял их назад каждый раз другим способом. Он решил исчерпать до конца их жизни и таким образом избавиться от них навсегда. На празднестве, устроенном Джеком в честь возвращения ее отца, Ивен плясала и смеялась. Его запястья были еще перевязаны, но он произнес тост и пил вино из погребов, которые некогда были его собственными. — За леди и лорда из Шедоу-Гард, — сказал он. — Пусть их власть и счастье длятся, пока над нами царствует ночь. Потом Полковник, Ни Разу Не Принявший Смерть От Чужой Руки, большими глотками выпил вино, и они веселились. На вершине Паникуса Утренняя Звезда — часть Паникуса — смотрел на восток. Душа блуждала в ночи, изрыгая проклятия. Жирный дракон, пыхтя, нес овцу в свое далекое логово. В сумеречном болоте зверю снилась кровь. Потом настали времена, когда Договор и впрямь был нарушен. Делалось все холоднее, и Джек сверился с Книгой. Он отыскал имена тех, чья очередь была нести службу. Он ждал и смотрел, но ничего не происходило. Наконец он собрал у себя этих лордов тьмы. — Друзья, — сказал он, — пришла ваша очередь нести службу у Щита. Почему вы не делаете этого? — Сэр, — сказал лорд Элридж, — мы пришли к соглашению отказаться от этой обязанности. — Почему? — Вы сами нарушили Договор, — сказал тот. — Если нельзя, чтобы все в мире шло по-прежнему, то мы хотели бы оставить все так, как есть. Так сказать, на пути к разрушению. Убейте нас, если желаете, но мы и пальцем не пошевельнем. Если вы такой могущественный волшебник, отправляйтесь к Щиту сами. Убейте нас и смотрите, как мы будем умирать. — Ты слышал, о чем он просит, — сказал Джек слуге. — Проследи, чтобы их убили. — Но, сэр… — Делай, что я сказал. — Есть. — Я сам посмотрю за Щитом. И их схватили и убили. А Джек двинулся вперед. На вершине ближайшей горы он обдумал эту проблему. Он ощущал холод и раскрыл свое существо. И обнаружил в Щите трещину. Потом Джек принялся набрасывать чертежи. Он выцарапывал их кончиком меча на камне. Пока он делал это, они тлели, а потом засветились. Джек произнес слова Ключа. — Э-э… здравствуй. Он резко обернулся, занеся меч. — Это только я. Он опустил меч. Налетали порывы ледяного ветра. — Что тебе нужно, душа? — Мне было интересно, что ты делаешь. Знаешь, я иногда следую за тобой. — Знаю. Мне это не нравится. Джек снова вернулся к чертежу. — Ты объяснишь мне? — Ладно, — сказал он. — Если ты после этого перестанешь тут ныть… — Я — пропащая душа. Мы как раз всегда ноем. — Тогда скули, сколько угодно. Мне все равно. — Но то, чем ты занят… — Я собираюсь отремонтировать Щит. Мне кажется, я разработал заклинания… — Не думаю, что ты сумеешь. — Что ты хочешь этим сказать? — Я не думаю, что это можно сделать в одиночку. — Посмотрим. — Я могу помочь? — Нет! Он вернулся к чертежу, еще поработал над ним мечом и продолжил заклинания. Мимо проносились ветры, а огни начали струиться. — Теперь я должен идти, — сказал Джек. — Держись от меня подальше, душа. — Ладно. Я просто хочу соединиться с тобой. — Может быть, когда-нибудь, когда мне станет скучно жить. Но не сейчас. — Ты хочешь сказать, есть надежда? — Возможно. Как бы то ни было — не сейчас. Потом Джек распрямился и рассмотрел дело рук своих. — Что, не выходит? — Заткнись. — Не получилось. — Заткнись. — Ты хочешь со мной соединиться? — Нет! — Может, я могла бы помочь. — Попробуй — в аду. — Я только спросила… — Оставь меня в покое. — А что ты теперь будешь делать? — Уйди! Он поднял руки и швырнул в нее Силу. Не получилось. — Я не могу, — сказал он. — Я знала это. А знаешь ты теперь, что делать? — Я думаю. — Я знаю, что делать. — Что? — Сходи к своему другу, Утренней Звезде, он много чего знает. Думаю, он мог бы дать тебе совет. Джек опустил голову и уставился на тлеющий чертеж. Ветер был холодным. — Может быть, ты права, — сказал он. — Я уверена в этом. Джек закутался в плащ. — Пойду, прогуляюсь по тени, — сказал он. И он шел среди теней, пока не достиг нужного места. Там он начал взбираться наверх. Достигнув вершины, он подошел к Утренней Звезде и сказал: — Я здесь. — Я знаю. — И ты знаешь, чего я хочу? — Да. — А получится это? — Это не так уж невозможно. — Что я должен делать? — Это будет нелегко. — Так я и думал. Расскажи. Утренняя Звезда слегка подвинул свое огромное тело. А потом рассказал. — Не знаю, сумею ли я, — сказал Джек. — Кто-то должен. — Ты больше никого не знаешь, с кем я мог бы встретиться? — Нет. — Можешь ты предсказать мне успех или провал? — Нет. Когда-то я говорил тебе про тени. — Припоминаю. На горе воцарилась тишина. — До свидания, Утренняя Звезда, — сказал Джек. — Спасибо. — Прощай, Джек. Повернувшись, Джек ушел в тень. Он вошел в огромный шурф, который вел к сердцу планеты. Местами на стенах тоннеля виднелись пятна света. Там он входил в тень и за короткое время продвигался на большие расстояния. Там, где тьма была абсолютной, он шел, как ходят все прочие. Кое-где попадались странно обставленные боковые галереи и темные дверные проемы. Джек не задерживался, чтобы их исследовать. Иногда, не часто до него доносился топот быстро бегущих когтистых лап и стук копыт. Один раз он прошел мимо открытой топки, в которой горели кости. Дважды он слышал крики, словно женщина мучилась от боли. Он не остановился, но вытащил меч из ножен. Джек миновал галерею, где на паутине толщиной с веревку сидел огромный паук. Паук зашевелился. Джек бросился бежать. Паук не стал гнаться за ним, но через какое-то время далеко позади Джек услышал смешок. Когда он остановился передохнуть, то увидел, что стены там были сырыми, в корке плесени. До него донесся звук, напоминающий шум реки вдалеке. Крошечные похожие на крабов существа разбегались от него, цепляясь за стены. Продолжая свой путь, Джек неожиданно натыкался на расселины и ямы, откуда поднимались едкие испарения. Иногда оттуда вырывались языки пламени. Только много времени спустя он подошел к мосту шириной всего в руку. Джек взглянул на бездну, через которую был переброшен мост, но кроме черноты ничего не увидел. Он подумал и, осторожно балансируя, не торопясь пошел вперед. Когда его нога коснулась противоположного берега, он вздохнул, но оглядываться не стал. Теперь стены тоннеля расступились и исчезли, а потолок стал таким высоким, что не был виден. Вокруг него двигались темные массы разной плотности, и, хотя Джек в любой момент мог создать огонь, чтобы осветить дорогу, он боялся сделать это. Огонь мог бы привлечь то, что двигалось мимо, что бы это ни было. Можно было создать и яркий свет, но только ненадолго — он исчез бы в тот момент, когда Джек вошел бы в мир созданных им теней, и он опять остался бы в темноте. Одно время Джек боялся, что забрел в огромную пещеру и там сбился с пути, но перед ним появилась белая полоска. Он стал смотреть на нее и продолжил свой путь. Когда много позже он приблизился к ней, то увидел, что это был большой черный водоем, над которым, как рыбья чешуя блестели огни. Это отражался слабый свет, который источала плесень, сплошь покрывавшая стены и потолок пещеры. Когда Джек обходил вокруг бассейна, направляясь туда, где на другом берегу тьма была гуще, в воде раздался плеск. Джек обернулся, и в его руке уже был меч. Теперь, когда его обнаружили, он произнес несколько слов — и над бассейном вспыхнул свет. В его сторону по воле стремительно двигалась рябь, словно под поверхностью двигалось что-то очень крупное. Потом по обеим сторонам выросли черные когтистые щупальца, с которых капало, и потянулись к Джеку. Он прищурился против созданного им же света и занес меч, готовясь нанести удар обеими руками. Джек произнес самое короткое из известных ему заклинаний, чтобы исполниться меткости и силы. Потом, как только ближайшее щупальце оказалось в пределах досягаемости удара, он размахнулся и перерубил его. Оно упало возле его левой ноги и, все еще извиваясь, ударило Джека и сбило с ног. Но он счел, что ему повезло. Потому что когда он упал, второе щупальце рассекло воздух там, где минуту назад находились его голова и плечи. Потом над водой с шумом появилась круглая голова около трех футов в диаметре, с пустыми глазами, увенчанная массой извивающихся отростков толщиной с большой палец Джека. В нижней части головы появилось большое отверстие, и существо двинулось к Джеку. Он, не вставая, взмахнул мечом и, сжав его обеими руками, направил прямо на этого зверя. При этом он повторял слова Ключа так быстро, как только мог их выговорить. Лезвие меча засветилось, раздался звук, напоминающий фырканье, и с кончика меча заструился огненный поток. Джек медленно описывал мечом круг. Скоро он почуял запах горелого мяса. Но существо продолжало приближаться, пока Джек не увидел множество белых зубов. Неповрежденное щупальце и обрубок второго дико извивались, нанося удары в опасной близости. Зверь издавал шипящие звуки и плевался. В этот момент Джек поднял меч так, чтобы пламя попало на извивающиеся отростки на голове. Издав звук, очень похожий на всхлип, существо кинулось обратно в воду. Джека окатило волной, которую подняла эта туша. Но прежде чем та обрушилась на него, а чудовище исчезло в глубине, Джек увидал спину зверя и содрогнулся — но не от холодной воды. Потом он поднялся, окунул меч в воду и повторил заклинание, чтобы в тысячу раз усилить мощь, вложенную в оружие. При этом меч в его руках завибрировал так, что Джек с трудом его удерживал. Но он пересилил себя и стоял так, в сиянии света, а перед ним лежало замершее щупальце. Чем больше пугала его набранная им сила, тем дольше, казалось ему, он там стоял. Внезапно по всему телу выступил пот, одев его словно еще одна теплая одежда. Потом с шипением, почти визгом, всколыхнув воду в центре водоема, наполовину вынырнул зверь. Когда он снова исчез под водой, Джек не пошевелился. Он продолжал держать меч, пока вода не закипела. Зверь больше не появлялся. Джек не ел, пока не обошел вокруг водоема и не попал в дальний туннель. Он знал, что не осмелится уснуть. Подкрепив свои силы наркотиком, Джек пошел дальше. Добравшись до места, где горели огни, Джек был атакован двумя косматыми человеко-зверями. Но он отступил в тень и дразнил их, пока они пытались добраться до него. Однако, не желая тратить время на пытки и убийство, он отказался от этого удовольствия и заставил тени перенести его как можно дальше. Освещенное огнями место осталось позади, а чуть позже, на его дальнем краю, Джек понял, что приближается к своей цели. Там он приготовился миновать следующее опасное место, через которое должен был пройти. Шел он долго, а потом начал различать запахи, напомнившие ему Навозные Ямы Глива и нечто, еще более грязное. Он знал, что вскоре опять сможет видеть, хотя света не будет, а значит, не будет и теней, в которых он мог бы исчезнуть. Джек повторил все необходимое. Запахи усиливались, и под конец Джеку пришлось бороться со своим желудком, чтобы заставить его удержать то, что он съел. Потом он постепенно стал видеть — не так, как всегда. Он увидел сырой скалистый ландшафт, над которым, казалось, была разлита скорбь. Место было тихим, в воздухе между скал медленно клубился туман, над неподвижной водой в лужах висели слабые испарения, а невысоко над головой они соединялись с туманом и запахами, чтобы время от времени проливаться дождем, перераспределяя по земле грязь. Кроме этого, ничего не было видно, а озноб пробирал до костей. Джек шел так быстро, как только смел. Не успел он отойти далеко, как слева от себя уловил еле заметное движение. Он увидел, как из одной из обычно неподвижных луж выпрыгнуло крошечное темное создание, покрытое лохматой шерстью. Оно у селось и не мигая уставилось на Джека. Обнажив меч, Джек легонько тронул существо кончиком лезвия и быстро отступил на шаг, ожидая, что же произойдет. Существо начало преображаться, а воздух словно взорвался. Теперь оно возвышалось над Джеком на черных кривых ногах. Лица у него не было. Оно казалось плоским и было словно нарисовано чернейшими чернилами. То, на что оно опиралось, не было ступнями ног. Дергая хвостом, оно заговорило. — Назови свое имя, идущий по дороге, — раздался голос, звучавший подобно серебряным колокольчикам Крелла. — Никто не услышит моего имени, пока не назовется сам, — сказал Джек. Рогатый силуэт испустил тихий смешок. Потом существо сказало: — Ну-ну! Мне не терпится услышать твое имя. — Ну, ладно, — сказал Джек и назвался. Существо упало перед ним на колени. — Господин, — сказало оно. — Да, — ответил Джек. — Меня зовут именно так. Теперь ты во всем должен повиноваться мне. — Слушаюсь. — Именем, которое я назвал, приказываю тебе: отнеси меня на спине к самой дальней границе твоих владений. Спускайся, пока не доберешься до того места, дальше которого нет хода ни тебе, ни тебе подобным. И да не предашь ты меня никому из своих товарищей и сородичей. — Я сделаю, как ты велишь. — Да. — Повтори мне это еще раз, как заклятие. Джек так и сделал. — Теперь пригнись пониже, чтобы я мог оседлать тебя. Ты станешь моим скакуном. Джек взобрался на спину существа, потянулся вперед и ухватился за рога. — Ну! — сказал он, и тот поднялся и тронулся в путь. Раздавался стук копыт и что-то похожее на звон колоколов. Джек заметил, что шкура существа напоминала очень мягкую ткань. Шаг убыстрился. Когда бы Джек ни пытался остановить на чем-нибудь взгляд, то видел размытый пейзаж.

…А потом наступила тишина. Он понял, что в черноте вокруг него что-то движется. Его лицо с регулярностью бьющегося сердца овевали ветры. Потом он понял, что они налетали сверху, гонимые над вредоносной землей большими черными крыльями. Путешествие было долгим. Джек сморщил нос, потому что вонь, исходившая от зверя, была сильнее, чем запах окружающего ландшафта. Они двигались очень быстро, но он успевал заметить возникавшие время от времени в верхних слоях атмосферы знакомые темные силуэты. Несмотря на скорость, путешествие казалось бесконечным. Джек начал ощущать, что его силы иссякают, потому что его ладони болели сейчас даже сильнее, чем тогда, когда он вскипятил черный водоем. Он боялся уснуть, потому что хватка могла ослабеть. И, чтобы отогнать сон, Джек принялся размышлять о самых разных вещах. Странно, подумал он, что мой злейший враг оказал мне величайшую в жизни услугу. Если бы Повелитель Нетопырей не указал мне путь, я бы никогда не отыскал Силу, которой теперь владею. Силу, сделавшую меня правителем. Силу, позволившую мне отомстить сполна и получить Ивен… Ивен… Я все еще не совсем доволен тем, каким образом удерживаю тебя. И все же… Есть ли иной путь? Ты заслужила то, что я сделал. А разве любовь сама по себе — не заклятие? Один любит, другой позволяет себя любить, и тот, кто влюблен, принужден исполнять требования другого. Конечно. Это то же самое.

…А потом он подумал о ее отце, Полковнике, и о Квазере, Смейдже, Блайте, Бенони и бароне. Все они уже заплатили ему, все. Он подумал о Розали, старушке Рози и подивился — жива ли еще она. Он решил как-нибудь справиться о ней в таверне «Под Знаком Огненного Пестика», на дороге вдоль океанского побережья. Боршин. Джек задумался, сумело ли каким-то образом выжить это изуродованное существо и продолжает ли оно где-то разыскивать его след, подгоняемое единственным жгучим желанием, живущим в искореженном теле. Боршин действительно был последним оружием Повелителя Нетопырей, его последней надеждой, на отмщение. Эта мысль, как взрыв стручка ГЕБЛИНКИ, заставила Джека вспомнить то, к чему он давно не возвращался: компьютеры, Дагаут и ту девушку… как ее звали?.. Клэр! Он улыбнулся тому, что вспомнил ее имя, хотя ее лицо от него ускользало. А потом еще и Квилиэн. Джек знал, что ему никогда не забыть лица Квилиэна. Как же Джек его ненавидел? Он хихикнул, вспомнив, что оставил того в лапах обезумевшего от боли Боршина, который, несомненно, принял Квилиэна за него самого. Он припомнил свою безумную поездку по стране, как он ехал, спасаясь от света, стремясь в царство тьмы, не зная, действительно ли те распечатки, которые он везет, содержат в себе Потерянный Ключ, Кольвинию. Ему вспомнилось, как у него захватило дух, когда он это проверил. Хотя больше он не возвращался на дневную сторону, Джек ощутил странную ностальгию по дням в университете. Может быть, это от того, что сейчас я рассматриваю их как сторонний наблюдатель, подумал он, а тогда я сам был частью всего этого.

…И все время его мысли возвращались к возвышающейся подобно башне фигуре Утренней Звезды на вершине горы Паникус. Джек припомнил все, что делал, начиная с Адских Игр до нынешнего положения дел; с того, откуда все это началось, до этого момента его теперешнего путешествия.

…И все время его мысли возвращались к Утренней Звезде на вершине Паникуса, единственному другу Джека. Почему они сдружились? Что у них было общего? Джек ничего не мог придумать. Но все равно он чувствовал, что это загадочное создание его привлекает — чего он никогда не испытывал ни к какому другому существу. К тому же он чувствовал, что по какой-то непонятной причине Утренняя Звезда тоже к нему неравнодушен.

…Ведь это Утренняя Звезда посоветовал ему отправиться в это путешествие, потому что оно — единственный способ довести до конца то, что должно быть сделано… Потом Джек задумался об условиях, господствовавших в царстве тьмы, и понял, что он, Джек, не просто был единственным, кто способен на такое путешествие, но и большей частью нес ответственность за то положение дел, которое сделало это путешествие необходимым. Тем не менее руководило им не чувство долга или ответственности. Скорее это был инстинкт самосохранения. Если царство тьмы погибнет, заледенев в Вечной Зиме, Джек погибнет вместе с ним и уже не воскреснет.

…И все время его мысли возвращались к Утренней Звезде, подобно башне возвышающейся на вершине Паникуса. Тут он вздрогнул и чуть не выпустил рога жуткого существа, которое его несло. Сходство! Сходство. Но нет, подумал он. Эта тварь — карлик по сравнению с Утренней Звездой, который подобно башне подпирает небо. Эта тварь прячет лицо, а черты Утренней Звезды полны благородства. Эта скотина воняет, а от Утренней Звезды пахнет свежим ветром и горными дождями. Утренняя Звезда мудрый и добрый, а эта тварь — злобная и тупая. По чистой случайности оба они имеют рога и крылья. Эту тварь можно подчинить заклятию, а кто может подчинить себе Утреннюю Звезду? А правда, кто? — подумал Джек. — Разве он не заколдован, так же, как эта тварь заколдована мной, хотя и по-другому? Но это было бы под силу только богам…

…И он обдумал эту идею и отбросил ее. Неважно, решил он наконец. Он — мой друг. Я могу спросить этого демона, не знакомы ли они, но его ответ ничего не изменит. Утренняя Звезда — мой друг. Потом мир вокруг Джека стал темнеть, и он ухватился покрепче, испугавшись, что слабеет. Но чем ниже они спускались, чем темнее становилось, тем понятнее было, что они приближаются к границе. Наконец существо, которое несло его, пропело приятным голосом: — Только до этих пределов могу я донести тебя, господин, но не далее. Черный камень перед тобой отмечает границу царства видимой тьмы. Пересечь ее я не смею. Джек прошел мимо черного валуна. Тьма позади камня была абсолютной. Обернувшись, он сказал: — Ну, хорошо. Я освобождаю тебя от служения мне. Приказываю тебе только: если нам придется встретиться еще, ты не попытаешься причинить мне вред и будешь повиноваться моей воле так же, как в этот раз. Теперь приказываю тебе уйти. Иди! Я посылаю тебя вперед! И Джек пошел от границы, зная, что близок к цели. Он узнавал это по слабому дрожанию земли под ногами, по едва уловимой вибрации воздуха, словно вдалеке гудели машины. Он шел вперед, размышляя о своей задаче. Вскоре волшебство потеряет силу, даже Ключ станет бесполезным. Но черное пространство, которое сейчас пересекал Джек, должно было быть свободным от зла. Это просто чернота, простирающаяся до нужного ему места. Джек создал небольшой мигающий огонек, чтобы освещать себе дорогу под ногами. Выбирать направление было не нужно: достаточно было просто идти на звук и ощущать как он усиливается.

…И по мере того, как звук усиливался, способность Джека создавать путеводный огонь слабела, пока, наконец, не исчезла. Из-за этого он стал двигаться осторожно, не слишком сожалея об исчезнувшем огоньке, потому что теперь вдалеке видна была светящаяся точка.

11

Пятнышко света росло, а гудение и вибрация усиливались. Наконец, света стало достаточно, чтобы Джек мог разглядеть дорогу. Через некоторое время свет стал настолько ярким, что Джек выругался — он забыл захватить свои старые темные очки. Яркий свет превратился в светящийся квадрат. Лежа на животе, Джек долго смотрел на него, давая глазам возможность приспособиться. По дороге он не один раз повторил это, испытывая боль. Почва под ногами стала ровной, воздух — холодным, но приятным, лишенным тех запахов, которые преобладали там, откуда Джек недавно ушел. Он шел, пока оно не оказалось прямо под ним. Там не было ничего, кроме света. Это был гигантский выход куда-то — но все, что Джек сумел разглядеть, это желто-белое сияние. Он услышал гудение, звяканье и скрежет, словно там работало множество машин.

…Или Великая Машина. Джек опять лег ничком. Он пополз вперед через этот выход. Он лежал на карнизе и на миг его разум отказался вобрать в себя то, что было внизу. Там было столько механизмов, что потребовалось бы бог знает сколько времени, чтобы все их пересчитать. Некоторые крутились медленно, некоторые — быстро, большие поворачивались к маленьким. Там были кулачки, рычаги управления, рукоятки и маятники. Некоторые маятники были больше Джека раз в двадцать и ходили медленно, тяжеловесно. Там были штуки, которые штопором ввинчивались в цилиндры и выползали наружу из черных металлических пазов. Там были конденсаторы, трансформаторы и выпрямители. Там были огромные корпуса из вороненого металла, на которых располагались циферблаты, выключатели, кнопки и множество разноцветных, все время мигавших лампочек. Слышался непрерывный шум, гудели генераторы, спрятанные еще ниже… или, может быть, это было что-то другое, черпавшее мощность прямо из планеты, от ее тепла, гравитационного поля и определенных скрытых напряжений… Все это гудело в ушах у Джека, словно рой насекомых. Повсюду резко пахло озоном. Стены огромного котлована, в котором все это располагалось, источали яркий свет. Целая батарея вагонеток двигалась по рельсам через весь комплекс, иногда останавливаясь, чтобы выгрузить смазку в разных точках. Там были силовые кабели, похожие на змей, которые пронизывали Машину в разных направлениях — но это ничего не говорило Джеку. Там были крохотные коробочки со стеклянными окошечками, связанные с прочими тонкими проводами, а в них — такие мельчайшие детали, что Джек со своего места не мог различить их очертаний. Там было никак не меньше сотни механизмов, напоминавших лифты. Они все время то ныряли в глубину, то исчезали наверху. На разных уровнях они останавливались, чтобы вытолкнуть из себя в Машину какие-то механизмы. На дальней стороне светились широкие красные полосы. Они мигали. Разум Джека не мог вместить все то, что он увидел, почувствовал, услышал и обонял, хотя Джек понимал, что с этим придется как-то разбираться, и поэтому искал ту часть этой массивной структуры, ту оптимальную точку воздействия, которая уничтожила бы машину. Он обнаружил, что на стенах висели инструменты титанических размеров инструменты, пользоваться которыми для обслуживания этой машины могли бы только великаны. Там были гаечные ключи, плоскогубцы, отвертки, рычаги. Джек знал, что среди них есть нужная ему штука, которая, если правильно ее использовать, сможет сломать Великую Машину. Он еще прополз вперед и продолжал глазеть. Зрелище было великолепным — ничего подобного прежде не бывало и никогда больше не будет. Джек посмотрел вниз и увидел далеко справа от себя металлическую лестницу. Он пошел к ней. Карниз сузился, но Джеку удалось добраться до верхней ступеньки. С нее он рывком перемахнул туда, куда ему было нужно, и занял нужное положение. Он начал долгий спуск. Не успел он добраться до дна котлована, как услышал шаги. Они были еде различимы среди шумов от работающих машин, но он расслышал их и отступил в тень. Тень, хотя и не имела своих обычных свойств, скрыла его. Там, неподалеку от лестницы, рядом с каким-то генератором, Джек выжидал, обдумывая свой следующий шаг. Показался низенький седой человек. Джек рассматривал его. Тот остановился, нашел канистру с маслом и стал закапывать смазку в разные механизмы. Джек наблюдал, как человечек ходит по Машине, отыскивая клапаны и отверстия, и заливает в них масло. — Здравствуйте, — сказал он, когда человечек проходил мимо него. — Что… Кто вы такой? — Я — человек, который пришел к вам. — Зачем? — Я пришел кое-что у вас спросить. — Приятно слышать. Я готов вам отвечать. Что вы хотели бы знать? — Меня интересует, как устроена Машина. — Это очень сложно, — ответил тот. — Еще бы. А нельзя ли поподробнее? — Да, — ответил его собеседник и ошеломил Джека объяснениями. Джек кивал, чувствуя, как его руки напрягаются. — Понимаете? — Да. — А в чем дело? — По-моему, вы собираетесь умереть, — сказал Джек. — Что… — Но Джек ударил его кулаком в левый висок. Он подошел к набору инструментов около Машины, поглядел на огромное количество оборудования. Джек выбрал тяжелый металлический брусок, назначения которого не понимал. Подняв его, он отыскал большой стеклянный корпус, о котором говорил старик. Внутри он увидел сотни крохотных деталек, вращавшихся с разной скоростью. Занеся брусок, Джек раздробил стекло и принялся уничтожать внутренний механизм. С каждым новым ударом, который он наносил, механизмы в очередной части Машины издавали протестующие звуки. За этим последовал пронзительный вой, резкий скрип и скрежет металла о металл. Потом раздался взрыв, и несколько частей Машины задымились. Раздалось прерывистое гудение и звяканье, словно рвалось или разбивалось что-то большое. Один из самых массивных механизмов заработал с перебоями, сбавил скорость, остановился и пошел снова, медленнее, чем раньше. Пока Джек крушил другие корпуса, емкости со смазкой наверху взбесились. Они метались туда-сюда, вываливая свое содержимое и возвращаясь к кранам на стенах за новыми порциями. Запахло горелой изоляцией. Раздались такие звуки, словно что-то лопалось. Пол затрясся, и несколько поршней вырвались на свободу. Теперь в дыму мелькали языки пламени. От едких испарений Джек чихал. Машина содрогнулась до основания, остановилась и снова заработала в бешеном темпе. Пока валы и оси лязгали, а механизмы метались, она тряслась. Машина принялась разрывать себя на части. У Джека от грохота заболели уши. Раскрутившись, он обрушил брусок на Машину и побежал в сторону лестницы. Когда он оглянулся, то увидел, что к машине мчатся огромные фигуры, наполовину скрытые дымом. Слишком поздно, знал Джек. Он взлетел по лестнице, добрался до карниза и помчался в темноту, из которой явился. Так началось уничтожение того мира, который был ему знаком. Обратный путь оказался в определенных отношениях опаснее спуска, потому что теперь земля дрожала, поднимая вековую пыль, стены трескались, обваливались куски свода. Два раза Джеку приходилось, кашляя, расчищать дорогу от мусора, прежде чем он смог пройти. Кроме того, те, кто населял это огромный тоннель, в панике бежали, с новоявленной жестокостью нападая друг на друга. Чтобы пройти там, Джек многих поубивал. Джек вышел из тоннеля и посмотрел на черную сферу высоко в небе. От нее все еще исходил холод, теперь даже больше, чем когда Джек только начинал свою миссию. Он осмотрел шар и отметил, что, похоже, тот слегка сместился из своего прежнего положения. Потом, дабы сдержать данное себе обещание, Джек поспешно воспользовался Ключом и перенесся на океанское побережье, к таверне «Под Знаком Огненного Пестика». Он зашел в эту сделанную из местного дерева гостиницу, тысячу раз чиненую и такую древнюю, что даже Джек с трудом припоминал, когда она появилась. Когда он спустился в центральный обеденный зал, земля дрогнула, а стены вокруг него затрещали. За этим последовала тишина. Потом стал слышен гул голосов, доносившийся от группы обедавших у огня. Джек подошел к ним. — Я ищу старуху по имени Розали, — сказал он. — Она живет здесь? Широкоплечий мужчина со светлой бородой и синевато-багровым шрамом на лбу поднял глаза от тарелки. — Ты кто такой? — спросил он. — Джек из Шедоу-Гард. Мужчина рассмотрел лицо и одежду Джека. Он широко раскрыл глаза, потом опустил их. — Я не знаю никакой Розали, сэр, — тихо сказал он. — А вы, ребята? Остальные пятеро обедавших сказали «нет», не глядя на Джека, и торопливо прибавили «сэр». — Кто хозяин гостиницы? — Его зовут Хэрик, сэр. — Где мне найти его? — Идите через ту дверь в конце зала, справа от вас, сэр. Джек повернулся и направился к двери. Проходя, он услышал, что в тени кто-то прошептал его имя. Он поднялся на два лестничных пролета и вошел в небольшую комнату, где, попивая вино, сидел толстый краснолицый мужчина в грязном фартуке. В свете желтой свечи, которая трещала на столе перед ним, его лицо казалось еще более грубым. Он медленно повернул голову и несколько минут пытался сфокусировать свой взгляд на Джеке. Потом он спросил: — Чего надо? — Меня зовут Джек, и я проделал долгий путь, чтобы попасть сюда, Хэрик, — ответил он. — Я ищу старуху, которая приходила, чтобы прожить здесь свои последние дни. Ее зовут Розали. Расскажи, что ты знаешь о ней. Хэрик наморщил лоб, опустил голову и прищурился. — Погоди-ка, — сказал он. — БЫЛА тут старая швабра… Да померла намедни. — О, — сказал Джек. — Тогда скажи мне, где вы ее похоронили, чтобы я мог сходить к ней на могилу. Хэрик фыркнул и большими глотками допил вино. Вытерев рот тыльной стороной кисти, он поднял руку и промокнул глаза рукавом. — Похоронили? — переспросил он. — Да кому она была нужна? Мы держали ее тут из жалости… и еще потому, что она кое-что смыслила в знахарстве. Челюсти Джека затвердели. — И что же вы с ней сделали? — спросил он. — Как это что? Бросили в океан. Правда, невелика это была пожива для рыб… Джек покинул «Огненный Пестик», а за его спиной, на побережье, пылала гостиница. Теперь он шел вдоль черной плоскости океана. Стоило задрожать земле или воде, и отражения звезд на его поверхности пускались в пляс. Воздух был очень холодным. Джек почувствовал, что сильно устал. Меч, висевший на перевязи, стал чуть ли не слишком тяжелым для него. Ему страшно хотелось завернуться в плащ и ненадолго прилечь. И выкурить сигарету. Он шел, словно сомнамбула, сапоги тонули в песке. Он снова пришел в себя только от шока, увидев, кто появился перед ним. Похоже, это был он сам. Тогда Джек потряс головой. — А, это ты, душа, — сказал он. Душа кивнула. — Вовсе ни к чему было разрушать гостиницу, — сказала она, — потому что скоро моря вырвутся на свободу и могучие волны омоют землю. Эта гостиница исчезла бы одной из первых. — Ты не права, — сказал Джек, зевая. — Причина была: моему сердцу это пошло на пользу… А как это ты узнаешь, как поведет себя море? — Я никогда не удаляюсь от тебя. Я была с тобой на вершине Паникуса, когда ты беседовал с могучим Утренней Звездой. Я спускалась с тобой в недра земли. Когда ты крушил Великую Машину, я стояла рядом. Я сопровождала тебя сюда. — Зачем? — Ты знаешь, чего я хочу. — …А я уже несколько раз давал тебе ответ. — Ты знаешь, что сейчас дело обстоит иначе, Джек. Своими действиями ты лишил себя большей части сил… может быть, всех. Может быть, ты уничтожил все свои жизни, кроме теперешней. Теперь я тебе нужна. Ты знаешь, что нужна. Джек уставился на океан и метавшиеся как светляки звезды. — Возможно, — сказал он. — Но еще нет. — Посмотри на восток, Джек. Посмотри на восток. Джек поднял глаза и повернул голову. — Это горит гостиница, — сказал он. — Значит, ты не увидишь, как мы соединимся? — Не сейчас. Но я и не прогоню тебя. Давай-ка теперь вернемся в Шедоу-Гард. — Отлично. Потом земля затряслась так, как до сих пор не содрогалась ни разу, и Джек пошатнулся. Когда почва снова успокоилась, он вытащил меч и принялся чертить на песке знаки. Джек начал заклинание. Когда он уже был близок к завершению, огромная волна накрыла его с головой и сбила с ног. Он почувствовал, что его выкинуло на площадку уровнем выше. Легкие горели без воздуха. Зная, что произойдет в следующий момент, Джек пытался последовать за волной еще дальше. Перед глазами Джека плавали огни, когда он, зарываясь в песок, пополз вперед. Таким образом он немного продвинулся вперед раньше, чем вода начала спадать. Джек боролся, а волны тащили его. Он цеплялся за песок, греб руками, дрыгал ногами, пытался ползти…

…А потом освободился. Он лежал, наполовину зарывшись лицом в холодный сырой песок, ногти были обломаны, в сапогах — полно воды. — Джек! Сюда! Скорее! Это звала душа Джека. Он лежал, хватая воздух, не в силах шевельнуться. — Джек, ты должен идти! Или немедленно прими меня! Скоро придет еще одна волна! Джек застонал. Он попытался встать, но неудачно. Потом, со стороны горящей гостиницы, которая озаряла весь берег бледным рыжеватым светом, раздался треск — это провалилась крыша и рухнула одна из стен. Стало темнее, и вокруг Джека заплясали тени. Чуть не плача, Джек вытягивал из них силу каждый раз, как тени падали на него. — Надо спешить, Джек! Она повернула обратно! Она идет! Он встал на колени, потом рывком поднялся. Шатаясь, он пошел вперед. Добравшись до площадки, расположенной повыше, он повернул вглубь берега. Душа ждала его впереди, и, заметив это, он пошел к ней. Позади усиливался шум воды. Он не оглядывался. Наконец он услышал, как волна обрушилась на берег, и ощутил водяную пыль. Только пыль. Он слабо улыбнулся душе. — Видишь? Мне, в общем-то, твои услуги не нужны, — сказал он. — Скоро понадобятся, — возвращая улыбку, сказала душа. Джек поискал на поясе кинжал, но океан забрал его себе вместе с плащом. Туда же отправился и его меч, который он держал в руке, когда обрушилась волна. — Стало быть, море ограбило вора. — Он хихикнул. — Это осложняет дело. Джек упал на колени и, морщась от боли, потому что ногти были сломаны, указательным пальцем еще раз начертил на песке знаки. Потом, не вставая, он произнес заклинание. Он стоял на коленях в большом зале у себя в Шедоу-Гард. Вокруг мигали факелы и огромные свечи. Джек очень долго не шевелился, позволяя теням омывать себя. Потом он встал и прислонился к стене. — Что теперь? — спросила его душа. — Может, вымоешься и отоспишься? Джек качнул головой. — Нет, — ответил он. — Я не рискну упустить момент своего величайшего триумфа… или, может статься, поражения. Я немного подожду тут, потом приму наркотик, чтобы оставаться сильным и быть начеку. Потом Джек перебрался в кабинет, где держал свои стимуляторы, отпер дверь, пробормотав заклинание, и приготовил себе снадобье. Занимаясь приготовлениями, он заметил, что у него дрожат руки. Прежде, чем выпить оранжевую жидкость, ему пришлось несколько раз сплюнуть, чтобы очистить рот от песка. Потом он запер кабинет и подошел к ближайшей скамье. — Ты давно не спал… А когда шел к Великой Машине, то принимал те же средства… — По-моему, я это чувствую даже сильнее, чем ты, — сказал Джек. — Тебе предстоит сильное напряжение. Джек не ответил. Немного погодя его затрясло. Он так ничего и не сказал. — На этот раз оно подействовало не сразу, а? — Заткнись! — сказал Джек. Потом он встал и повысил голос. — Стэб! Где ты, черт тебя возьми! Я вернулся домой! Почти сразу появился черный человечек. Он почти бежал. — Господин! Вы вернулись! Мы не знали… — Теперь знаете. Принесите мне ванну, чистую одежду, новый меч и поесть… да побольше! Я умираю с голоду! Ну, шевелись, задница! — Слушаюсь, сэр! И Стэб исчез. — Ты что, не чувствуешь себя в безопасности? Зачем тебе меч в твоей собственной крепости, Джек? Он обернулся, улыбаясь. — Есть особые случаи, душа. Если ты все время была рядом со мной, как ты говоришь, ты знаешь, что обычно в этих стенах я так не хожу. Зачем ты пытаешься вывести меня из терпения? — Тревожить время от времени — привилегия души, можно сказать, обязанность. — Оставь свои привилегии до лучших времен. — Но сейчас великолепный момент, Джек. Такого подходящего момента не было давным-давно. Ты что боишься, что если ты высвободишь свои силы, твои вассалы могут восстать на тебя? — Заткнись! — Ты, конечно, знаешь, что они зовут тебя Злым Джеком? Джек снова улыбнулся. — Нет, — сказал он. — Не выйдет. Я не позволю тебе разозлить меня и обманом впутать в какую-нибудь глупость… Да, я знаю, что за прозвище мне дали, хотя немногие называли меня так в лицо — и никто из них дважды. Ты что, не понимаешь, что, займи мое место кто-нибудь из моих вассалов, он вскоре заработал бы это же прозвище? — Да, понимаю. Потому что у них нет души. — Я не стану спорить с тобой, — сказал Джек. — Хотя я желал бы знать, почему никто ни разу не высказался по поводу твоего присутствия? — Меня видишь только ты — и то только тогда, когда я хочу этого. — Отлично! — сказал Джек. — Почему бы тебе не стать сейчас невидимой и для меня! И не мешать мне вымыться и поесть. — Извини. Я не совсем готова. Джек пожал плечами и повернулся к ней спиной. Через некоторое время принесли наполненную водой ванну. Когда земля дрогнула так, что по стене пробежала похожая на черную молнию трещина, часть воды разлилась. Две свечи опрокинулись и сломались. Из потолка вывалился камень и упал в соседнем покое, но никто не пострадал. Не успел Джек до конца раздеться, как принесли новый меч. Он бросил раздеваться и опробовал его. Он кивнул. Он еще не закончил мыться, а рядом уже поставили стол. К тому времени, как он вытерся, оделся и взял меч, на столе появились прибор и еда. Джек ел медленно, смакую каждый кусок. Съел он неимоверно много. Потом он встал из-за стола и вернулся в кабинет, где держал сигареты. Оттуда он прошел в основание своей любимой башни и поднялся по лестнице. С вершины башни он, покуривая, принялся рассматривать черную сферу. Да, с тех пор, как он выдел ее, она заметно сместилась. Джек выпустил дым в сторону сферы. Он ощущал восторг от того, что сделал — может быть, из-за того, что принял наркотик. Будь что будет, он — хозяин и творец нового положения вещей. — Ты сейчас испытываешь сожаления, Джек? — спросила его душа. — Нет, — сказал Джек. — Это нужно было сделать. — Но тебе ЖАЛЬ, что это пришлось сделать? — Нет, — сказал Джек. — Зачем ты спалил гостиницу «Под Знаком Огненного Пестика»? — Чтобы отомстить за то, как там обходились с Розали. — А что ты чувствовал, когда потом шел по берегу? — Не знаю. — Только голод и усталость? Или что-то еще? — Печаль. Сожаления. — А часто с тобой бывает такое? — Нет. — Хочешь узнать, почему с недавних пор ты стал чаще испытывать подобные чувства? — Скажи, если знаешь. — Потому что я рядом. У тебя есть душа, душа, которую ты освободил. Я всегда неподалеку от тебя. Ты начал ощущать мое влияние. Так ли уж это плохо? — Спросишь в другой раз, — сказал Джек. — Я пришел посмотреть, как обстоят дела, а не болтать.

…И слова его достигли ушей того, кто его разыскивал, когда дальняя гора стряхнула свою вершину, изрыгнула в воздух огонь и пепел и снова затихла.

12

Джек слушал грохот дробящихся камней и наблюдал, как черная точка падает. Он слышал стоны, шедшие из сердца земли. Он видел, как ее пересекали огненные линии. Его ноздрей коснулись едкие запахи подземного мира. Пепел роился в холодном воздухе, поднимаясь и опускаясь, как нетопыри его предшественника. Раньше перемещений звезд в небе по чьему-то приказу не бывало. Вдали от стен стояли семь гор с вершинами, похожими на факелы, и он припомнил тот день, когда заставил одну из них двигаться. Небо постоянно прочерчивало скопление метеоритов, напоминая Джеку, как выглядело небо в день его последнего воскрешения. Иногда облака пара и струйки дыма затемняли созвездия. Земля дрожала не переставая, а далеко внизу Шедоу-Гард дрожал на своем фундаменте. Джек не боялся, что башня упадет, потому что так любил этот замок, что наложил на него сильное заклятие и знал, что пока он обладает Силой, Шедоу-Гард устоит. Рядом с ним молча стояла его душа. Он снова закурил и стал рассматривать склон горы невдалеке. Медленно наползли тучи. Они собирались вдали, где начиналась гроза. Подобно многоногим насекомым с огненными лапками, тучи перепрыгивали с горы на гору. На севере небо от них пылало, их пробивали метеориты, а атакуемая земля плевала в них. Позже Джек сумел расслышать ворчание, означавшее начало столкновения. Еще чуть позже он заметил, что грозовой фронт движется в его сторону. Когда буря была почти над его головой, Джек улыбнулся и вытащил меч. — Ну, душа, — сказал он, — теперь посмотрим, какова моя Сила. С этими словами он начертил на камне узор и начал говорить. Молния и гром разделились, обтекая подобно огненной реке Шедоу-Гард с двух сторон, не затрагивая его. — Отлично. — Спасибо. Теперь они были словно бы в конверте: внизу горела и содрогалась земля, над головой бесновалась буря, небо было исполосовано падающими звездами. — Ну, теперь ты можешь мне сказать? — Могу. Теперь можно сказать уже о многом, правда? — сказал Джек. Душа не ответила. Услышав шаги, он обернулся к лестнице. — Это, должно быть, Ивен, — сказал он. — Она боится грозы и всегда приходит ко мне. Из двери на лестницу появилась Ивен, увидела Джека и кинулась к нему. Она ни слова не сказала. Джек обнял ее одной рукой и завернул в плащ. Она дрожала. — Ты не сожалеешь о том, что сделал с ней? — Отчасти, — сказал Джек. — Так почему бы тебе не исправить дело? — Нет. — Потому что, вспомнив, она возненавидит тебя? Джек молчал. — Она не может меня услышать. Если я спрашиваю, можешь отвечать коротко. Она подумает, что просто что-то бормочешь… Или это больше, чем ненависть? — Да. Оба помолчали. — Ты боишься, что, вспомнив, она сойдет с ума? — Да. — Значит, ты более чувствителен и эмоционален, чем был когда-то. Даже больше, чем я подозревала. Джек молчал. Над ними все еще гремел гром, сверкали молнии, и Ивен, наконец, повернула голову, заглянула Джеку в лицо и сказала: — Тут, наверху, ужасно. Не сойти ли нам вниз, милый? — Нет. Можешь спуститься, если хочешь. Но я должен остаться. — Тогда я остаюсь с тобой. Медленно, очень медленно, гроза стала уходить, затихла, прошла. Джек увидел, что горы еще пылают, а разорванная земля сама изрыгает языки пламени. Обернувшись, он увидел, что в воздухе кружится что-то белое, и понял наконец, что это не дым, а снег. Но снег шел далеко на востоке. Джек внезапно почувствовал, что ничего не выйдет — опустошение было слишком полным. Но теперь делать было нечего, оставалось только смотреть. — Ивен… — Да, господин. — Я хочу кое-что сказать. — Что, любимый? — Я… Нет, ничего! А душа Джека подошла поближе и встала прямо у него за спиной. В нем поднималось странное чувство, и он не выдержал. Снова повернувшись к ней, он сказал: — Мне очень жал. Прости. — За что, милый? — Сейчас я не могу объяснить, но может наступить время, когда ты вспомнишь, что я сказал. Она, озадаченная, сказала: — Надеюсь, что такое время не придет никогда, Джек. Я всегда была с тобой счастлива. Он отвернулся и стал смотреть на восток. На миг он перестал дышать и всем телом ощутил биение сердца. Оно шло по следу сквозь пыль, шум, холод. Пылающий огонь, дрожащая земля, гроза для него ничего не значили, потому что это существо не знало страха. Оно соскальзывало вниз по склонам холмов, как призрак, и струилось среди скал, как змея. Оно перепрыгивало глубокие расселины, увертывалось от падающих камней. Один раз его ударило молнией. Это был комок протоплазмы на ножке, огромный, испещренный шрамами, и не было настоящих причин, чтобы оно жило и двигалось. Но возможно, оно и не жило в полном смысле слова — по крайней мере, оно существовало не так, как прочие, даже жители царства тьмы. У него не было имени, только название. Рассудок его, вероятно, был невелик. Это был комок инстинктов и рефлексов, некоторые из них были врожденными. Чувств у него не было, кроме одного. Но это единственное было очень сильным. Оно позволяло ему вытерпеть крайнюю нужду, массу боли, сильные повреждения тела. Существо не говорило ни на одном языке и все, с кем бы оно ни столкнулось, убегали от него. Пока земля сотрясалась, а камни вокруг грохотали, оно начало спускаться с горы, которая однажды сдвинулась с места, и его сопровождали огненные потоки, а тучи роняли пламя. Ни оползни, ни буря его не остановили. Оно пробралось через валуны, разбросанные у подножия горы, и на миг задумалось о последнем подъеме. След вел туда. Туда и нужно было идти. Высокие стены, хорошая охрана… Но кроме силы, у этого существа была и кое-какая хитрость.

…И одно, единственное чувство. — Выигрываю я или теряю, оно действует, — сказал Джек, и, хотя Ивен промолчала, душа отозвалась. — Теряешь. Потеря это или приобретение для мира — другой вопрос. Но ТЫ теряешь, Джек. И глядя на светлеющий восток, Джек почувствовал, что так оно и есть. Потому что небо побледнело, но не от вулканического огня и не от от грозы. Джек чувствовал, как Сила в нем ослабевает. Повернувшись к западу, он опять увидел, насколько снизилась черная сфера, и в его мозгу взорвался рассвет. Сила ускользала от него, и по мере этого стены Шедоу-Гард начали крошиться. — Теперь нам лучше уйти, да побыстрее. — Какое тебе дело, дух. Тебе нельзя причинить вред. Я не побегу. Эта башня устоит перед зарей. Внизу под ними камни градом сыпались во двор. Стена подалась, обнажив интерьер нескольких покоев. До Джека донеслись крики его челяди, и несколько человек пробежали по двору. Земля опять содрогнулась, и башня качнулась. Джек снова повернулся лицом к розовому небу на востоке. — Потерянный Ключ, Кольвиния, снова потерян, — сказал он. — На этот раз — навсегда. Потому что он попробовал простое заклинание, и оно не подействовало. Он услышал рев, словно открывали шлюзы, и дальняя часть замка рухнула и развалилась. — Если ты не уйдешь, что станет с девушкой, которая стоит рядом с тобой? Джек повернулся к Ивен. Он почти забыл о ее присутствии. Он увидел, что ее лицо приобретает странное выражение. Сначала он не мог понять, что это означает, а когда она заговорила, он заметил, что тембр ее голоса изменился. — Что происходит, Джек? Пока она говорила это, Джек почувствовал, что ее тело цепенеет и слегка отстраняется от него. Он тут же разжал руки, чтобы приспособиться к ее движениям. И его осенило. Когда его магические силы стали слабеть, заклятие, которое он так давно наложил на нее, перестало действовать. Над потревоженным миром разливалась заря, и память Ивен прояснялась пропорционально этому. Он заговорил, надеясь полностью завладеть ее вниманием и удержать от мгновенного осознания происходящих в ней перемен. — Это моих рук дело, — заявил он. — Семеро, вписанные в Красную Расчетную Книгу, не захотели сотрудничать и удерживать Щитом внешний холод, поэтому я убил их. Но я ошибался, считая их заменимыми. Хотя я думал, что справлюсь, я не смог один провернуть все это. была только одна альтернатива. Я разрушил Великую Машину, которая делала мир таким, каким он был. Сейчас мы, жители царства тьмы, черпаем свои легенды из той непонятной штуки, которая зовется наукой, и говорим, что мир движет Машина. Те, кто живет на дневной стороне, точно так же суеверны, и считают, что земное ядро заполнено духами огня и расплавленными минералами. Как определить, кто тут прав, а кто нет? Философы на обеих сторонах часто говорят, что мир чувств иллюзорен. Мне это, в общем, неважно. Что бы ни являлось реальностью, от которой мы постоянно изолированы, я пропутешествовал к центру земли и вызвал там катастрофу. Теперь вы видите ее результаты. Из-за того, что я сделал, мир начинает вращение. Больше не будет ни царства тьмы, ни царства света. Скорее, свет и тьма будут чередоваться во всех частях планеты. Я чувствую, что тьма всегда будет сохраняться в каких-то вещах, привычных для нас здесь, а науки, несомненно, будут процветать там, где свет. Если, добавил он про себя, мир не разрушится. Тут он задумался, каково сейчас было там, на светлой стороне… в университете… увидеть, как приходит вечер, за ним — тьма, увидеть звезды. Решит ли Пойндекстер, что это какая-то студенческая штучка к окончанию очередного семестра? — И значит, — продолжал он, — не нужно будет устанавливать защиту ни от жары, ни от холода. Тепловое излучение звезды, вокруг которой мы движемся, будет не концентрироваться, а скорее распределяться. Я… — Злой Джек! — выкрикнула Ивен, быстро отшатнувшись от него. Уголком глаза он заметил, что над горизонтом появилась сияющая оранжевая дуга. Когда ее лучи упали на них, башня задрожала, затряслась и сильно закачалась. Джек услышал, как внутри башни сыплются камни, и почувствовал сквозь сапоги вибрацию от их движения.

…А Ивен пригнулась, готовясь прыгнуть, и ее глаза за массой освободившихся волос, которые стелились по ветру, были безумными и широко открытыми.

…А Джек увидел, что в правой руке у нее кинжал. Он облизал губы и сделал шаг назад. — Ивен, — сказал он. — Пожалуйста, выслушай меня. Я могу отнять у тебя эту игрушку, но не хочу сделать тебе больно. Я уже причинил тебе достаточно боли. Убери его. Пожалуйста. Я постараюсь сделать… Тогда она прыгнула на Джека, а он потянулся к ее запястью, промахнулся и отступил в сторону. Клинок прошел рядом с ним, за ним — ее плечо и рука. Он ухватил ее за плечи. — Злой Джек! — снова сказала она и с размаху ударила его по руке, рассекая ее. Его хватка ослабла, Ивен вырвалась и накинулась на Джека, подбираясь к горлу. Левой рукой он схватил ее за запястья, а правой оттолкнул от от себя. При этом он мешком увидел ее лицо: клочья пены в уголках рта, струйки крови, текущие из прокушенной губы по подбородку. Она отступила, наткнулась на балюстраду, и та обвалилась почти беззвучно. Джек стремительно кинулся к ней, но успел только увидеть ее развевающиеся юбки, когда она падала вниз во двор. Ее крик был коротким. Когда башня закачалась так, что грозила свалить его с ног, он отступил назад. Солнце взошло уже наполовину. — Джек! Нужно уходить! Замок разваливается! — Все равно, — сказал он. Но он повернулся и пошел к двери на лестницу. Пробравшись в крепость через дыру, зиявшую в северной стене, оно принялось обыскивать коридоры. Когда ему приходилось убивать, оно оставляло тела там, где они падали. В одном месте на него рухнул кусок кровли. Оно выбралось из-под него и продолжало свой путь. Пока бригады водоносов метались, пытаясь потушить огонь, оно лежало за валуном, припав к земле. Оно пряталось в нишах, за портьерами, за дверями и мебелью. Оно скользило как призрак и ползло, как рептилия. Оно пробиралось между обломками, пока вновь не напало на след. След вел все выше, петлял… Туда. Разорванное светом небо, ясно помнящаяся сломанная балюстрада, развевающиеся юбки Ивен, стоящие перед глазами Джека, ее слюна и кровь вот чернила для его обвинительного акта. Громыхание измученной земли, ставшее из-за своей монотонности как бы формой тишины, раздробленные камни, заострившиеся в ясном свете зари, ветры, поющие траурные песни, движение разрушающейся башни — теперь почти успокаивающее… Джек подошел к верхней ступеньке и увидел, что оно поднимается. Он вытащил меч и ждал. Другого пути вниз не было. Странно, подумал он, как инстинкт самосохранения берет верх над чем угодно. Он держал меч неподвижно. Перепрыгнув последние ступени, Боршин атаковал его. Джек проткнул ему левое плечо, но не остановил. Меч вырвался у него из рук, когда Боршин ударил его сзади и склонился над ним. Джек откатился в сторону и сумел занять положение перед прыжком раньше, чем тварь напала снова. Его меч все еще торчал у нее в плече и блестел на свету, кровь по нему не текла, вместо этого по краям раны выступило немного густой коричневой жидкости. Джеку удалось увернуться от повторного нападения и ударить ее обеими руками, но незаметно было, чтобы это что-нибудь дало. Казалось, он бьет по пудингу, а тот остается целым. Ему удалось увернуться от нападения еще дважды. Один раз он лягнул ее по ноге, а потом треснул локтем по затылку, когда она двигалась мимо. Потом она без труда поймала Джека, но он втолкнул меч ей в плечо и удрал в разорванной тунике. Припадая к земле, кружа, стремясь сохранить между ними максимальное расстояние, Джек отклонился назад, схватив два камня. Если бы не это, тварь добралась бы до него. Она очень быстро обернулась, а Джек запустил в нее одним из новоприобретенных снарядов — и промахнулся. Потом, прежде чем он успел прийти в себя после броска, она накинулась на него, повиснув у него на спине. Джек бил ее по голове оставшимся камнем, пока тот не вырвался у него из руки. Его грудная клетка было сломана, а морда твари была так близко от его лица, что ему хотелось закричать — он бы закричал, если бы у него хватало дыхания. — Жаль, что ты сделал неправильный выбор, — услышал он свою душу. Потом тварь ухватила его одной рукой за шею, а другой — за голову и начала крутить. Из глубин его тела поднялась чернота, слезы боли смешались на его лице с потом, а голова оказалась повернутой таким образом, что Джек увидел нечто, мгновенно повергшее его в изумление. Волшебство исчезло, но рассвет все еще напоминал сумерки. В сумерках же Джек мог работать — не как волшебник, а как вор. Потому что в тени он был силен.

…Ни один меч не мог его там тронуть, ни одна сила не могла причинить ему вред. Восходящее солнце, ударив сквозь балюстраду, создало длинную густую тень, которая упала в каком-нибудь футе от Джека. Он попытался дотянуться до нее, но не смог. Тогда он выбросил правую руку в сторону тени так далеко, как только мог. Джек все еще чувствовал боль, позвоночник хрустел, сокрушительный груз все еще давил на грудь. Но только теперь пришло старое чувство тьмы и растеклось по телу. Напрягая мышцы шеи, Джек сопротивлялся обмороку. Пользуясь силой, которую он извлек из тени, он втолкнул в тень руку и плечо. Потом, на пятках и локтях, он сумел впихнуть в глубокую тень голову. Высвободив другую руку, он нашел горло Боршина. Он втащил его за собой в тень. — Джек, что происходит? — услыхал он свою душу. — Я не могу видеть тебя, когда ты в тени. Джек вышел из тени много позже. Он тяжело облокотился на ближайшую балюстраду и стоял там, задыхаясь. Он был перемазан кровью и тягучим коричневым веществом. — Джек? Когда он полез в то, что осталось от его одежды, руки у него дрожали. — Черт… — хрипло прошептал Джек. — Последние сигареты пропали. Казалось, он готов из-за этого расплакаться. — Джек, я не думала, что ты останешься жив… — Я тоже… Ладно, душа. Ты надоедала мне достаточно долго. Я много перенес. Мне ничего не осталось. Хотя я могу сделать тебя счастливой. Делай, что должна. Потом он на миг закрыл глаза, а когда открыл их, душа исчезла. — Душа? — позвал он. Ответа не было. Разницы Джек не ощущал. Правда ли они соединились? — Душа? Я дал тебе то, что ты хотела. Ты могла бы, по крайней мере, поговорить со мной. Ответа не было. — Ну, ладно! Кому ты нужна! Потом Джек повернулся и оглядел опустошенную землю. Он увидел, как косые лучи солнца окрасили сотворенную им пустыню. Ветер немного утих, и, казалось, воздух поет. Несмотря на разруху и тлеющий огонь, пейзаж был красив несущей печать проклятия красотой разрушения. Не следовало так терзать землю, если бы не что-то в нем самом, что принесло боль, смерть и бесчестье туда, где их прежде не было. Тем не менее вне этой бойни или, точнее, над ней, было что-то, чего Джек раньше никогда не видел. Словно все, на что он смотрел, могло стать лучше. Вдалеке виднелись разрушенные деревни, срезанные горы, сожженные леса. Он был в ответе за все это зло он действительно заслужил свое прозвище. И все же он чувствовал, что из этого вырастет нечто иное. Хотя эту заслугу он не мог себе приписать. Он мог лишь нести вину. Но Джек чувствовал, что предвидение того, что может случиться теперь, когда изменился порядок мира, больше не может его напугать. Нет, не то. По крайней мере, еще нет. Но новым порядком станет преемственность света и тьмы, и Джек чувствовал, что это будет неплохо. Тогда он повернулся лицом на восход и, промокнув глаза, продолжал смотреть, потому что ощущал — прекраснее он ничего не видел. Да, решил он, должно быть, у меня есть душа — раньше ничего подобного я не чувствовал. Башня перестала качаться и начала разваливаться. Вот чего я добивался, Ивен, подумал он. Я даже говорил об этом когда у меня еще не было души. Я извинился, и имел в виду именно это: мне было жаль не только тебя. Весь мир. Я прошу прощения. Я люблю тебя.

…И, камень за камнем, башня рухнула, а Джека бросило вперед через балюстраду. Правильно, подумал он, чувствуя, что ударяется о перила. Только так и должно быть. Выхода нет. Когда ветер, огонь и вода очистят мир, а злобные существа погибнут или будут унесены прочь, последний и самый великий из них не должен избежать этого уничтожения. Он слышал сильный шум, словно от ветра — это рухнула балюстрада, и перила скользнули вперед. На мгновение звук стал прерывистым, словно хлопало вывешенное для просушки белье. Когда Джек оказался на краю, он сумел обернуться и посмотреть вверх, падая, он увидел в небе темный силуэт, который рос, пока Джек глядел на него. Конечно, подумал он, он наконец увидел восход солнца и освободился. Сложив крылья, с бесстрастным лицом, вниз, как черный метеор, падал Утренняя Звезда. Приблизившись, он во всю длину вытянул руки и раскрыл огромные ладони. Интересно, подумал Джек, он успеет?

Дмитрий Володихин

Сэр Забияка в Волшебной стране

Очень древняя повесть в четырнадцати героических сказаниях

…Так вот, как раз об этом самом Забияке никто доброго слова не скажет, но помнят его все. Уже помер старый мудрый вепрь Хук, и Златеника сменила устье, в Хоббитоне произошло великое замирение между Коричниками и Гвоздичниками, а коты продали троллям дохлого дракона, не говоря уже о множестве более мелких, но не менее важных и поучительных историй, но доброму гостю непременно расскажут за кружкой пива в Барлиманове трактире о прытком сэре Забияке и его художествах. Обычно этой историей гостя потчуют между притчей о том, как один незамысловатый художник тягал картошку, и байкой о том, как сборщик налогов никак не мог добраться до столицы. И случится это никак не раньше тридцать третьей кружки. Потому что только после тридцать третьей кружки темного и душистого барлиманова пива[1] местные жители начинают считать гостя стоящим человеком и принимаются рассказывать ему самое интересное. А тот, кто не испытал на себе действие хотя бы десяти кружек и гостем-то по-настоящему не считается. Так, разве что у эльфов. Именно в трактире у Барлимана хранится самый достоверный исторический документ о путешествии сэра Забияки по Волшебной стране. Вдовая фермерша Сванильда, которая работала у Барлимана трактирной прислугой в ту пору, когда сэр Забияка творил свои бесчинства и однажды заявился в трактир, попросила хоббита Кэбиджа, эльфа Танниэля, кошачьего констебля Мрау и одного бродячего менестреля, который так и не назвал свое имя, вырезать на трактирной стене по-хоббитьи, по-эльфийски, по-кошачьи и на языке Королевства одну-единственную фразу: «Иза всехх пассетитилей один Забияк не расплатил па щету. Кто буддет тутт после меня, ничиво ему не давате».

Сказание о том, как сэр Забияка появился в троллячьих горах

Так вот, этого самого Забияку помнят все. Эльф, если например, услышав, как кто-то рассказывает историю о этом типе, непременно встанет и уйдет, ни слова не объяснив. Не любят они, эльфы, осквернять слух такими гадостями. А вот кот, например, зашипит малым боевым шипом и может даже предъявить когти на левой лапе, выдвинутые как раз до половины. Если это будет хвастливый фермер из Хэма, то он сначала сплюнет, потом перекрестится от таких напастей, а потом помянет всех потомков сэра Забияки аж до тех времен, когда еще не было понятно — то ли люди от Адама, то ли от куска глины, в который вдохнули душу. Что ж говорить о хоббитах? Именно ушастикам сэр Забияка принес больше всего неприятностей, и они-то в конце концов и додумалось, как от него избавиться. Так что в хоббитских семьях старшие хоббиты рассказывают эту историю младшим хоббитам как пример замечательной отваги и превосходного здравого смысла, присущего всему хоббитьему роду. Чтобы им, младшим хоббитам, было чем гордиться. В тот год, когда сэр Забияка учинил все свои безобразия в Волшебной стране и был из нее с позором изгнан, мудрейшие хоббитские дядюшки и тетушки собрались в доме[2] у Старого Тука, который любит свинину с бобами. Как раз был конец хоббитьего года[3], и как всегда решался вопрос, какие из историй, приключившихся за год, следует записать в Большую и Великую Хоббитскую Хронику, Которая Хранится в Секретном Месте. Так вот, все сошлись на том, что историю о сэре Забияке следует подробнейшим образом изложить в Большой и Великой Хронике. Но что именно хоббитские старейшины туда поместили, никто теперь не знает, потому что Хроника хранится в Секретном Месте. Одно должно быть понятно любому непредвзятому существу: история изложена хоббитами благочинно и здравомысленно, а также безо всякого преувеличения выдающихся и незабываемых заслуг этого народа в избавлении Волшебной страны от гнусноименного сэра Забияки, поскольку именно хоббиты славятся по всей Волшебной стране как самые скромные из ее жителей. Никто не знает, каким в точности путем сэр Забияка добрался до Волшебной страны. Многие полагают, что пешком он добраться до наших мест никак не мог, поскольку первыми, кто увидел Забияку, были тролли, а они живут ровно в середине Волшебной страны, в старых копях, где кто-то когда-то добывал серебро и свинец, а сейчас там только эти громадины, потому что кто же с ними рядом поселится? Сдается, сэр Забияка приплыл к нам по морю. Именно оттуда приплывает к нам всякая гадость, в то время как из славной и богатой деревни Большой Вуттон приходят достойные люди… и еще там делают отличнейшую конскую сбрую и неплохие бочки. Но, конечно, лучшие бочки делают в Хоббитоне, в этом никто не усомнится, а вот сбруя — да, сбруя в Вуттноне очень хороша. Поэтому сэр Забияка, разумеется, не мог прийти из Большого Вуттона и, стало быть, он заплыл к нам с моря. Но куда девалась его лодка? Никто не видел его лодки? Может быть, кто-нибудь стащил его лодку, и поэтому сэр Забияка и проявил столько сердитости, сколько он ее проявил? В любом случае, если кто-то и похитил лодку сэра Забияки, то это были не хоббиты. Ведь все в Волшебной стране подтвердят необыкновенную порядочность и кристальную честность хоббитского народа. Да и на что хоббитам лодка? Лодка им совершенно ни к чему. Разве что, поудить форель на речном перекате у Серых гор, где гномы так и не отыскали золото, несмотря на все свои копи. Но для таких дел хоббиты, скорее всего, сами сделали бы лодку, во всяком случае, неразумно обвинять хоббитов в том, что они не умеют делать порядочные лодки, как иногда говорят какие-нибудь эльфы. Всем и каждому в Волшебной стране известно, сколь искусные мастера — хоббиты. Так вот, Забиякина лодка куда-то делась. Но хоббиты к этому не имеют никакого отношения. Вообще, Волшебная страна — тихое местечко. Здесь даже ветер не шумит столь же сильно, как в других местах. Да и младенцы-то местные вопят в колыбелях ужасно кротко и благовоспитанно. А уж весенние коты — так те поют с удивительным благозвучием[4]. По правде сказать, мы, местные жители, ладим друг с другом. Бывало, говорят, даже так, что в Барлимановом трактире сидели за одним столом эльф и тролль, хотя никто из эльфов и никто из троллей правдивости этой истории не признает. Но есть свидетели и очевидцы, которые даже называют кое-какие имена. Впрочем, историю об эльфе и тролле рассказывают не раньше, чем после сто сорок четвертой кружки барлиманова пива. Так вот, если даже и попадается какая-нибудь сварливица, вроде миссис Дальтинды, бывшей Оружейниковой жены, с которой он, Оружейник, счастливо разошелся, отдав ей на пропитание дом на выселках прихода Мелкина с пасекой и садом, или, скажем, если даже попадется какой-нибудь сварливец вроде самого Оружейника, который на вежливое приветствие «Добрый день» может ни с того ни с сего закричать, что он, мол, занят, то таких сварливцев и сварливиц у нас тут очень мало, да и они, видите ли, не всегда бывают такими уж сварливыми и несговорчивыми. Что говорить, если даже такое грозное и ужасное существо, как дракон Хризофилакс[5], бывает, позволяет в зимнюю пору устраивать маленьким котятам и хоббитятам ледяные горки из его собственной драконьей спины. Иными словами, такая неприятная и шумная личность, как сэр Забияка, могла появиться только с моря. Или ее принес какой-нибудь враждебный вихрь. Потому и сам сэр Забияка пронесся по Волшебной стране совершенно как дикий вихрь, от которого добрый волшебностранский народ убегал в ужасе. Кроме, конечно, хоббитов. СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА ОБИДЕЛ ТРЕХ БОЛЬШИХ ТРОЛЛЕЙ И ОДНОГО МАЛЕНЬКОГО ХОББИТА Был этот сэр Забияка очень велик ростом и чревом, громогласен и награжден от природы густой рыжей бородой, совершенно наподобие той, что у фермера Джайлса, который любит хвастать, как он прикончил из мушкетона[6] дюжину престрашных великанов где-то на полдороге от Большого Вуттона к Хэму. Всякие прыткие существа, например эльфы, каковым эльфам неймется, иногда путешествуют по многочисленным английским королевствам, как, например, по Большому Вуттону, чем серьезные и благовоспитанные существа, например, хоббиты, ни за что не займутся. Так вот, эти самые эльфы говорят, что никаких великанов между Большим Вуттоном и Хэмом не водится, и все великаны, говорят они, в тех местах совершенно повывелись. Но эльфы скрытный народ, и, может быть, они чего-то недоговаривают. Иначе в кого же пулял фермер Джайлс? Всей Волшебной стране известный почтенный хоббит Старый Тук сказал однажды, что скорее всего, великаны там все-таки встречаются, но очень редко, да и не столь уж они велики ростом, а потому не всем кажутся вполне великанами. На что хоббитская тетушка Любелия Сэквиль-Крендель сейчас же ответила, мол, фермер Джайлс — известный враль, и надо бы подальше от него держать хоббитят, иначе как бы не научил их рассказывать совершенно выдуманные истории вместо важных и поучительных историй. И старый Тук ей ответил, мол, враль-то враль, а вдруг не совсем враль, и обо всем этом надо хорошенько подумать и выпить по этому поводу пару кружечек пива. С ним, конечно же, согласились все прочие хоббиты, ибо в хоббитьей природе — пить пиво и размышлять обо всяких важных или непонятных делах. Еще у сэра Забияки был предлинный и тяжелый меч, который наводил страх одним своим сверканием. А также у него было множество других металлических штук для нанесения ущерба добрым и безобидным существам, у которых таких штук нет. Появившись в Серых горах, именуемых также некоторыми жителями Волшебной страны Троллячьими горами[7], сэр Забияка набрел на пещеру, в которой три огромных тролля Томас, Берт и Билл как раз готовили пудинг с кленовым сиропом, чтобы потом угостить этим пудингом маленького хоббитского сорванца по имени Перри, потому что так у них, троллей, водится. И Перри был тут же, стоял поодаль и пускал слюнки. Сэр Забияка сообщил всем присутствующим громовым голосом: — Я странствующий рыцарь Ланселот Копьенесущий, граф Алкуинский и барон Парсифальский, владелец Серой башни, волшебной броши, победитель рыцарского турнира в Зеро-де-ля-Зуш, а также владетельный князь Нижних Мхов и Трех Мостов. Кое-кто зовет меня также Забиякою, но я на этом не настаиваю. — Добрый день, — ответил ему Томас. — Хотите пудинга? — осведомился Берт. — Присаживайтесь, — пригласил странствующего рыцаря Билл. — Нет ли у вас драконов, которых следует извести, сокровищ, которые следует у них отобрать, красавиц, томящихся в неволе, славных бойцов, только ждущих кого-нибудь, с кем можно померяться силой? — Дракон имеется, но он тихого нрава, и его изводить не надо, — промолвил Томас, — а сокровища его вам все равно не достанутся, потому что, по правде говоря, сэр, только не обижайтесь пожалуйста, смотритесь вы как-то хлипко, чтобы с драконами биться. — Красавиц в наших краях не водится, мы с Томасом и Биллом вообще не видели здесь ни одной троллихи… — сообщил Берт. — Да и бойцов сэр, тут не густо. Разве только вы захотите скрестить ваш меч с когтем какого-нибудь бойца из Кошачьего замка, — уточнил Билл. И тут Томас достал знаменитый Кошелек Троллей со многими отделениями, в коих тролли хранят всяческие редкие специи и магические добавки, приспособленные для кулинарных дел. Про Кошелек Троллей в Волшебной стране сложено великое множество историй. Например, история о том, как коты продали троллям дохлого дракона. Или как почтенная Любелия Сэквиль-Крендель прибрала к рукам Большой Котел, и что из этого вышло… но тсс! Историю о Большом Котле рассказывают далеко не всем, и даже если рассказывают, то только после двухсотой кружки барлиманова пива. Так вот, тролль Томас всего-навсего хотел вынуть из Кошелька щепотку чего-то очень пахуче-приятного и придать пудингу особый вкус. Но сэр Забияка, даром что владеет всяческими башнями и мостами, так и впился глазами в Кошелек. — А еще я подозреваю, что маленькому ребенку нечего делать в компании таких чудищ, как вы… — Кто тут ребенок? — осведомился юный Перри. — И, если уж на то пошло, говоря о чудищах, кого вы имеете в виду? — осведомились тролли. Сэр Забияка ничуть не смутился и продолжил свою речь: — …и я собираюсь исполнить долг любого странствующего рыцаря, освободив этого славного мальчугана от столь зловещего плена! — с этими словами он вытащил из ножен меч и устрашающе взмахнул им раз и другой прямо перед тролльими носами. Сей же час храбрый хоббитский сорванец дал злокозненному сэру Забияке отличного пинка, от которого странствующий рыцарь покачнулся и чуть не упал. Но как только сэр Забияка повернулся, чтобы поразить своего обидчика, ему пришлось отведать новых пинков, а надо признаться, Томас, Берт и Билл бывают иногда весьма тяжелы на ногу. Сэр Забияка, отряхнув рыцарский плащ от пыли, принялся наносить бедным троллям удары, но тролли в ответ лишь похихикивали, потому что такой это крепкий народ — тролли. Что им — меч? Меч им — ничего[8]. — А не съесть ли его? — миролюбиво предложил Томас. — Варить не в чем… — откликнулся Берт. — Может быть, запечь на угольях? Под яблочный эль пойдет превосходно, — заметил Билл. Тогда сэр Забияка зловеще захохотал и вскричал: — Так вот вы какие плуты! Ну ничего, сыщется и на вас управа. Тут он вложил свой ужасный клинок в ножны и вытащил из-за пояса железный молоток, каким в старые времена пользовались гномьи горные мастера, а теперь никто в Волшебной стране уже не пользуется, потому что гномов разогнал то ли дракон, то ли коты, то ли кто-то еще, а эльфы никогда и ни за что не полезут в горы, а хоббитам горное дело без надобности, потому что хоббиты и так живут лучше всех в Волшебной стране, и любое благоразумное существо признает это, так зачем хоббитам шастать по горам, пещерам и прочим вертепам? Хоббитам это совершенно ни к чему. Ну вот. Вынув свой кошмарный молоток, разъярившийся сэр Забияка принялся охаживать им тролльи бока, да так, что от несчастных Томаса, Берта и Билла отскакивали маленькие камушки, а кое-где они даже пошли трещинами[9]. Не желая и далее претерпевать такой конфуз, тролли убежали, бросив пудинг и даже Кошелек. А Перри, так тот бежал, не останавливаясь, до самого Хоббитона, жители которого как раз и узнали из рассказа мальчугана, какая чума забралась в Волшебную страну. Охочий до чужого добра сэр Забияка съел пудинг и заглянул в Кошелек Троллей. Не найдя там золота и серебра, отважный рыцарь вывалил содержимое Кошелька наземь и разметал его ногами[10]. Более злобного бесчинства Волшебная страна не знала вплоть до того времени, когда появился пакостный хоббит Бом Бочко-Фингал, удумавший приправлять брусничный пирог кардамоном. Брусничный-то пирог! По сегодняшний день почтенные хоббиты гневаются, вспоминая ту премерзкую вылазку против здравого смысла.

Сказание о том, как сэр Забияка безобразничал в зачарованном лесу

Обидев троллей, сэр странствующий невесть куда рыцарь перешел вброд Безымянную речку и добрался до опушки Зачарованного леса. Речку так, к слову сказать, называют в Волшебной стране по очень простой причине: она столь тиха нравом и неразговорчива, что до сих пор никому не открыла своего имени. Поговаривают, как будто один эльф целый месяц просидел на ее берегу, пытаясь познакомиться. И река, хоть и скромница, поведала ему, как ее зовут, но больше никому не разрешила рассказывать это. Так что проку из эльфова сидения на берегу не вышло, как и бывает со всеми эльфийскими штучками. Кознестроющий сэр Забияка возжелал остановиться на ночлег и развести костер в лесу, где обитает целая клумба всяческих эльфов, которые этот самый лес берегут пуще глаза. И надо же было сэру Забияке удумать обрубать ветви у Древнего Букка! Древний Букк, конечно, дремал и во сне ничего не почуял; он, по правде сказать, вообще мало что чует и все больше дремлет. Но проснувшись через двадцать лет три месяца и четыре дня, после того, как сэр грубиян помахал топором. Древний Букк ужасно расстроился, не обнаружив на месте собственных нижних ветвей. Чье сердце не прослезится, когда такие несчастья творятся в Волшебной стране! Заслышав о костре сэра Забияки, Предводитель лесных эльфов послал против него эльфийскую лучницу. А Владычица леса отправила феечку, искушенную в хитромагических делах. Но лучница по дороге нашла какой-то особенный ясень, всякий ясень у них, эльфов, особенный, не пойми почему, и вот она встала под особенным ясенем и принялась разглядывать совершенно особенный лист. Все листья у них, эльфов, совершенно особенные! Так лучница наслаждалась совершенно особенным листом особенного ясеня два дня и две ночи, и об этом у эльфов даже сложена песня, в каковой песне хоббиты никак не разберут, о чем она, потому что трезвоумным хоббитам, по правде говоря, нечего делать в эльфийских песнях. Зато уж все знают: пока она, лучница то есть, разглядывала листочек, наглоподлого сэра Забияки и след простыл. Феечка же услышала, как играет на флейте эльфийский менестрель Тифанто, и не могла сдвинуться с места, пока мелодии у менестреля не иссякли, а менестрели эльфийские здоровы играть, не переставая, и даже поговаривали, что в стародавние времена тамошняя знаменитость Иварэ давал концерт в столице, и пел без перерыва столько времени, сколько требуется взрослому хоббиту, чтобы съесть тридцать шесть больших пирогов. Одним словом, феечка тоже, конечно, так и не добралась до хулиганствующего сэра Забияки. Все ему сошло с рук, в чем, конечно, виноваты эльфы, и этого не может не признать ни один благоразумный житель Волшебной страны[11].

Сказание о том, как сэр Забияка штурмовал кошачий замок

Не будь злобный сэр Забияка таким любителем срубать и жечь деревья, может быть, ему бы и встретился в Зачарованном лесу кто-нибудь съедобный. И тогда, наверное, этот съедобный был бы убит и съеден[12]. Но все вепри и олени разбежались с пути сэра Забияки, птицы разлетелись, а бедные несчастные напуганные зайцы попрятались по норам и прочим укромным местечкам. Добрел сэр Забияка до Кошачьего замка и загрохотал рукояткой меча по воротам: — Я странствующий рыцарь, а странствующим рыцарям, если вы не знали, полагается бесплатная еда, питье и крыша над головой! Так что открывайте сейчас же. На его стук и всяческие невежливые крики откликнулся сторожевой мыш Джон. Сэр Забияка увидел перед собой открывшееся в дубовой воротине окошечко и мышью морду размером с малый пивной бочонок[13]. — Не знаем мы никаких странствующих рыцарей, убирайтесь-ка, сударь, подобру-поздорову. А иначе я позову кошачью гвардию с ее неустрашимым констеблем, и от вас останутся одни только клочочки, да железные рукавицы, — ответила сэру Забияке мышья морда из окошечка. — А я предупреждаю вас, что ежели вы не откроете и не накормите скромного странствующего рыцаря, я сейчас же разнесу весь ваш замок! — все не мог утихомириться злоречивый Забияка. — Ну, Тогда вы сами выбрали свою судьбу, сэр неучтивый рыцарь. Потом не говорите, что вас не предупреждали… — с этими словами сторожевой мыш захлопнул окошечко, и за дубовой воротиной послышалось какое-то копошение. А сэр Забияка все никак не унимался и даже повернулся спиной к Кошачьему замку, что удобнее было колотить в ворота подкованными сапогами. И вот он услышал малое предупредительное завывание храброго констебля Мрау, а уж этот Мрау большой мастер завывать и наводить страх на вражью силу. Одним словом, гвардейский констебль постарался на славу. — Кошка? — Осведомился сэр Забияка у дубовой воротины, нанося тем самым страшное оскорбление достоинству констебля, потому что Мрау никогда не был кошкой. Все в Волшебной стране от столицы и до прихода Мелкина знают: Мрау, конечно же, кот. В ответ на оскорбительные намеки невежливый сэр Забияка услышал за дубовой воротиной грозный мяв кошачьей гвардии. И так ужасен был этот мяв, как будто вся королевская рать спряталась за воротиной и завывает голосами зрелых и решительных котов. Громогласный сэр Забияка даже приостановил пинание ворот и задумчиво спросил, обращаясь к доброму крашеному дубу: — Мне кажется, вы все-таки не захотели меня впустить? Возможно, вам не понравилось… — Тук-тук! — послышалось у странствующего где ни попадя рыцаря над головой. — …мое упорство. Что ж, я понимаю. И давайте разойдемся мирно… — Тук-тук! — вновь послышалось откуда-то сверху. Сэр Забияка, даром что не хоббит, догадался поднять голову, и с перепугу даже сделал три шага вспять, от ворот. Отважная кошачья гвардия пристроила через стену суковатое бревно, с которого свешивались веревки и специальные люльки. А на веревках и специальных люльках висели гроздья разъяренных котов, яростно натачивавших коготь о коготь. Шерсть дыбом, глаза искрят, и устроился на том бревне, говорят, целый кошачий эскадрон. А всем заправляет неустрашимый констебль Мрау со шлемом из кожи тигровой крысы[14] на голове. — Не бойсь, ребята! — подбадривал он подчиненных, — Не загрызем, так потреплем! Сэр Забияка сделал еще шесть шагов вспять. — Сыпься кучней! — скомандовал командир котогвардии, — Кохтем рази! Поговаривают, что не успел первый же из котов приземлиться, а сэр Забияка уже скрылся из виду. И долго бежал он по Зачарованному лесу, лязгая всяческими металлическими штуками, поскольку опасался, что коты его догонят.

Сказание о том, как сэр Забияка не давал дракону спокойно спать

Волшебная страна — это такое место, где умеют и любят хорошенько поспать. Деревья в наших местах просыпаются, может быть, раз в сорок лет или даже в пятьдесят. Кроме, конечно, самой резвой молодежи, которая оставляет дрему чуть ли не по разу в год, и с перепугу покрывается не теми листьями и плодами, каковые листья и плоды ей положены по самому естеству: с берез падают желуди, на молодых осинках висят яблоки, а клены нагло и бесчинно цветут анютиными глазками. Или, скажем, Старый Ив, смолоду большой баламут, да и теперь никак не успокоится, все бродит, как какой-нибудь бродяга и пошучивает свои жутковатые шуточки. Зато почтенный Эльфийский Дуб в самой середине Зачарованного леса не просыпался уже двести восемьдесят восемь лет и ничуть никого не беспокоит. Или тот же Древний Букк, если б его не потревожил сэр Забияка, может быть, проспал бы еще пятьдесят или сто лет, спал же он до того без перерыва целых сто семь лет! Совершенно так же, как и деревья, подолгу не оставляют свою кошачью дрему коты. Матерые волшебностранские коты спят по двадцать два часа в сутки, и тем счастливы. Да и хоббиты разделяют со всей Волшебной страной эту полезную привычку. Ни один хоббит никогда не встанет с постели раньше рассвета, и никогда не ляжет позже заката. Наипочтеннейший хоббит Старый Тук открывает глаза только в полдень. Самая уважаемая хоббитская деревня, та, что на Вересковом холме, вся, как есть, с рассветом перекатывается с одного бока на другой, но ото сна и не думает восставать, а завтрак самым естественным образом совмещает с обедом. И только в захудалой и шебутной хоббитской деревне Сбрендии кое-какие прыткие типы норовят вскочить с петухами. И за это деревню Сбрендию все серьезные и солидные хоббиты считают несерьезной и несолидной деревней; как ее уважать, когда там ни свет ни заря начинается суета? Совершенно понятно, почему Волшебной стране и дракон достался лежебока-лежебокой. Да потому что в наших краях лежебок любят, холят и лелеют. И дракон сонного нрава очень всем понравился. Нет, поначалу, когда он только-только сюда прилетел, этот самый дракон, именем Хризофилакс, иначе Золотолюб, то частенько летал, пугая всех степенных и порядочных существ клубами дыма, наводил на коров порчу дурным глазом и повсеместно хвастался, сколь бурными были у него молодые годы в Пустынных землях, и с какими ладными драконихами он водился. Вот, с гномами повздорил, но тут не его вина, а скорее всего гномья, потому что все знают, какие проныры эти гномы, и как они любят напускать на себя воинственный вид и хвастаться невиданными подвигами. Конечно. Ни один порядочный хоббит ни за что себе такого не позволит. Но потом выяснилось: годы его не те, чтобы мечтать о драконихах, и больше в Хризофилаксе задору, чем резвости. Сделал себе дракон гнездо на Одинокой горе, подгреб в него, как водится у всех благовоспитанных драконов, гномьи сокровища, да и пристроился на них спать. Просыпается дракон не чаще раза в три месяца, кряхтя, поднимается в воздух и разминает крылья, никого напрасно не тревожа. Разве только один раз был у него серьезный разговор с фермером Джайлсом, но это совершенно особенная история, потому что очень непонятная. Так вот, именно к дракону Хризофилаксу и отправился препротивный сэр Забияка, услышав от кого-то, как видно, о драконьих сокровищах. Обсудив за пивом такое его поведение, хоббиты в трактире у Барлимана пришли к выводу, что сокровища, надо полагать, каким-то невидимым образом притягивают странствующих рыцарей, и куда бы те не странствовали, в конце концов непременно пристранствуют к сокровищам. На злые дела готовый сэр Забияка нашел дверь в пещеру, где как раз обитал Хризофилакс и забарабанил в нее рыцарскими рукавицами. А дракон, как полагается, спал. Шум и грохот, каковые устроил странствующий рыцарь, не дали несчастному дракону досмотреть сон, где он был старым спаниелем из деревни Большой Вуттон, который дремлет и видит сон о том, что он не старый спаниель из деревни Большой Вуттон, а самый настоящий дракон из Волшебной страны. Хризофилакс вышел в ночном колпаке, в домашних тапочках на задних лапах и со свечкой в передней лапе. Бедняга спросонья не разобрал, что там снаружи — ночь или день. Сэр Забияка и говорит грозным повелительным голосом хозяину пещеры: — Я странствующий рыцарь. Я дал обет сражаться с драконами и отбирать у них… э? Хризофилакс как раз в этот момент смущенно забормотал, извините, мол, гостей не ждал, минуточку… И, действительно, вскоре появился на пороге уже без свечки и колпака, зато в нарядной полосатой попоне и второй парой тапочек в зубах. — … э-э-э… отбирать у них сокровища… — Не желаете ли зайти? — вежливо осведомился дракон, предлагая гостю тапочки. — Благодарю покорно! Мне ли не знать всех тех ловушек, которые ожидают меня внутри! — А вы… собственно… кто? — Я уже говорил. — Извините великодушно, кажется я прослушал. Простите старика, не ждал никого, растерялся… — Я странствующий рыцарь! Отдавай сокровища или будем биться! — Рыцарь? — задумчиво повторил дракон и сообщил сэру Забияке, совершенно не изменив своего покойного и дружелюбного тона, — Еда. — А? — Рыцарь это еда. Но я уже старый и не нуждаюсь в мясе. С меня вполне хватает магических эманаций, исходящих от великого гномьего клада. — Так значит, ты признаешь, что похитил чужие сокровища? — Может быть, вы все-таки зайдете? Попьем чайку. Вы предпочитаете с душицей или с мелиссой? — Защищайся, мерзкое чудовище! Дверь в пещеру захлопнулась перед самым носом отвратительного сэра Забияки. Дракон решил поразмыслить в одиночестве, что ему делать с таким шумным и невежливым гостем. Например, открыть дверь и еще раз пригласить для доброй беседы… Нет, у него там меч, и если высунуться слишком далеко, ведь не преминет поцарапать. Нет. Или, скажем, хыкнуть на буяна огнем и хорошенько поджарить? Тоже не очень хорошо: это будет уже тринадцатый странствующий рыцарь, которого Хризофилакс до смерти захыкал огнем, несчастливое выйдет число. Лучше бы остановиться на двенадцати — цифра двенадцать, говорят, приносит удачу. Может быть, дракониха прилетит? С этой мыслью Хризофилакс принялся взбивать подушку, твердо решив оставить происшествие без последствий и посмотреть сон про молодую крыластую дракониху. Но сэра Забияку вид закрытой двери только взбесил: он уже побывал у закрытой двери Кошачьего замка и вовсе не хотел повторять свой опыт. Хоббиты в таких случаях говорят: «Незваный гость хуже странствующего рыцаря!» — Немедленно открой, мы будем сражаться как мужчина с… э-э-э… драконом! — завопил сэр Забияка и принялся молотить по двери носками сапог, не обращая внимания на изящный серебряный Колокольчик работы Мастера из столицы. Но дверной Колокольчик не умел молчать в таких случаях. Его жалобное звяканье помешало Хризофилаксу уснуть, и дракон все-таки подал голос: — Уходите, сударь. Ничего я вам не дам. И драться с вами тоже не хочу, потому что, говорят вам, не нуждаюсь в мясе. — На ремни располосую, мерзкий ты драконишка! — неучтиво отвечал ему странствующий рыцарь. Дракон присел на краешек постели и обхватил голову передними лапами. «Ну что это! — подумывал он, — Какой невоспитанный. Может, и вправду ему дать что-нибудь? Отвяжется и даст поспать спокойно, душа алчная». Хризофилакс больше всего любил золото и драгоценные камни. Ни за что не отдал бы он ни то, ни другое. Зато у него был еще сундук с серебряными монетами. Серебро Дракон любил намного меньше. И поэтому сундук вскоре полетел в сторону сэра Забияки из приоткрытой двери. Пересчитав беленькие кружочки, сэр Забияка вновь заскребся в дверь. — Что вам еще, ужасный вы человек? — Маловато будет. Как-то, в юные годы Хризофилакс прослышал от старших, что у эльфов драконы считаются чуть ли не венцом творения, и они, эти самые эльфы, не торгуясь отдадут целый лес за один драконий зуб, дабы иметь возможность созерцать его и сливаться с ним в общей гармонии. У хозяина пещеры как раз имелся такой зуб. Зубов вообще имелось… многовато. Они в последнее время, честно говоря, приобрели странную привычку: то качаться, то выпадать, то качаться то выпадать… Отчего ж не поделиться таким сокровищем? Драконий зуб, которым Хризофилакс, не глядя, запустил в сэра Забияку безо всякого злого умысла, и даже с явным добрым умыслом, попал прегнусному странствующему рыцарю прямо в лоб. Рыцарь, легонечко булькнув, распластался на камушках у самого входа в пещеру. Благодатно обманутый наступившей тишиной, дракон подумал: «Ну вот, унялось лихо. А то хуже гномья паразитного, честное слово». Хризофилакс аккуратно сложил крылья, одну переднюю лапу сунул под подушку, а другой прикрыл голову, как делают котята… это дракон подсмотрел именно у них. Такая славная дракониха прилетела к нему во сне! Незамысловатый сэр Забияка пролежал безо всякого разумения до первых звезд, потом очнулся и скорым шагом застранствовал подальше от пещеры с сундуком в руке. Историю о новом злодеянии ужасающего сэра Забияки дракон рассказал одной милой Звездочке, та — дверному Колокольчику, Колокольчик — котам, а коты — хоббитам. Старый Тук собрал по этому поводу хоббитскую молодежь и сообщил ей со всей значительностью и назиданием: — Теперь вы видите, что случается с невеждами, которые не знают о предназначении дверного колокольчика? И маленький внучок хоббита Кэбиджа ответил ему: — В них кидают зубом, дядя Тук. Да?

Сказание о том, как сэр Забияка сделал три шага к пасеке старого Беорна

От Одинокой горы беспокойный сэр Забияка отправился на полдень, но по Зачарованному лесу не пошел, потому что ничего съедобного в том лесу ему раньше не попалось, а странствующий всем на горе рыцарь был, наверное, уже очень голоден. И то сказать, все съедобное не такое уж глупое и бесхитростное, чтобы ему попадаться. Шел сэр Недаватель Спать Драконам опушкой Зачарованного леса, и все ждал, что, может быть, хотя бы встретится ему на пути ягодное место или, скажем, орешник с орехами. Но ягодам он не понравился, и все ягоды разбежались кто куда, а орешники попрятались в самую чащу. По пути сэру Забияке попался двор старого Беорна, который умеет оборачиваться зверями, разводит пчел и меняет свой мед на хоббитский сыр, каковым сыром хоббиты славятся по всей Волшебной стране и даже потихонечку торгуют им кое с кем из Большого Вуттона, потому что хоббитам нужна, например, говядина и чай, а чай в Волшебной стране не растет, и неговорящие коровы — тоже не растут; с трактирщиком же Барлиманом у старого Беорна такое соглашение: бочонок меда против трех бочонков пива или против четырех бочонков яблочного эля. Старый Беорн — добрый хозяин, хотя уж больно он большой, и лучше бы он был чуточку поменьше, а то некоторым с ним страшно разговаривать, хотя хоббиты и не боятся никого на свете. Еще старый Беорн все время ссорится с миссис Дальтиндой, бывшей Оружейниковой женой, которая говорит, что у нее мед лучше, но на самом деле не лучше, уж тут не только хоббиты, а хоббиты про мед знают больше всех, но и коты, и тролли, и даже эльфы, хотя эльфы про еду вообще мало говорит, но вот на этот раз высказались, так вот буквально все признают: у старого Беорна мед в полтора раза лучше, а гречишный — в два раза, и только липовый, может быть, в ту же силу… Миссис Дальтинда, что ни месяц, все грозится наподдать старому Беорну метлой или кочергой, но на самом деле не наподдаст, потому что пасечник уж очень большой и сильный, а Оружейникова жена только и умеет, что языком болтать, и про нее и сэра Забияку будет еще своя история. И хотел было беззаконный сэр Забияка свернуть к Беорнову дому. Но только сделал он шаг, как вдруг услышал прямо из-за стены громкое: — Рр-р-р-р-р-р-р-р-р! — Странствующие рыцари ничего не боятся, — ответил странствующий рыцарь и сделал еще один шаг, но не такой широкий, как первый. То, что было за стеной, зазвучало еще неприязненнее: — Грррррррррррррр! — и сэру Забияке, наверное, тут же представился очень большой косматый медведь. Очень-очень большой. По правде говоря, старый Беорн иногда бывал не прочь походить по округе в медвежьем виде, а уж рычать он умел получше настоящих медведей. — Я полагаю, медведи тут не водятся… Здесь ведь дом, а значит, люди живут… — произнес сэр Забияка и сделал третий шаг, даже не шаг, а шажочек, потому что совсем маленький. Сейчас же к «Гррррр» добавилось еще «Дззззззз». Это самое «Дззззззз» зазвенело у странствующего рыцаря над головой. Надо думать, он вспомнил Кошачий замок, где все неприятности тоже началось с «тук-тук», раздавшегося как раз над головой. Посмотрев наверх, сэр Забияка увидел пчел с пасеки. А волшебностранские пчелы, как известно, раз в десять больше неволшебностранских пчел, и лица у них почти совсем человеческие. Так вот, на лицах у тамошних пчел было написано что-то такое, от чего бесстрашный странствующий рыцарь взял все свои три шага назад, да и пошел своей дорогой. Старый Беорн потом долго рассказывал об этом славном деле. Но, конечно, действия, предпринятые хоббитами против сэра Забияки явили Волшебной стране больше величия и отваги, хотя сами хоббиты никогда не хвастаются этим и даже почти не говорят об этом вслух.

Сказание о том, как сэр Забияка ловил корову

Ну вот. Подойдя к Безымянной реке, позорно изгнанный с пасеки сэр Забияка увидел на другом берегу корову и задумал недоброе дело. Корову звали Галадриэль, и была она рыжепестрой, длинноресничной и хорошего удоя. А что имя у нее эльфийское, так это бывает только у коров, которые водятся с хоббитскими фермерами из деревни Сбрендии. Там такие шутки любят — от несерьезности. И коровы тамошние бродят невесть где и даже забредают в Серые горы. А потом кое-кто говорит, что хоббиты сочиняют песни и дают имена коровам, подражая эльфам из Зачарованного леса. Но это неправда. Эльфы из Зачарованного леса с коровами не водятся[15]. Отбилась корова Галадриэль ото всех прочих сбрендийских коров и забрела аж к самой Безымянной реке. Там она себе нашла достойную пару. В самом деле, кого еще встретить странствующей корове, как ни странствующего рыцаря? Нестранствующие коровы с Верескового холма или, скажем, с Кручи, почему-то на странствующих рыцарей никогда не натыкались. И только сбрендийская корова сумела отыскать приключений себе на рога. Только-только нашла корова Галадриэль пристойный лужок и устроилась там пощипывать траву и размышлять о разных философических вещах, как водится у коровьего племени за едой, — прямо из реки объявился непристойный сэр Забияка. Он, этот сэр Забияка, видите ли, только что перешел Безымянную реку, прыгая с камня на камень геройским скоком и с сундуком в руке. Корова, даром что сбрендийская, сразу смекнула, что сэр Забияка — настоящий смутьян и коровам не друг. Хоббитские коровы удивительно благоразумны. Благоразумнее хоббитских коров в Волшебной стране разве только сами хоббиты, да и то не всякие, а только самые почтенные. Злозадумывающий сэр Забияка было попытался успокоить корову, сделав ей комплимент: — Какая же ты красивая… — сказал он, — и упитанная. Корова, однако, усомнилась в добрых намерениях странствующего рыцаря и отошла подальше. Голодный сэр Забияка оставил сундук на берегу, вынул меч из ножен и попробовал подобраться к корове поближе. Но корова была настороже, и отошла еще дальше. Тогда он улыбнулся корове и сделал попытку обойти ее, чтобы напасть сзади. Однако мудрая Галадриэль, глядя на забиякин меч, повернулась к странствующему рыцарю рогами и попятилась задом, чтобы сэр Обманыватель Коров не застал ее врасплох. Недовольный ею хитрец побоялся далеко уходить от своего драгоценного сундука. Сэр Забияка вернулся к сокровищам, а потом с сундуком в руке опять принялся кружить у коровьего хвоста. Предусмотрительная Галадриэль перешла на мелкую рысь, и беспокойный сэр Забияка припустил за ней. Корова быстрее, и он быстрее. Корова в галоп, и он — в галоп. А сундук у него, как видно, тяжелый. Бегут они по полям и лугам. Бегут они по холмам и перелескам. Бегут они по оврагам и пустошам. А надо сказать, что хоббитские коровы — мастерицы убегать от неприятностей, и добрая хоббитская корова запросто обскачет лошадь, особенно если эта лошадь старая или стоит на месте. Так вот, никак не догонит стремительную Галадриэль хищный сэр Забияка. И кричит он ей: — Стой же, мерзавка! А не то отведаешь рыцарского меча! Корова же, благоразумно не сбавляя хода, откликнулась: — Вы совершаете злобное бесчинство, сэр рыцарь! Гонитель коров ответил ей, не разобравшись: — Коровы не умеют разговаривать! И таким ни с чем не сообразным заявлением он до того испугал бедную Галадриэль, что она быстро оторвалась от погони и неслась до самого Барлиманова трактира, где и упала, лишившись чувств у самых дверей. На следующее утро сбрендийские хоббиты повсюду разнесли горестную весть: у Галадриэли пропало молоко. И не было у несчастной Галадриэли молока целых восемь дней!

Сказание о том, как хоббиты обратились за помощью к волшебнику

И тогда хоббиты решили обратиться за помощью к Волшебнику, чтобы Волшебник напугал вредоносного сэра Забияку или даже превратил его во что-нибудь полезное, например, в корову, у которой молоко всегда есть. Но Волшебнику было ужасно плохо, ведь на днях он объелся репой, и не мог думать не о чем, кроме того, что больше никогда-никогда не будет объедаться репой. Поэтому от Волшебника не вышло никакого проку.

Сказание о том, как хоббиты обратились за помощью к фермеру Джайлсу

А потом хоббиты решили пойти к фермеру Джайлсу, который жил в трактире Барлимана, и уговорить его сразиться с мерзопакостным сэром Забиякой, дабы избавить Волшебную страну от напасти. Фермер Джайлс был похож на странствующего рыцаря больше всех прочих жителей Волшебной страны. Что-то у него было с великанами. Кто знает, что именно, но какая-то большая неприятность, а неприятности — это именно то, чего больше всего наплодил и сэр Забияка. Кроме того, у Джайлса была огромная борода, такая, что гномы, когда увидели его в первый раз, приняли за своего собрата, то есть за уродливого гнома-переростка. У сэра Забияки тоже имелась борода. Тот и другой отличались почтенным чревом и манерой похваляться своей силой. Только фермер Джайлс никого не обижал и сидел смирно в трактире, а сэр Забияка разбойничал по полям и лесам. Старый Тук, мудрейший из хоббитов, сказал по этому поводу: «Вот видите, не стоит судить о людях по их внешности. Внешность у этих двух одна, а люди — разные». Наконец, все в Волшебной стране знали: у фермера Джайлса есть меч, который называется Квазимордакс или вроде того. Называется он так, потому что им, по словам Джайлса, нетрудно отделить драконью морду от хвоста. Меч висел в трактире на стене будто бы в память о том, как его хозяин победил огромного дракона, отсек ему хвост длиной ни то в пять, ни то в десять тысяч футов, — в зависимости от того, сколько кружек пива поборол фермер Джайлс на этот раз. Говорят, дракон отдал ему часть своих сокровищ и даже сам доставил их до Барлиманова трактира[16]. Во всяком случае, Джайлс рассчитывался в трактире медными монетками, на которых красовался портрет Трора-Борода-Лопатой, старинного гномьего короля. Именно Трор владел когда-то Одинокой горой, где нынче угнездился дракон Хризофилакс. Вот, кстати, у кого была борода так борода! Нет, не у дракона, конечно. Но о Троровой бороде — особая история; ее рассказывают обыкновенно между притчей о том, как некий неспокойный хоббит Бильбо убрел неведомо куда с гномами вместе, а вернувшись, отсудил у родичей отличную нору… то есть, извините дом, и байкой о том, почему Паука из Зачарованного леса иногда зовут Шелобаном. Так вот, пришли мудрейшие хоббитские дядюшки и тетушки в трактир. И был тут почтеннейший Старый Тук, и норовистая хоббитиха Белладонна, и ужасно спокойный хоббит Хэм, садовник, и Крендели: раздумчивый Булко, какового Булку прочат в хоббитаны, когда Старый Тук решит, что тут ему делать больше нечего, и Булкина сестрица Любелия, любопытная — страсть; пришел также Кэбидж из Сбрендии, все-таки именно у них корова молока лишилась, а Кэбидж как раз из тех хоббитов, которые везде и во всем участвовали, но никто ни за что не вспомнит, о чем они говорили, и какое дело делали, зато все наверняка знают: и там этот хоббит был, и тут тоже был, а значит, — почтенный хоббит. Заходят они в трактир, а там сидит за столом сам Джайлс, пьет яблочный эль и глядит на хоббитов настороженно. Как будто они, хоббиты, пришли отобрать его эль или даже его сокровища, хотя хоббитам нет никакого дела до его сокровищ, нет менее жадного народа во всей Волшебной стране, чем хоббиты, и если у кого-то и появляются мысли, сколько-де монеток осталось у фермера Джайлса в сундуке, то хоббиты о таких разговорах даже не слышали, потому что у них нет привычки к таким разговорам прислушиваться, если только гномы не станут им такие разговоры разговаривать в самые уши. — Доброе утро, — поздоровался с хозяином Квазимордакса Старый Тук. Утро и на самом деле было чудесным: на дворе сияло солнышко, зеленела травка, пиво пенилось в кружках. — Доброе утро? И что же это означает? — осведомился фермер Джайлс. — Желаешь ли ты доброго утра мне или хочешь сказать, что вот мол, утро доброе, только я его порчу своим здесь сидением? Или намекаешь, что у тебя все в порядке и ты не прочь поболтать? А может, у тебя ко мне дело и ты просто начинаешь издалека? — Доброе утро, — вежливо сказала ему Любелия Сэквиль-Крендель. — Ага! Опять «доброе утро»! — вскричал фермер Джайлс, — И какое же дело может быть ко мне у почтеннейших хоббитов? А-а! Сюда как раз недавно прибегала сбрендившая корова… виноват! сбрендийская корова. И напугало ее, говорят, какое-то странствующее чучело с мечом. Иными словами, рыцарь. Может быть, почтенные хоббиты, вы хотите мне предложить заняться этим достойным джентльменом? — Доброе утро, — откликнулся Булко Крендель, и в голосе у него слышалась радость: дело-то — пошло! — Доброе утро? Понимаем! — продолжал фермер Джайлс. — Вы, почтенные хоббиты, надо полагать собрались мне предложить что-нибудь стоящее, например, десять голов хоббитского сыра или пару мешков хоббитского табаку? Чтобы мне, стало быть, легче рисковалось. — Доброе утро, — упавшим голосом произнесла тетушка Белладонна. Сыру они собрались преложить всего семь голов, а если табаком — то всего один мешок и к нему две добрых трубки из красной глины, расписанной по-эльфийски… то есть, конечно, по-хоббитьи, но случайно самую малость похоже на работу эльфов. Насчет двух мешков — надо еще подумать. Хоббитским табаком пользуются по всей Волшебной стране, и даже сам король, говорят, похваливает его. А уж раз сам король сказал, что хоббитский табак — хороший, значит, и все должны признать, что очень хорош хоббитский табак. Ишь ты! Два мешка. — Что за прелесть это твое «доброе утро»! — подхватил фермер Джайлс. — И вы, почтенные хоббиты, надо думать, рассчитываете, что я за два-три мешка табаку и за сыр какой-то там выйду на смертный бой с ужасным и кошмарным рыцарем? И что он снесет мне голову за вашу сбрендившую корову? То есть вы, конечно, надеетесь вон на тот меч. Да, почтеннейшие хоббиты? — Доброе утро, — мрачно сообщил Хэм, и сказал он это из одной вежливости, потому что невежливо так вот сразу заканчивать разговор, когда ясно, что собеседник не в себе. Уже три ему мешка! И сыр, значит, не сам по себе, а к табаку! Зря это хитрый фермер намекает, ничего у него не выйдет. — И вот опять я слышу это «доброе утро»! Что за лукавая манера вести дела! — разошелся фермер Джайлс, — Ну так я вам все объясню. Когда мне мои соседи по деревне на день рождения подарили Квазимордакс и сказали, что это королевский подарок, они, конечно, не ошиблись. Дорогая вещь. Очень приличная вещь. Но она хороша только если пойти на дракона. А у странствующих рыцарей таким мечом морды от хвоста ни за что не отделить, потому что у них, как правило, нет хвоста. Так что даже если бы вы, почтенные хоббиты, пообещали мне четыре мешка табаку и пятнадцать голов сыра… куда же вы, почтенные хоббиты? Ну, может быть, три и двенадцать?.. и одиннадцать?.. — Доброе утро, — угрюмо процедил Кэбидж, решительно захлопывая дверь трактира. А выходил он последним из хоббитов. — Доброе утро… — растерялся фермер Джайлс.

Сказание о том, как хоббиты собрались на большой хоббитий совет

И тогда поняли хоббиты, что придется им самим защищаться от забиякиных бесчинств. Собрались они на Большой и Великий хоббитий совет в доме Старого Тука. Туда пришли все хоббиты, которые вели переговоры с фермером Джайлсом, а еще к ним присоединилась Рози, жена Хэма, про которую сам Хэм сказал, что надо бы ее позвать, потому что она разумная и спокойного нрава хоббитиха, может, скажет чего умного; а сама Рози, когда явилась, сказала, что пришла, потому что особых дел по хозяйству у нее сегодня нету. Началось все вот как: Старый Тук достал трубку и долго ее набивал добрым табачком, а потом так же долго раскуривал. Так уж водится у хоббитов: закуривать неспешно, ведь когда закуриваешь, умные-то мысли в голову и приходят. Глядя на него, все прочие хоббиты тоже задымили, а хоббитихи принялись морщиться и махать руками. Толстыми серыми кольцами дым потянулся к потолку. Под потолком собралось очень много дыма, так много, что потолок совсем потерялся из виду. Как следует покурив, Старый Тук отставил трубку и высказал ту самую мысль, которая пришла ему в голову: — Знаете ли, я уверен, что с этим… э-э-э… Забиякою надо что-то делать. Н-да. — Да-да! — зашумели все хоббиты и хоббитихи, — надо что-то делать. И тут дверь открылась, и в дом вошла Эланор, родная дочь Хэма и Рози. Была когда-то эта самая Эланор маленьким и славным хоббитенком, а потом стала какой-то странной и чудной, совсем как эльф. Вот и тетушка Любелия с тетушкой Белладонной говорят, совсем, дескать, плохое у нее воспитание. Послали ее когда-то в столицу, и там она поднялась на самый верх, с самыми высшими людьми разговаривает, с советниками, с принцессой, чуть ли не с королем. Оно и понятно: чего не достигнет настоящая сметливая хоббитиха! Да и одевается она не как хоббитская девушка, ходит не в башмаках и не в платье с длинной юбкой, а в штанишках, сапожках и плащике. Ну совсем как эльфийка какая-нибудь! — Здравствуйте, почтенные хоббиты. — Здравствуй, милая Эланор. — Как же я люблю вас, мои милые ушастики! Тут Рози и Старый Тук отвечают ей одновременно: — Здравствуй доченька! — Да и сама, поди, не безухая[17]. А все прочие хоббиты и хоббитихи согласно загудели: правильно-де он ее отбрил. Тогда Эланор приняла ужасно важный вид и заговорила совершенно эльфийским голосом: — О, хоббиты! Род, записанный в книге судеб! Род мудрый и не лишенный отваги… Присутствующие кивают. Конечно. Отваги — не лишены. — …король призывает вас встать против бесчинного злодея, угрожающего спокойствию всей Волшебной страны! Старый Тук вставил: — Да уж мы и сами как-то… встаем. — …Да! Всей Волшебной страны! Вспомните о героических деяниях ваших предков! Как сшибали они мечами головы буйных гоблинов и наполняли ими кроличьи норы! Тут Эланор увидела, что все как-то разом перестали на нее смотреть. Да, ушастенькая, дала маху. Не стоило упоминать о кроличьих норах почтенным хоббитам, потому что почтенные хоббиты никакого отношения к кроликам не имеют. — Э… в смысле, свои норы, конечно же, а не кроличьи. Вспомните, как носили ваши отважные предки множество колец на пальцах и пугали неприятеля, щелкая ими со страшным и ужасающим грохотом. Шесть колец, то ли девять колец, то ли даже двенадцать колец[18]! Что скажете вы, мужественные хоббиты? В ответ Старый Тук принялся выбивать трубку. Для настоящего хоббита выбивка трубки — исключительно важное дело. Порядочная выбивка занимает полдня, особенно если ею занимается такой почтенный хоббит, как Старый Тук. Сначала надо вытряхнуть пепел, потом разобрать трубку и почистить ее разными подходящими щеточками, помыть, высушить и как следует отполировать бархатными тряпочками. Но, конечно, Старый Тук порядочную выбивку затевать не стал. Он всего-навсего вытряхнул табак и почистил трубку. Это заняло не более получаса. Затем он вновь набил трубку и как следует затянулся. А затянувшись, пустил три ровных колечка. Помолчал для степенности и рассудительно ответил: — Двенадцать колец — это вряд ли. Пальцев не хватит. И слова его были встречены восторженными кликами хоббитов и хоббитих.

Сказание о том, как хоббиты бились с сэром Забиякой на турнире

Тем временем злопрославленный сэр Забияка перешел реку Златенику у самого Барлиманова трактира, а это совсем недалеко от коренных земель Хоббитона, где испокон веков жил народ хоббитов и паслась хоббитская скотина. Прямо на берегу, посередине Рябиновой поляны, его ожидал достойный противник, а по кустам попряталось множество зрителей. — Эй! — окликнули сэра Забияку. — Эй! Я князь этой страны и великий хоббитан Хэманор! Либо убирайся прочь с моей земли… э-э-э… непонятный рыцарь, либо мы скрестим мечи на славном турнире! Кстати, никто из засевших под кустами почтенных хоббитов не знал, что именно означает слово «турнир». — А это обязательно, уважаемый Хэманор? Я два дня не обедамши, и с большим удовольствием попировал бы с тобой, чем сражаться… — ответствовал сэр Забияка. — Нет, сэр трусливый рыцарь, нам предстоит смертный бой! Гонитель Коров остановился в некоторой растерянности. Лезть обратно в реку ему, понятно, не хотелось. Биться, как видно, тоже. Если б вышел кто-нибудь из хоббитов, которые засели в кустах, и предложил бы ему еды и питья с тем, чтобы сэр Забияка убрался восвояси — на тот берег или вовсе из Волшебной страны, — очень может быть, он бы и убрался. И Старый Тук было полез, кряхтя, из густого малинника, дабы спасти Волшебную страну мудрым словом и хоббитским сыром. Но все дело испортила горячая голова Эланор. И впрямь, что проку в этих эльфах, которые только и могут заморочить бедной девочке голову героическими штуками, а как до дела дойдет, не отыщешь ни одной эльфийской лучницы! Они видите ли, сидят под кленами! Или под ясенями, что совершенно одно и то же! Хоббиты не таковы. Итак, рот Хэманора разверзся, и оттуда вылетела фраза, совершенно сгубившая благое предприятие: — Гнусный сыр рыцарь! Я иду на тебя! И Хэманор шагнул вперед. То есть шагнули ноги старины Хэма, на плечах которого вольготно устроилась Эланор. Эту тайну скрывала очень старая и очень длинная гоблинская кожаная куртка с нашитыми на нее железяками. Про гоблинскую куртку есть своя особенная история, такая древняя, что ее буквально все уже забыли… На голове у Эланор красовался преогромный шлем, принадлежавший в давние времена великому хоббитскому вождю Быкоеду. Или Быковалу. Во всяком случае, многие так говорят. Голос Эланор звучал из-за забрала весьма мужественно и решительно. Девочка замахала мечом, каковой меч сам пять лет назад прибежал к хоббитам от Оружейника, потому что сошел с ума. Странные мечи делает этот самый Оружейник: то они убивают, то они не убивают, то сглупу набрасываются на своих же хозяев. Сумасшедший меч закаляли в тени дятла, сидевшего на дереве и с любопытством наблюдавшего за работой Оружейника. В результате тень у дятла начисто пропала, и дятлихи теперь от него шарахаются. А меч приобрел охоту к дальним перелетам, точнее перебегам, покуда его не изловили хоббиты, которым все в хозяйстве пригодится[19]. Кроме того, меч с удовольствием часами подалбливал острием что-нибудь деревянное на потеху маленьким хоббитятам. Его так и зовут: Сумасшедший меч. Сэру Забияке не оставалось ничего иного, как только вынуть свой собственный меч из ножен. Он и Эланор ударили металлом о металл, еще раз и еще. Но тут старина Хэм поскользнулся на мокрой траве и потерял равновесие. Пока они с дочкой выпутывались из гоблинской куртки, Сумасшедший меч, не заметив, что им уже никто не машет, продолжал азартно скрещиваться с Забиякиным клинком. Только когда две половинки невиданного хоббитского витязя Хэманора покинули место позорного поражения, Сумасшедший меч осознал всю свою неприкаянность и спрятался за дерево. Невоспитанный сэр Забияка горделиво оглядел поле битвы и мерзко захохотал.

Сказание о том, как миссис Дальтинда билась с сэром Забиякой на турнире

Тут из зарослей выскочила с преужасной Кочергой наперевес миссис Дальтинда. Она завидовала славе Старого Беорна, столь легко отвадившего странствующего непутем рыцаря от пасеки, а потому присоединилась в том бесславном походе к почтенным хоббитам. Безо всяких почетных рыцарских слов и предупреждений она кинулась оглаживать Кочергой сэра Забияку. Но тот обращал на нее внимания не больше, чем на злобную земляную муху. Когда миссис Дальтинда ему окончательно надоела, бедоносный сэр Забияка выхватил Кочергу и сейчас же завернул ее одними руками в замысловатый железный крендель, каковые кренделя любит печь для хоббитской осенней ярмарки достойная тетушка Белладонна, посыпая их тертым миндалем и корицею. Миссис Дальтинда испугалась и упала в обморок, да так неудачно, что скатилась в какой-то овражек, откуда почтенные хоббиты потом доставали ее до самого заката. Кочерга же произнесла только одно: — Предупреждали тебя, старая калоша! Впоследствии, когда хоббит Булко Крендель распрямил ее, Кочерга не согласилась возвращаться к Дальтинде и поселилась у него дома.

Сказание о том, как сэр Забияка не заплатил по счету в Барлиманове трактире

Так сэр Вихрь Бедствий проник в самое сердце Волшебной страны. Ибо если головой Волшебной страны следует считать ее столицу, где живет король, его советники и принцесса, то сердцем ее всякий, кроме какого-нибудь эльфа, назовет Барлиманов трактир. Какой-нибудь эльф скажет, что это, мол, Зачарованный лес. Но тут нет, конечно, ни на понюшку табаку правды, ибо в сем достославном трактире пребывает дух Волшебной страны, не говоря уже о бесподобном пиве. И вот к Барлиману заявился беспредельно злобный странствующий рыцарь и крикнул Сванильде, чтобы она принесла ему шесть пива и столько мяса, сколько, по ее мнению, должно бы влезть в голодную медвежью утробу. Публика, сидевшая в трактире, сейчас же разошлась кто куда. И гномы, и коты, и фермер Джайлс, и сборщик налогов из столицы, и даже Лис из Вековечного леса, хотя и хвастался всегда, что никого на свете не боится[20]. А хоббиты даже и не заходили в трактир, потому что неприятно им, хоббитам, сидеть рядом с таким бесчинным существом. Все, кто вышел наружу, сейчас же, конечно, устроились у окон и щелок, посмотреть, что будет. А сэр Забияка опечалился отсутствию компании и принялся пить пиво в одиночестве. Выпив на скорую руку первые шесть кружек, он заказал столько же, чем вызвал у зрителей некий призрак уважения. Вот если странствующий невесть за какими пряниками рыцарь еще и вел бы себя хорошо, тогда его сочли бы почтенным существом. Но, как говорят мудрые хоббиты, на одном пиве репутации себе не сделаешь… Вторые шесть кружек сэр Забияка пил медленно и раздумчиво, а зрители за окнами загибали пальцы: «Восьмая… девятая… Может, не так уж он и плох?» На десятой кружке стало сэру Гонителю Коров совсем скучно, и он заговорил с самой пивной кружкой, глядя на ее опустевшее дно. — Что за страна такая отвратительная, сударыня кружка! Все вокруг умеет разговаривать, от коровы и до кочерги, но никто доброго слова ни скажет… «Сударыня кружка» молчит. — Вот и ты, моя милая, умела бы лопотать по-человечьи, верно, тоже сказала бы какую-нибудь гадость… Что, разве не так? — А ты сам-то как думаешь, дурень? — отвечает ему Кружка. У них, у кружек, нрав, как известно, дурной. Чего наслушаются, то и говорят. Ну, сэр Забияка не стерпел такой обиды. — Тут даже кружки хамят! И грох госпожу Кружку об стол! Но та не раскололась, потому что крепкая, и потому что Волшебник наложил на трактирные кружки Большое и Тайное Неразбивательное Заклятие из ста сорока четырех слов. Кружка, разумеется, тоже не смолчала: — Каков молодчик! — завопила она на сэра Забияку, — а хоть одну кружку ты собственными руками сделал? Остолопам вроде тебя только бы железкой махать! Пышущий гневом сэр Забияка выскочил из трактира, едва не позабыв свой драгоценный сундук. И по счету не заплатил, хотя почтенная Сванильда кричала ему вослед так громко, что некоторые медведи в Вековечном лесу на целую неделю лишились аппетита. Много ль преступлений в Волшебной стране горше чем не заплатить по счету в Барлиманове трактире? Совсем, по правде сказать, мало. Все платят Барлиману. Гномы — драгоценными камушками, Джайлс — медными денежками, эльфы — наливными яблочками, тролли — кулинарными штучками, хоббиты — сухими дровишками… А этот тип — не заплатил! Вся Волшебная страна застыла в немом возмущении.

Сказание о том, как славные хоббиты избавили волшебную страну от сэра Забияки

Полдня отважные хоббиты совещались, но никак не могли придумать достойный способ избавления от сэра Забияки. Эланор унеслась в столицу, сказав, будто бы у нее срочные дела, а какие могут быть срочные дела, когда сэр Забияка у ворот? Сам же гоблиноподобный сэр Забияка опустошал хоббитьи сады-огороды и пугал их почтенных хозяев мечом. От такого плохого настроения даже мысль в голову не лезла мудрым хоббитским дядюшкам и тетушкам. Но вот прибыла к ним большая белая кошка из Кошачьего замка[21] и намурлыкала хитрую кошачью уловку… Отправились хоббитские старейшины на огород к Кэбиджу, где странствующий рыцарь дергал нежные огурчики без пупырышков, каковые огурчики водятся только в Хоббитоне, и ел эти самые огурчики прямо так, совершенно немытыми. Почтенный хоббитан Старый Тук трижды громко откашлялся, прежде чем непочтительный сэр Забияка соизволил обернуться и обратить внимание на хоббитских послов. — Неуважаемый сэр грубиян! — храбро начал Старый Тук. — Вы нарушили покой Хоббитона, смертельно оскорбили корову Галадриэль, не заплатили по счету в трактире и без спросу лопаете немытые огурцы с огорода почтенного хоббита Кэбиджа… Странствующий рыцарь к тому времени пригляделся к хоббитским старейшинам и ляпнул очередную гнусность: — О! Гляди-ка… зайки в штанишках… Старый Тук гневно бросил в лицо возмутительному сэру Забияке перчатку вызова. И попал в самый глаз, отчего оный Забияка принялся тереть глаз, горестно скривившись. — Мы, славный народ хоббитов… э-э-э… не лишенный отваги… вызывает тебя… в смысле вызываем тебя на древнее хоббитское состязание. Если победишь, будешь грабить наши огороды невозбранно, а если проиграешь, немедля уберешься из Волшебной страны восвояси! — Грабить… как ты сказал, невысоклик? невозбранно? — я и так могу. Насчет уйти, надо еще подумать: по правде говоря, я не знаю, как отсюда уйти и все ли я здесь выгреб ценного, чтобы вот так взять и уйти… А вас, паршивцев ушастых, я в любом состязании побью, тут и меряться нечего. — А вот и не побьешь! — вылезла тетушка Любелия. Всегда она вылезает! — Побью! — Ни за что не побьешь — вылезла тетушка Белладонна. И эта не могла отстать от своей подруги Любелии! — Не сомневайтесь, побью! — Да где тебе побить нас! — вылезла тетушка Рози. Ох, эти женщины! — Тут и спорить нечего, побью! — Пойдемте, почтенные мои друзья, — обратился к соратникам Старый Тук, — ибо мы не добьемся толку от рыцаря, который столь труслив и робок. Конечно, он ни за что не решится… — Так что там у вас за состязание, пыльные огородники? Хоббиты выставили от себя Хэма и все состязание состоялось у него в доме. Ибо после того, как Эланор отбыла в столицу «по срочным делам», других виноватых в разгроме на Рябиновой поляне не осталось. Кроме того, Хэм — самый исполнительный и безотказный хоббит во всей стране. Кроме того, тетушка Любелия и тетушка Белладонна обвиняли его в ужасающем пьянстве, но эта история еще до конца непонятна, и говорить о ней нечего. Зато завсегдатаи Барлиманова трактира своими глазами видели, как Хэм трое суток подряд пил яблочный эль, слушал волшебные истории, сам их рассказывал и ушел на своих двоих после двести восемьдесят восьмой кружки. Разве такого хоббита можно обзывать пьяницей? Так вот, именно элестойкость почтенного Хэма и послужила главной причиной для того, чтобы именно он отстаивал дело хоббитов. Ибо традиционное хоббитское состязание состоит именно в том, кто выпьет больше кружек яблочного эля, не упав со скамьи. По правде говоря, Хэм, как полагают многие почтенные и благопристойные существа Волшебной страны, победил бы сэра Забияку безо всяких кошачьих подковырок. Но с подковырками всегда вернее. Даже Волшебник говорит: «С подковырками магия выходит вдвое крепче, чем без подковырок». Принялись они по очереди пить эль, сидя за дубовым столом, каковой дуб срублен был в окрестностях Большого Вуттона, он неговорящий, ибо за говорящий волшебностранский дуб эльфы бы запросто пошли войной на Хоббитон, хоббиты эльфов не боятся, но зачем такой шум? — короче говоря, дубовые доски хоббиты выменивали на расписные трубки и крепкий табачок. Пьют и пьют, еще даже середины не видно. И тогда большая белая кошка — скок на стол и давай тереться о сэра Забияку, да так ласково, что все, кто не знал о кошачьей подковырке, зашикали, мол, каково предательство! А сэр Забияка гладит кошку и приговаривает: — Какая красавица! Хоть что-то у вас тут есть хорошего. О драконьем серебре воровато странствующий по огородам рыцарь забыл. Конечно. Большая белая кошка ласково ответствует: — Милый мой рыцарь! Былау бы яу принцессой, тыу был бы моим возлюбленныммммррррр… — и голос у нее такой, и прищур, что любая принцесса иззавидуется. — О! О! Какая славная кошка! Нигде я не видел такой славной, белой и пушистой кошки, — приговаривает сэр Забияка. А большая белая кошка похаживает у него перед носом, спину выгибает, мурчит, жмурит глаза, игриво поводит хвостом, трется о Забиякины доспехи и нежно когтит стол. — Мой рыцарь! Лучший в миреу рыцарь! Самый могу-у-у-учий, самый отвауауауажный… Сэр Забияка хлоп кружку, хлоп другую, хлоп третью, и дынь — набок. Заснул, как маленький хоббитенок после большой огородной прополки. Губами во сне причмокивает, как будто не он гонялся за коровой. Тут с него сняли меч с ножнами и другие опасные штуки, накрепко связали доброй хоббитской веревкой, прочней которой делали только темные маги в старину, да их и след простыл, а потом выволокли достранствовавшегося рыцаря прямо на улицу и уложили в грядках. Подковырка же кошачья состояла как раз в том, чтобы усыпить громорыкающего сэра Забияку. Сам он опасался всяческих отравлений и усыплений, а потому хоббиты разрешили ему самому выбрать любой бочонок эля в любом доме, притом совершенно бесплатно, — для состязания с Хэмом. Но лукавая кошка, пока ходила по столу и подмяукивала сэру Забияке, натрясла со своей шкуры ему прямо в кружки сонного порошка. Порошок состоял из маковой крошки и какой-то измельченной сушеной травки, ведомой только котам. Совсем чуть-чуть его понадобилось, чтобы злостномогучий сэр Забияка непробудно заснул. Все хоббитские семьи по очереди тащили неподъемного сэра Забияку от дома почтенного Хэма до Вековечного леса, где, как известно всем жителям Волшебной страны, бродит Вековечная дыра. Старина Лис, а он знает тамошние дорожки как собственные когти, согласился проводить хоббитов с их поклажей до самой Дыры. До места добрались уже к вечеру, потому что Хоббитон по всей Волшебной стране славится своими силачами, каковым силачам ничего не стоило быстро донести сэра Забияку. По поляне плавала большая дырища в рост какого-нибудь тролля, и в ней был виден тоже лес, но совсем другой, не волшебностранский, а вуттонский. Через эту самую Дыру хоббиты в строго обговоренные дни устраивают с фермерами из Большого Вуттона торг; тем не менее, вуттонцы до сих пор, как говорят всяческие туда-путешественники, совсем не верят в Волшебную страну. Ну да. А хоббиты не верят в Большой Вуттон, хотя и любят о нем рассказывать хоббитятам в долгие зимние вечера. Конечно. Так вот, хотя никакого Большого Вуттона и нет, но предусмотрительные хоббиты все-таки решили не портить жизнь тамошним жителям. Они упросили фермера Джайлса написать на английском языке письмо для вуттонских фермеров, где говорилось вот что: «Это злодей и очень шумный тип. Если не хотите неприятностей, отнесите его, пока спит, подальше от своей деревни, так, чтобы он не нашел к вам дорогу. Ну а если он уже проснется, то что поделаешь». Письмо перевязали красивой тесемочкой — для заметности, и прикололи малой хоббитской булавкой прямо к камзолу на животе у сэра Забияки. Потом силачи из Хоббитона раскачали странствующего рыцаря и отпустили. Тело его шумно хряпнулось за пределами Волшебной страны. Надо думать, не проснулся. А Вековечная дыра медленно уплыла совсем в другое место. После этого беспримерного и достохвального подвига хоббиты устроили праздник на три дня, и Волшебник даже расщедрился на большой фейерверк прямо над Барлимановым трактиром. А король прислал письмо, написанное на пергаменте золотой краской, в котором почтенный хоббит Хэм и большая белая кошка названы «спасителями отечества». А еще там сказано обо всех хоббитах, какие они мужественные и могучие. Или что-то вроде того. Письмо хоббиты разрезали пополам. Клочок, где про Хэма, висит у него в доме, а клочок, где про всех хоббитов, висит в доме у Старого Тука. Большой белой кошке тоже хотели дать кусочек, но она поменяла эту честь на большущий кусок неговорящей неволшебностранской свинины. К корове Галадриэли вернулось молоко, а к медведям из Вековечного леса — аппетит. Многие спрашивают, куда девался сундук с драконьим серебром, но про это никому ничего не известно. Во всяком случае, вся Волшебная страна уверена, что почтенные хоббиты к его пропаже не имеют ни малейшего отношения. Ну вот. Такая была история с сэром Забиякой. Нету сэра Забияки, и очень хорошо. Он тут никому не нужен. По правде говоря, Волшебная страна — это такое место, где ужасно не любят всяческих забияк. И когда он, наконец, устранствовал к Большому Вуттону, все местные жители вздохнули с облегчением. Чай, обратной дороги не найдет. Но иногда кое-кто из хоббитов начинает сомневаться: вот, мол, когда-нибудь забудут, что надо рассказывать гостям между притчей о том, как один незамысловатый художник тягал картошку, и байкой о том, как сборщик налогов никак не мог добраться до столицы, и лихо опять явится. Подобному унылому хоббиту с полным на то основанием отвечают: «Такое разве забудешь!»

Елена Хаецкая

Гуляки старых времен

Этот текст имеет отношение к сказке «За Синей рекой» и представляет собой своего рода приквел всей истории. В частности, здесь действуют молодой Зимородок и молодая Мэгг Морриган. Часть текста написана Тарасом Витковским (вставные новеллы о Золотом звере и Контрабандисте и сиренах). Все стихи в повести — мои. Одно нуждается в пояснении — это баллада, которую поет Молчун, — «Мальчик-поэт на войну пошел». У поэмы два источника. Во-первых, заглавная строчка взята из ирландской песни, которую поют какие-то переселенцы в космической опере «Стар Трек». Песня переведена плохо, за исключением этой строчки, и мне захотелось продолжить. Во-вторых, в 1996 году у меня сидели ролевики всю ночь перед стартом на игру (кажется, на один из московских «Кринов»). Это были мои соратники по Эшберну, Черная Гвардия, мы недавно вернулись с этой игры (ее устраивали под Питером). Бравые наемники расчувствовались и всю ночь пели. Один из них исполнил песню «Наемник вернулся домой». Он рассказал, что эту песню сочинил один парень, он ушел в армию служить, а когда вернулся, то обнаружил, что его песню украли: кто-то ее поет и выдает за свою. Мне спели эту песню и даже позволили ее записать, но с одним условием: я никому не дам переписывать. Я сдержала слово, запись есть только у меня, а историю украденной песни и приблизительное ее содержание (которое хорошо связалось с мальчиком-поэтом, ушедшим на войну) я использовала в «Пьяницах старых времен». Эта повесть была написана специально для т.3 Антологии мировой фантастики — «Волшебная страна» (фэнтези), Москва, «Аванта+», 2003, по инициативе Дмитрия Володихина, составителя антологии. Толчком послужила странная моя встреча в одном из проходных дворов на Петроградской стороне. Там сидели какие-то ветхозаветные благовоспитанные алкоголики, очень вежливые, и благопристойно выпивали. Было лето, росли пыльные лопухи — казалось, не было ни перестройки, ни капитализма, а на дворе по-прежнему семидесятые… У меня в голове стало складываться стихотворение, которое приводится в тексте. Первоначально повесть называлась «Пьяницы старых времен», но по просьбе Володихина название было изменено, поскольку основной читатель Антологии, как предполагалось, — дети, книга должна была поставляться в школьные библиотеки, и если какой-нибудь преподаватель откроет оглавление, а там, о ужас, пьяницы какие-то…

* * *



Пьяницы старых, добрых времен,
Где вы, пьяницы старых времен?
Краснорожие, вислобрюхие,
Пили пиво, стучали кружками,
И икали, рыгали, хрюкали,
И служанок звали подружками,
Пьяницы старых, добрых времен,
Где вы, пьяницы старых времен?
Пухлым задом, обтянутым юбкою,
Кружевами по подолу вспененной,
Семипудовою голубкою
Опуститься бы на колени вам!
Пьяницы старых, добрых времен,
Где вы, пьяницы старых времен?
Пирожки маслянистой горкою,
Мясо с кровью, пива бочонок…
Что потом?
Ваше пенье, нестройное, громкое,
Драки добрые, танцы с топотом…
Пьяницы старых, добрых времен,
Где вы, пьяницы старых времен?



Когда Дофью Грас написал это стихотворение, то многих оно повергло в самое настоящее недоумение. Среди своих товарищей (о них речь впереди) Дофью был известен как сочинитель почтенных застольных баллад — таких, как «Горький пьяница рыжий Ганс», «Эй, привидение, сядем за стол» и бесконечная «Пивная кружка», которую исполняют обыкновенно под самый конец пиршества. — Объясни, как это тебя угораздило представлять свою персону в виде «семипудовой голубки»! — сердито говорил Забияка Тиссен, самый суровый ценитель изящной словесности в округе. Тиссен был лет восьмидесяти, тощ и чрезвычайно складчат; его нос и указательный палец, которым он тыкал в листок со стихами, скрючились, так сказать, в одной позе и выражали одинаковое неодобрение. Дофью Грас, также очень немолодой господин, дородный, весьма румяный (при виде его на ум сама собою вскакивает яичница с ветчиной, пышная и брызжущая здоровьем, — до которой он был, кстати, большой охотник) вынул изо рта погасшую трубку, внимательно поковырял в ней мизинцем и с деланной рассеянностью принялся растолковывать: — Поэт, минхер Тиссен, волен воображать себя кем угодно. Это называется — «лирический герой». — Но почему «голубкой»? — не унимался Тиссен. — Мне доводилось сочинять от лица старого рыцаря ван Хорста — ничего, всем понравилось. А припев в этой песне, между прочим, поется его лошадью — об этом я никому не говорил! — и ничего, все исполняли да нахваливали. Забияка Тиссен побледнел под загаром. — Лошадью? — переспросил он. Дофью расхохотался. — А «Кружка»? — сказал он потом. — Ведь эта баллада написана от имени кружки, которая перечисляет всех славных пьяниц, когда-либо наполнявших ее добрым пивом… «Кружка», к слову сказать, была настоящим шедевром Дофью Граса. И дело даже не в том, что полностью она состояла из восемнадцати куплетов, по восьми строчек в каждом. Каждый куплет заключал в себе сжатое описание жизни, подвигов (а иногда и смерти) знаменитейших ценителей дивного хмельного напитка. Наилучшего в «Кружке» было то, что она неизменно вызывала в исполнителях дух здоровой соревновательности. Как только что упоминалось, к этой балладе приступали только после того, как все прочие бывали спеты, а большая часть бутылей и кувшинов опустевала. Требовалось не забыть ни одного куплета (что само по себе превращалось в вид спорта). Время от времени поющие замолкали, вглядываясь друг в друга блестящими от волнения глазами, а потом кто-нибудь вспоминал очередное прославленное имя и затягивал снова; прочие с облегчением и радостью дружно подхватывали. И все равно восемнадцатый куплет часто оставался неспетым. Замечательно, что автор «Кружки» помнил ее, кажется, хуже всех. Словом, «Кружка» составляла славу Дофью Граса как стихотворца. И раз уж речь зашла об этой балладе, стоит обратиться к Анналам Общества и извлечь оттуда подходящую к делу историю. Так всегда поступают Старые Пьяницы, и мы не видим причины, почему нам следует действовать иным образом. На последнем заседании Общества как раз зашла речь об одном из самых знаменитых персонажей «Кружки» — рыжем Гансе, том самом, которому посвящена, кроме того, отдельная большая баллада — также сочинение минхера Дофью. Начал Густав Таверминне, весьма уважаемый член сообщества, и один из самых давних. — Знаете ли вы, господа, что баллада «Горький пьяница, рыжий Ганс» основана на истинно бывшем событии? — так заговорил он, когда «Кружка» была допета до конца, но расходиться еще не хотелось. Тут все загалдели, поскольку любой уважающий себя выпивоха знал множество событий из жизни рыжего Ганса — и все они были совершенно истинными. Однако не так-то просто оказалось смутить Густава Таверминне, недаром он держал галантерейную лавку, где желающий мог приобрести что угодно, от вышивальной иглы до портянок гномского покроя. — Да, милостивые мои государи, на истинном — да не так, как это принято думать, а с вывертом и, если можно так сказать, с подковыркою, — продолжал Таверминне. — И хоть баллада от этого не утрачивает ни малой толики своей благоуханной поэтичности, а все же не все в ней трактуется под правильным углом зрения. И, говоря все это, он чуть склонил набок маленькую сухую старческую голову, как бы демонстрируя надлежащий угол зрения. Голова у Густава Таверминне была примечательна сплюснутостью. По правде сказать, она была почти совершенно плоской, как коробочка с липкими разноцветными леденцами, столь популярными среди детворы. Рассказ о горьком Гансе Горький Ганс — под таким именем вошел в местные предания этот знаменитый выпивоха былых времен — жил приблизительно за сто лет до описываемой достопамятной беседы. Был это тогда совсем молодой человек, мало чем примечательный — разве что волосами цвета свежеоструганной морковки; трудился он — не слишком, впрочем, усердно — на огороде своей матушки, пока та не умерла и не оставила бедного Ганса совершенно без призора. Здесь требуется заметить, что восемнадцатилетние молодые люди, даже и с морковными волосами, недолго бывают без женского пригляда. Ганс, разумеется, не стал исключением из этого правила. Огород его очень быстро зарос замечательнейшим бурьяном — как раз кстати, чтобы целоваться с одной застенчивой девицей по имени Дагмар. Об этой Дагмар старые люди помнили, что она была крепкая, как яблоко, и такая же румяная; косы у нее были толстые и жесткие, так и топорщились на голове, завязанные лентами с модными тогда бархатными фигурками кошек и мышек. Фигурки свисали с кос на ниточках и вели в волосах Дагмар бесконечную охоту. Избранница Ганса совершенно ему подходила, поскольку, кроме привлекательной наружности, обладала полезной для счастливого брака особенностью: нравом она совершенно была подобна будущему супругу, то есть склонялась более всего к лени, мечтательности и тягучим беседам ни о чем. Ясным летним деньком, когда чуть за полдень, и по небу начинают неспешно перемещаться облачка, — вот тут самое время, улегшись среди распаренных бурьянов и глядя в небо, гадать, какие фигуры этими облаками представляются. И всякий раз, когда Ганс и Дагмар думали об облаках одинаково, их охватывало ни с чем не сравнимое блаженство, и они тут же, не сходя с места, целовались. Подобному времяпрепровождению мешало только одно обстоятельство: и Ганс, и Дагмар были очень бедны. Поэтому они мечтали также и о том, чтобы как-нибудь разбогатеть, только ничего у них не получалось. В разговорах да поцелуях провели они все лето, а ближе к осени Ганса вдруг обуял хозяйственный дух, и он повадился ходить в лес — собирать на зиму грибы и ягоды. Принес он ровнехонько две корзины, где грибы и ягоды лежали вперемешку, да еще с шишками и сухой берестой. Дагмар взялась было разбирать, но ягоды как-то сами собою незаметно съелись, а грибы, высушенные на палочках, почти совсем исчезли — такие черные и сморщенные они сделались. На третий раз Ганс решил набрать всего побольше — чтобы и Дагмар полакомилась, и на долгую зиму хватило — и для того забрел очень далеко. Медленно надвигался вечер; вдруг поднялся из земли густой туман, и вскоре Ганс погрузился как бы в молоко; а затем к привычному лесному запаху подмешалась горечь. Поначалу Ганс не вполне понимал, что это такое, но вот ноги вынесли его на обширную поляну, где хватило места, чтобы ветер разогнался и поприжимал туман к лесной стене. И вот там, на краю леса, увидел Ганс белые клочья, и черные стволы, и выползающих из земли извивающихся оранжевых змей. Они обвивали стволы и уползали под корни, а потом снова приподнимались, как будто танцевали. Горечь сделалась совсем невыносимой — из глаз Ганса потекли кусачие слезы, а в горле поселился толстый колючий шар. Поглядел-поглядел Ганс на черные стволы и желтых змей, а потом вздохнул и упал на землю. Корзина укатилась куда-то, неодолимый сон сморил Ганса. А пробудился он — ничего вокруг себя не узнал. Стоял день — парчовый осенний день. В ледяном, совершенно прозрачном воздухе так хорошо видно каждый лист на дереве, каждого сонного жучка в траве. Повернув голову, приметил Ганс женские босые ножки. Это были очень белые хорошенькие ножки, которые шевелили пальцами, словно бы гримасничая. Чуть выше пальцев обнаружился подол бледно-желтого платья, расшитый стеклянными бусинами. Затем что-то негромко затрещало — тр-р! тр-р! — и подол вместе с ножками медленно взмыл вверх. Тут уж Ганс приподнялся на локте — чтобы получше рассмотреть происходящее. — А! — закричали сверху. — Очнулся, очнулся! И, шурша широкими бархатно-коричневыми крыльями, рядом с Гансом опустилась фея. С крыльев на Ганса строго взирали круглые желтые немигающие глаза. Ганс так и замер в холодной траве, но тут на него упала копна душистых, пахнущих листвой, волос. Сверху эти волосы были покрыты сверкающими паутинками — каждая тонкая нить ловила солнце и отвечала переливами радуги или чистейшим серебром. Затем показалась рука, и из-под волос вынырнуло женское лицо, молочно-белое, с пухлыми губами. Такими губами хорошо пить березовый сок прямо из ствола, а еще — слизывать с них капельки меда. Длинные волоски бровей были украшены крошечными заколочками в форме бабочек — не менее десятка на каждой брови. — Ох! — только и вымолвил Ганс и снова без сил повалился на траву. Фея пощекотала ему нос длинной травинкой. — А ну-ка, — велела она, — рассказывай мне что-нибудь интересное. — Э-э… — замычал Ганс в некоторой тревоге. — А кто ты? Крылья шумно развернулись. Теперь глазки смотрели еще строже. Ганс разглядел синий зрачок. — Меня зовут Изабур, — сказала фея. — Меня — Ганс, — представился Ганс и тотчас поспешно добавил: — А мою невесту — Дагмар. — Как интересно, — проговорила фея, укладываясь на траву рядом с Гансом. Ее крылья, наполовину сложенные, непрерывно двигались, то открываясь пошире, то почти смыкаясь. Волосы феи рассыпались по земле. В вырезе платья, за тонкими стеклянными бусами, видна была маленькая грудь, и это сильно смущало Ганса. — У меня была подруга по имени Дагмар, — сказала фея задумчиво. — А что с ней стало? — испугался Ганс. — Полюбила одного человека и улетела к нему. А ты что подумал? — Не знаю, — пробормотал Ганс. — Я всегда пугаюсь, когда говорят: «У меня была». Вот у меня была добрая матушка — она умерла. Фея на мгновение полностью раскрыла крылья, а потом сжала их. — Как тебя угораздило попасть в пожар? — спросила она. — Это был пожар? — удивился Ганс. Фея чуть повернула голову и с любопытством посмотрела на него. — А ты что подумал? — Я не подумал… — Ганс покраснел. — Мне показалось, что это красиво… — Ты чуть не сгорел, — упрекнула его Изабур. — Ужас. — Ганс закрыл лицо руками. — Ты спасла меня! — Да. — Изабур вытянула вперед руки, взяла в каждую горсть по пучку травы и сладко потянулась, выгнув спину. Ганс восхищенно смотрел на нее. — Скажи мне, Ганс, что бы ты хотел больше всего на свете? — спросила Изабур сонно. И так как этот разговор был таким же медленным и тягучим, как его беседы с Дагмар, и мысли точно так же с одинаковой важностью плавали вокруг самых серьезных на свете вещей и вокруг самых больших пустяков, то Ганс ощутил себя, так сказать, в знакомых водах и ответил фее Изабур так, как ответил бы своей любезной Дагмар: — Я бы хотел жить в достатке, не работая, и чтобы со мной была моя любимая, а людям от меня была бы радость; мне же от них — уважение, хотя бы маленькое. — Это можно устроить, — сказала Изабур, поразмыслив немного над услышанным. Она подвинулась чуть ближе, и вдруг ее ослепительное лицо с диковатыми глазами и бабочками на бровях оказалось совсем близко. — Поцелуй меня, — проговорили медовые губы. Ганс вернулся домой из леса на третий день после того, как расстался с Дагмар. Был он страшно голоден, весь в копоти, одежда оборвалась, корзина потерялась, сам еле жив. Вся деревня вышла на это поглядеть. Тут уж и Дагмар не стала больше таиться — скатилась по ступеням и бросилась ему навстречу, роняя башмаки и заранее раскидывая для объятий руки. Ганс сперва остановился, а потом качнулся, как надломленный, и тоже побежал. Так они посреди дороги и обнялись, а спустя два дня поженились и перебрались жить в маленький гансов домик. Поначалу они — что никого не удивляло — перебивались с хлеба на квас; но затем Ганс открыл пивную торговлю. В подробности он не входил, так что совет местных сплетников всю историю нежданного обогащения рыжего парня сочинил, можно сказать, за него: мол, помер какой-то родственник и оставил деньги… или даже целую пивоварню. Называли разные города и поселки, где эта пивоварня якобы находится. На самом деле никто ничего толком не знал. А пиво Ганс продавал знатное. И не в том было дело, что оно густое или легкое, сладкое или с горчинкой; а в том, что оно всегда оказывалось по погоде, по времени года и даже по настроению, и уж если взял у Ганса кувшин-другой, то можно не сомневаться: этим пивом не поперхнешься, в горле оно комом не застрянет, голова от него не разболится, а настроение только улучшится. Торговала по преимуществу Дагмар, в белом крахмальном чепце с множеством торчащих во все стороны острых углов, вся в бантах и искусственных цветах. От брака с Гансом стала Дагмар еще румяней; ее щеки блестели, словно отполированные масляной тряпочкой, и выглядели они крепче каменных шариков; глаза весело смотрели навстречу любому приходящему, а в ее косах теперь играли не самодельные кошки и мышки, но купленные в городе леопарды и зебры из самого настоящего плюша. С тех пор, кстати, начали примечать различные странности, то и дело происходившие тем, где появлялся Ганс. Так, однажды стадо коров полегло на лугу, как мертвое. Это было замечено девицей, которая отправилась на реку полоскать белье. Сперва слова девицы на веру не приняли, поскольку от нее разило пивом; что до белья в ее корзине, то оно выглядело так, словно его окунали в бочку с этим хмельным напитком. Однако насчет коров решили все-таки проверить и действительно обнаружили их лежащими. Издалека они казались большими валунами, выпавшими из великаньей корзины, — рыжими, белыми, черными и пятнистыми. Пастуха разбудили, когда веревка была уже прилажена к прочной ветке старого дуба. Напрасно бедный парень орал и брыкался — его успокоили ударом кулака в висок, после чего отнесли на место и просунули в петлю. И тут одна из коров зашевелилась, подняла морду и испустила протяжное мычание. Пастуха из петли вынули и бросили под деревом приходить в себя, а сами побежали к стаду. И что же? Все коровы источали пивной перегар и плохо соображали, что происходит; молоко пришлось сдоить и вылить подальше от дома, поскольку то, чем доились в тот день коровы, не пришлось бы по вкусу даже хмельной лесане, что спит под грибницей пьяных грибов. Случай этот заставил Ганса крепко призадуматься — и с тех пор он никогда больше не купался там, куда водят на водопой местное стадо. Избегал он и целовать Дагмар в губы, когда она носила или кормила детей, — а детей у Ганса и Дагмар родилось великое множество. Любая жидкость, к которой прикасался Ганс, превращалась в пиво — таков был подарок милой феи Изабур. Пивное это процветание длилось долго-долго и, говорят, старший сын Горького Ганса унаследовал это чудесное свойство. — А почему, в таком случае, Ганса называли горьким? — осведомился Забияка Тиссен. — Вас послушать, минхер Таверминне, так все в жизни этого Ганса обстояло просто замечательно! — Именно так, — подтвердил Густав Таверминне. — «Горький Ганс» — это сорт пива, который начал продавать его сын, тот самый — наследник. А самого Ганса его супруга Дагмар называла Сладким… Разумеется, многие усомнились в правдивости этой истории и всяк пожелал рассказать собственную версию; однако сейчас совершенно нет времени передавать их все. Можно добавить также, что пиво «Горький Ганс» принадлежало к числу напитков, наиболее уважаемых нынешним Председателем Общества Старых Пьяниц. Другими его достоинствами были: умение с закрытыми глазами распознавать любой из местных сортов пива и чрезвычайно плохая память, так что одной и той же шуткой можно было смешить Дофью Граса до десятка раз — и только в одиннадцатый он принимался мелко моргать глазами, недоуменно прислушиваясь к своим ощущениям, прежде чем сказать: «Кажется, я слышал что-то такое… „А она его уполовником“, да?». Занимался Дофью Грас промыслом пушного зверя, а жительствовал в трех домах от таверны «Придорожный Кит», владельцу которой приходился троюродным братом (а его дочери — крестным отцом; ведь известно, что и феи, и эльфы могут становиться крестными; отчего же не быть стихотворцу и пьянице?). Таков был Дофью Грас — Председатель великого тайного Общества пьяниц древлего благочестия, избранный на этот пост после кончины Кристофера Тиссена. Забияке Тиссену этот Кристофер приходился дядей, и Забияка сильно надеялся на то, что уважение к покойному Председателю обратит сердца сотоварищей в сторону родственного тому кандидата; но этого не случилось. Однако же Забияка считал себя, пусть неофициально, хранителем традиций и, так сказать, их цензором и потому придирчиво исследовал всякое новшество, допускаемое беспечным Дофью. Беседа их проходила в «Придорожном Ките» в поистине хрустальный час: было раннее утро — это что касается времени суток; что же до времени года, то осень только-только поставила на порог свою полную ножку в пестрой атласной туфельке. В далеких лесах, где никто не бывал, феи собирались стайками, готовясь к перелету в более теплые края, а из непроходимых чащоб и душегубных болот выбирались к людскому жилью странные существа, принося с собою для обмена мед, дичину, бочонки мятой гонобобели с пряностями, мешки древесной капусты и резаный кусковой кисель с Молочного ручья, где никогда не ступала нога человека. В «Ките» было тихо и почти безлюдно. Говоря «почти» мы имеем в виду одно небольшое исключение. Оно представляло собою молодого человека — такого, по правде сказать, молодого и тощего, что его здесь, можно считать, и не было. Он самым невинным образом спал на полу возле каминной решетки, где ненастным вечером будут исходить паром многочисленные плащи и сапоги, а сегодня торчал забытый кем-то одинокий башмак, совершенно рыжий и с одного боку обгрызанный собакою. Длинное, сходное с тростью тело молодого человека было плотно обернуто плащом. С одного края этого рулета высовывались босые ступни, а с другого — преимущественно нос и клок светлых волос. — Кто этот франт? — кивнул в его сторону Забияка Тиссен. — В первый раз вижу, — отозвался Дофью. Он чуть пошевелил бровями, пробуя: получится ли в этот раз сдвинуть их, нахмурясь. Но этому намерению, как и всегда, помешала толстая складка на мясистом лбу. Дофью вздохнул. До пробуждения Алисы — так звали его крестницу — оставалось еще по меньшей мере полчаса, ибо эта достойная девушка поднималась вместе с солнцем, а солнце осенью встает несколько позднее, нежели делает это летом. Поэтому собеседникам предстояло томиться голодом не менее пятидесяти минут, пока, наконец, Алиса подаст им первую яичницу с беконом. Разговоры, впрочем, заняли их достаточно, чтобы они почти позабыли о голоде. Речь шла о предстоящей сессии общества, к которому оба принадлежали вот уже пятнадцать лет, а может быть, и поболее. Это общество было засекречено и окружено тайнами — и все ради того, чтобы исключить даже самую вероятность появления среди его членов всех недостойных разновидностей пьяниц. Тех, например, кто топит в вине неудачи, горе или собственную никчемность (известно, что никчемность, будучи опущена в вино, растворяется в нем, а затем, поглощенная вместе с выпивкой, принимает новые, зачастую опасные формы). Или таких, кто пьет от скуки. Злых драчунов, которые с помощью стакана желают укрепить свою злость, набраться храбрости и сокрушить пару мебелей, а то и чью-нибудь голову. Нудных резонеров, кои после второго стаканчика открывают общеобязательный университет под вывеской «Искусство жить как я это понимаю». Нет среди таковых тонких знатоков пива и душевной, поучительной беседы, и потому следует всеми мерами таить от них место и время встречи всех истинных ревнителей доброй выпивки. Почти семь лет таким местом служил охотничий домик барона Модеста фон Эреншельда. Барон Модест был, наверное, самым беспечным из всех людей, со времен Авессалома когда-либо обладавших охотничьими домиками. Он и понятия не имел об этих сборищах, а если б даже и имел, то не слишком бы этим озаботился, поскольку проводил беспечальные дни своей жизни в развлекательных и поучительных путешествиях. По самым точным сведениям, он пускался в дорогу не иначе, как в сопровождении своры собак, большого количества лошадей, парикмахеров для всех двуногих и четвероногих, шести лекарей разнообразных профилей и квалификаций, десятка ученых мужей, занятиям которых барон покровительствовал, и самых различных прислужников, из коих наиболее оплачиваемой была должность штатного развлекателя. Немало таковых, повешенных на придорожных платанах, видели там, где пролегал путь Эреншельда. К одежде их всегда были заботливо подколоты листки с копией контракта найма на работу, где нарочно оговаривались все сопряженные с нею риски, так что никто никогда не считал барона Модеста тираном или, хуже того, преступником; напротив того, он слыл добродушным малым, меценатом и фантазером. Однако годы шли, и в описываемую нами благословенную осеннюю пору старый Эреншельд внезапно умер, оставив после себя титул, значительное наследство, некоторое количество безутешных преданных слуг и никем не учтенных побочных отпрысков, часть из которых получала где-то образование, а часть — влачила вполне крестьянскую жизнь и лишь в минуты особой экзальтации намекала окружающим на некую тайну своего происхождения. Тучных тельцов эта тайна, впрочем, не приносила. Единственным наследником Эреншельда сделался его племянник, сын сестры, по слухам — чрезвычайно ухватистый и реалистический человек, который не только любил деньги, но и умел это делать. Сейчас он надвигался из столицы со сворой своих землемеров, управляющих, учетчиков, крючкотворов и советников. Охотничьему домику, а вкупе с ним и обществу старых пьяниц, грозила таким образом большая опасность. И вот эту-то опасность и обсуждали Председатель этого почтенного Общества и многоумный Забияка, выискивая разные ходы и выходы из приближающейся ситуации. Они разговаривали вполголоса; но молодой человек, лежавший у очага, как оказалось, превосходно их слышал, потому что совершенно неожиданно он произнес: — А почему бы вам не принять его в почетные члены? Аристократам льстит внимание. Оба старика так и подскочили и в ужасе поглядели на незнакомца, столь внезапно подавшего признаки жизни. Забияка спросил: — Ты давно не спишь? Молодой человек выпутался из плаща, сел и признался: — Да уж порядком… — Ну так иди к нам, — предложил Дофью Грас. — Ты, братец мой, вообще-то неприлично молод, чтобы давать нам советы. Молодой человек вытащил из-за пазухи сверточек, развернул его и извлек из мягкой тряпицы трубку. Делал он это как бы между делом, мало интересуясь в этот момент окружающими; на самом же деле в этом заключался определенный умысел, поскольку мало кто из бывалых людей не узнал бы работу лучшего в здешних краях трубочника Янника Мохнатая Плешь. Как известно, нет ничего слаще, чем вволю посплетничать; поэтому и наше повествование то и дело перебивается различными, в сущности бесполезными, сведениями. Взять, к примеру, этого самого Янника. Плешь у него действительно была мохнатой, то есть поросшей бледным зеленоватым мохом — иные отчаянные женщины уверяли (шепотом), что на ощупь эта плешь совсем как старая плюшевая игрушка. Янник произошел от союза болотного тролля и беспечной ягодницы Катрины. Об этом рассказывают вполне достоверно и даже показывают украдкой Катрину — почтенную, очень старую женщину, окруженную множеством вполне человечьих правнуков. Случилось так, что болотный тролль загрустил, поскольку непременно желал завести детей. Красть в деревне не хотелось — желательно, чтобы бедокурила в доме родная плоть и кровь. И вот забрела на болота беспечная ягодница Катрина. Тут-то и похитил ее тролль. Для начала он напугал ее так, что она потеряла сознание а затем напоил одурманивающими травами. В полусне прожила она на болоте чуть менее года; когда же ребенок наконец родился, тролль снабдил Катрину богатым приданым и вынес на дорогу, ведущую в город, а сам преспокойно ушел. Случившееся Катрина помнила очень плохо и никогда не горевала о тролленке, зато приданым распорядилась весьма здраво. Янник же вырос сущим уродом как по людским меркам, так и по тролльским и оттого предпочитал уединение. Лишь очень немногим удавалось снискать его дружбу и доверие, а уж заполучить трубку янниковой работы — это, господа мои, говорило о человеке очень и очень многое! Поэтому Дофью Грас, ни слова не произнеся, вынул из кармана собственную трубку — старшую сестру той, что продемонстрировал незнакомый парень, — и положил ее на стол. Юноша не спеша достал мешочек с табачком, и Грасу предложено было угоститься. Ах-ах, знатным оказался табачок, и вскоре кольца дыма, сплетаясь восьмерками и как бы кривляясь на легком сквознячке, поплыли над столом и макушкой Тиссена, исчезая в конце концов возле арочного проема, за которым располагался вход в таверну. Дофью Грас думал о том, что незнакомый юноша отменно учтив и умеет себя держать; а также и о том, что солнечный луч уже ощупывает ставни, проникая в щели и норовя взломать преграду, а стало быть и Алиса уже поднялась и повязывает фартук, и ветчина, извлеченная из погреба, истекает напрасными слезами. Вскоре Алиса действительно спустилась по ступеням, приветливо махнула обоим старикам и молодому человеку и скрылась в кухне. С утра ее чепец и одна щека были несколько примяты, но когда она выступила из кухни с огнедышащей яичницей, как бы пронзенной множеством длинных тонких розовых ломтиков, то и щеки, и чепец, и фартук хозяйки чудесным образом разгладились и радовали глаз: первые — румянцем, вторые — белизной, разве чуть-чуть сдобренной веселыми золотыми брызгами масла. Словом, все вокруг в этот час сверкало, шкворчало и бурчало. Алиса поцеловала Дофью в мясистый лоб, Тиссена в запавший висок, а незнакомого парня — прямо в губы, назвав при этом Зимородком, после чего ушла опять в кухню — варить кофе. — Зимородок? — переспросил Тиссен, с подозрением щурясь. — Это тебя так зовут? Молодой человек усердно покивал, не переставая поглощать свой кус яичницы. — Хо-хо! — молвил Дофью Грас. — Знатно готовит наша Алиса. — Смотри, чтоб она не пронюхала как-нибудь про «семипудовую голубку», — предупредил Забияка Тиссен. Грас изумился: — А при чем тут Алиса? — Женщины, — жуя, ответил Тиссен, — мнительны. — Это точно, — подтвердил и Зимородок. Яичница закончилась, по обыкновению всех представительниц своего коварного желтого племени, очень быстро, и трое сотрапезников погрузились в волнительное ожидание вчерашнего пирога с кофе. И вот, слово за слово, стала сплетаться у них беседа; каждый извлек из закромов то, чем был богат; и когда уж и кофе, и разогретый пирог с корочкой отошли в область преданий, готов был отменный план, как сбить молодого Эреншельда с истинного пути, чтобы никогда не найти ему охотничьего домика в своих лесных угодьях. А коли заговор вполне созрел, то и нам больше нечего делать в таверне «Придорожный Кит», поскольку ничего любопытного там больше в тот день не происходило. А вот недели две спустя заглянуть туда не мешало. Давно уже не видели здешние края такого наплыва темного сукна, удушливых воротничков и серых физиономий с пуговичными глазами, совершенно плоскими. Такие глаза хорошо приспособлены к разглядыванию денег, счетов, лицензий, схем застройки, завещаний и иных предметов, не обладающих профилем; что до захолустных уголков, подобных тому, где царил «Кит», то там преобладали предметы округлые и выпуклые, и оттого трудно даже предположить, какими предстали в то утро молодому Эреншельду достойная хозяйка Алиса, ее пухлые пироги и пузатые пивные кружки. Во всяком случае, покинув экипаж и ступив на дорожку, ведущую к таверне, Эреншельд прищурился и молвил: «Гм». Молодой Эреншельд был лет сорока, с острым аккуратным носиком и странно отвисшими щечками на худом лице. Они свисали с костлявой челюсти как два пустых мешочка, жаждущих наполнения, что придавало их обладателю — невзирая на хорошо пошитую одежду из качественного сукна, с восемью жемчужными пуговицами на каждом манжете — вид если не голодный, то, во всяком случае, алчущий. Он поднялся по трем ступенькам, сморщившись, как от кислого, когда они заскрипели, занял кресло возле камина и поднял в воздух длинный палец, призывая хозяйкино внимание. Алиса тотчас приблизилась и не без изумления получила заказ на рагу из тушеной капусты брокколи и каменной маркрови. — Брокколи? — переспросила она, хмурясь, отчего ее милое личико, которое так славно выглядывает поверх горки румяных пирожков, сделалось старообразным. — Это такие маленькие зеленые катышки? Эреншельд медленно и важно опустил голову, что обозначало утвердительный кивок. Алиса, таким образом, была сразу и озадачена, и поставлена на надлежащее место. Свита нового барона закусывала, чем придется, — со всеми этими землемерами хозяйка решила не церемониться и вывалила им на блюдо черствых булочек (иные оказались даже понадкусаны), холодной говядины с жилками и ноздреватым жиром и слипшейся фасоли. Все это они ковыряли ножами и вилками, тоскуя, пока Эреншельд величаво дожидался своего овощного рагу. Из других посетителей в «Ките» имелся только Зимородок. Он весело поглощал пирог с капустой, обильно запивая его темным осенним пивом, а до приезжих господ ему и дела не было. И до чего же бывалый вид был у Зимородка этим утром! Одни только сапоги из мягкой оленьей кожи чего стоили! Они вздымались выше колена, обладали шнуровкой — что там корсаж жеманницы Анны-Сванны из модного романа «Ухищрения Анны-Сванны»! — и страшными разбойничьими раструбами. А куртка, вышитая по подолу и вокруг ворота специальным болотным узором, где в переплетении нитей виднеются бородатые рожи с выпученными глазами, и лоси, что сшиблись и перепутались рогами, и рыбы, у которых из жабер вырастают длинные ветвистые растения с шипами и кусачими листьями! А волчий клык на сыромятном ремешке, что болтается на шее вкупе с пучком переливающихся перьев и хвостиком пушного зверька! Словом, каждый квадратный дюйм Зимородка оповещал нечаянного зрителя о том, что перед ним — искуснейший следопыт, какого только возможно встретить на окраинах цивилизованного мира. И потому нечего удивляться тому, что Эреншельд, расправившись с брокколи и каменной маркровкой, поглядел в сторону Зимородка и поднял палец. Зимородок в ответ поднял брови и приложился к своей кружке. Эреншельд продолжил безмолвный диалог и чуть согнул палец, подтверждая свое намерение видеть Зимородка подле себя. Следопыт как бы нехотя поднялся, забрав с собою пиво в кувшине, и перешел к камину. — Приятное утро, — молвил Зимородок. Это замечание поставило Эреншельда в тупик. Он поморгал несколько раз, а затем неподвижным взором уставился в стену — как раз туда, где копоть от факела оставила пятно, напоминающее голую женщину. — Я к тому, что погодка дивная, — пояснил Зимородок. — Э… — выговорил Эреншельд. — Вы, сударь мой, должно быть, из местных? — Я-то? — переспросил Зимородок и поковырял в ухе мизинцем. — Я из разных мест. А что? — И почем вы берете? — поинтересовался Эреншельд. — Смотря по работе, — ответил Зимородок. — Скажем, извести тролля-детоеда — одна цена, а набить мяса бегепотама — совершенно другая. Смотря по степени риска, затратам времени — понимаете? Эреншельд поморщился, как будто все эти речи доставляли ему неудобство. — Мне требуется консультант, — выговорил он наконец, немного неуверенно, как будто и сам не до конца понимал, что именно ему нужно. — Ну… — протянул Зимородок. — За консультации я беру по три гульдена в день. Эреншельд так и подскочил, тряхнув щечками-мешочками. — Что это за расценки! — вскричал он. — Да вы сами, как я погляжу, людоед! — Объясню, — произнес Зимородок невозмутимо. — Консультация занимает у меня почти все время. Ни тебе пива попить, ни поразмыслить о важных вещах. Никакого досуга. Только консультируй да консультируй. Да и работа умственная, а за умственность цена выше. — Справедливо, — нехотя согласился Эреншельд. — Но уж зато я полностью ваш, — добавил Зимородок и повернулся чуть боком, чтобы Эреншельду лучше были видны волчий коготь и вышивка с рожами, оленями и так далее. — Вы приняты, — решил Эреншельд. Зимородок набил трубочку и склонил голову набок, показывая, что слушает. От Эреншельда он узнал, естественно, только то, что и без того было ему хорошо известно: о наследстве, необходимости учета новых богатств и дальшейшего их использования (Эреншельд предполагал построить фабрику — в зависимости от обнаруженных ресурсов). Наследник барона Модеста был неприятно удивлен тем обстоятельством, что обжитые земли заканчиваются, собственно, «Придорожным Китом» и дорога, дотоле ровная и наезженная, здесь обрывается, а далее простираются леса и болота, населенные зверьем и всякой нечистью. Впрочем, Зимородок уверял, что при наличии толкового и опытного консультанта вполне возможно обследовать значительный участок лесного массива без всякой опасности для себя. Договор скрепили рукопожатием, после чего Эреншельд удалился отдавать распоряжение свите и собирать дорожный нессесер, куда были сложены желудочные пилюли, счетные приспособления, тетрадь учета и носовые платки. Зимородок запасся у доброй Алисы связкой вяленой говядины и фляжкой яблочного сидра. Алиса позволила поцеловать себя в румяную щеку, покрытую легоньким белым пушком, и тут появился Эреншельд, кислый, но вполне готовый к путешествию. Выступили немедленно и почти сразу погрузились в лесную чащу. Осень в ту пору наливалась красками. Листья как будто потяжелели, взяв на себя бремя яркого цвета, и держались на ветках уже не столь уверенно, но все же пока не поддавались. Мох под ногами пружинил, а по кочкам расстелились сети, затканные зеленобокой клюквой. Эреншельд, надо отдать ему должное, шагал легко, не отставал и не жаловался. Время от времени промокал каплю, возникавшую на острие носа, да зорко оглядывал плоскими глазами кочки, словно подсчитывал количество имеющихся в наличии клюквин. В разговоры он пока что не вступал и видно было, что странные красоты окружающего производят на него невеликое впечатление. Несколько раз чуть в стороне от тропинки в болоте вздувался пузырь, и в мутноватом полупрозрачном куполе показывалась недовольная физиономия тутошки — в реденькой розоватой шерсти, с выпученными белесыми глазами. Тонкие ручки липли к внутренней стороне пузыря, а когда он вертелся, то сзади хорошо были видны мокрые, смятые мушиные крылья. Эреншельд только раз глянул в ту сторону, но ни о чем не спросил. Зимородок поводил его по лесу до вечера и устроил привал на Грибной кочке — сравнительно сухой поляне, которая несколько возвышалась над общим уровнем болота. Говорили, будто на самом деле никакая это не кочка, а спина (иные поправляли — мягкие части) старой лесани, которая в свое время так напилась пива, что упала носом в болото и в таком положении крепко заснула. Звали лесаню не то Таита, не то Саливата, а может, одновременно обоими именами; из всей ее внешности наиболее примечательным считался нос. Собственно, нос-то и подвел: пока она спала, он пророс и сделался корнем большой грибницы. Грибы Саливаты, напоенные пивными парами, служили для приготовления особого хмельного напитка. Кроме того, пьяными испарениями полны были пузыри, что вздувались в топях окрест Грибной кочки, так что тутошки вылетали из них совершенно нетрезвые и выделывали в воздухе различные фортеля, отчего нередко падали обратно в топь — и, случалось, погибали. Обо всем этом Зимородок собрался было рассказать Эреншельду, но тот опередил следопыта. Пока Зимородок разводил костер и водружал над огнем котелок, новый барон вынул из своего несессера счетное приспособление, хитро перевязал на нем несколько узелков, отметив их белым шариком, надетым на ту же нитку; после чего молвил: — Ну что ж, можно считать, что первый день ревизии прошел успешно. Я доволен. Богатый торф. Возможно, залежи железной руды. Зимородок задумчиво глядел в огонь, а мысли так и скакали в его голове, иные ощутимо бились о крышку черепа. По-своему Эреншельд был достоин уважения: он явно обладал бесстрашием и в точности знал, что именно ему требуется. Сбить такого человека с пути будет труднее, чем представлялось вначале. Перед тем, как улечься спать на лапнике, который настелил заботливый Зимородок, барон объявил, что решительно всем доволен, и выдал своему консультанту три гульдена. Ночью было холодно; продрог даже Зимородок, хоть и просидел у костра в тяжких раздумьях. Что до Эреншельда, то утром он имел измятый вид и, едва открыл глаза, как принялся отчаянно чихать и кашлять. — Да вы простужены, барон! — воскликнул Зимородок. По правде сказать, следопыта глодала совесть: вчера Эреншельд так уважительно отнесся к познаниям специалиста в области, неведомой ему самому, что заслуживал лучшего, нежели хождение кругами по одному и тому же болоту в поисках какой-нибудь нечисти, способной запугать горожанина. — Пустяки, — сипло объявил барон. — Я готов выступить немедленно. — Ни в коем случае, — сказал Зимородок. — Как ваш консультант я настаиваю на возвращении в «Кит». Вы нуждаетесь в хорошем уходе. Слабенький ход — но сделать его стоило. — А я как ваш наниматель приказываю продолжать, — возразил Эреншельд свистящим шепотом и сорвался в кашель. Он поспешно рванул к себе нессесер и выхватил оттуда целую пачку платков. — По крайней мере, позвольте напоить вас горячим перед тем, как мы пустимся в путь, — сдался Зимородок. Эреншельд кивнул, уткнув лицо в платки. Зимородок собирал ветки, чтобы согреть воды, и тут ему повезло: на склоне кочки он обнаружил гриб. То был последний отпрыск некогда славного и многочисленного рода хмельных грибов нынешнего года. Как и полагается младшим сыновьям разорившихся фамилий, он нес на себе все признаки вырождения, но отличался стойкостью и гордым нравом. Ножка его была длинна и тонка, шляпку объели улитки — да она и без того выросла кривобокой. Иней, покрывший шляпку ночью, растаял, и по грибу стекала кристальная вода. Зимородок лизнул — сладкий винный вкус мгновенно согрел язык и небо. Гриб был сорван и подложен в чай. Барон проглотил питье, заметив при этом, что совершенно согрелся и взбодрился и готов идти дальше. Глаза у него заблестели и сделались как будто менее плоскими. Теперь он замечал вокруг разные разности, а не только акры пригодного для разработки торфа. Он даже остановился, когда мимо по воздуху медленно проплыла паутина с сидящей в центре эльсе-аллой. Обернутое сверкающей нитью тельце красиво изгибалось, на маленьком личике играла веселая улыбка. Десятки белых косичек, уложенных на голове самыми причудливыми петлями, переливались на солнце. Эльсе-алла ловко управляла полетом, вытягивая то одну, то другую нить, и, озорничая, сделала круг над головой барона, после чего улетела, подхваченная попутным ветром. — Кто это? — спросил Эреншельд. Зимородок сделал удивленное лицо: — О ком вы, барон? Здесь никого нет, кроме нас с вами. — Странно, — пробурчал Эреншельд, с подозрением поглядывая на Зимородка. К вечеру, едва только между кочками начали появляться подушечки тумана, барону стало совсем худо. При этом барон, казалось, не вполне понимал, что это с ним такое происходит. От жара, волнами ходившего в теле, окружающий мир воспринимался им совершенно в новом свете. По деревьям пробегали разноцветные блики, время от времени в поле зрения попадал какой-нибудь яркий лист с резными краями. Он производил на барона особенно сильное впечатление и долго потом не покидал его мыслей. Лес был полон красок и звуков. Красота внезапно напала на Эреншельда со всех сторон, изумила его и окончательно лишила сил. Зимородок водил его по болоту, стараясь не забредать в чащобу, где жесткие ветки сгрызли бы барона до костей, а сам все думал: где бы им остановиться на ночлег. Безумием было спать под открытым небом сейчас, осенью. Эреншельд поражал следопыта все больше и больше: не жаловался, ни в чем не обвинял, не давал советов. В конце дня опять вручил три гульдена. — Скажите, — обратился барон к Зимородку, пока тот укладывал деньги в кошель, — много ли в здешних лесах браконьеров и опасны ли они? — Как и везде, — уклончиво отозвался тот. — Я к тому, что вон там, кажется, какие-то огни, — пояснил барон. Зимородок вскинул голову, охваченный сильным мгновенным предчувствием. Впереди действительно горел огонек. Но это было не пламя костра — горело слишком ровно. — Окно, — пробормотал Зимородок. — Там какой-то дом. Он стоял, расставив длинные ноги в замшевых сапогах со шнуровкой, — лихой следопыт, знаток непроходимых болот, — и недоуменно оглядывался по сторонам. Нет, не мог он сбиться с дороги настолько, чтобы вывести нового барона к потаенному охотничьему домику — логову Старых Пьяниц. Это, братцы мои, совсем в другой стороне. И однако же домик между деревьями стоял, окошко в нем светилось — и вдобавок ветер донес ни с чем не сравнимый дух печного дыма. — Иллюзии так не пахнут, — сказал Зимородок сам себе. Барон был болен и даже не догадывался, насколько серьезно. Даже если в избушке засели злые браконьеры, лучше уж сдаться на их милость, чем провести вторую ночь на холодной земле. И Зимородок, приняв такое решение, зашагал прямо на огонек. Избушка словно обрадовалась приближению неожиданных гостей и почти сразу проступила между стволами. Можно было подумать, что она двинулась навстречу путникам, желая поскорее распахнуть перед ними двери. Зимородок остановился. Домик был теперь очень хорошо виден. Отродясь не имелось в здешних краях такого домика. И тем не менее он стоят — и именно тут — и, более того, выглядел очень старым, на треть вросшим в землю. Большие бревна, из которых он был сложен, почернели; крупные щели между ними недавно заткнуты белыми космами свежего мха. Мох свисал повсюду длинными прядями; иные были заплетены в косицы и украшены бантом из травы, другие разлохмачены, а по одному важно разгуливала маленькая длинноклювая птичка. Из окошка изливался гостеприимный желтый свет, а за низенькой дверью угадывались тепло и запах печи и овчины. Устоять перед таким искушением Зимородок, естественно, не смог. Он постучал и вошел, а барон Эреншельд, не раздумывая, двинулся вслед за ним — и оба замерли на границе темных длинных сеней и большой комнаты, перегороженной в двух местах низкими черными балками. В комнате жарко пылала печь, возле которой имелась целая поленница дров, предназначенных на убой. Смолистые поленья точили липкие слезы, а огонь клацал с веселой кровожадностью и все шире разевал свою оранжевую пасть. На большом столе стоял огромный, чуть меньше бочонка, чайник, покрытый толстым жирным слоем копоти. Его носик горделиво изгибался, как лебединая шея с разинутым клювом, а ручка была, для удобства, обмотана лоскутом ткани, тоже в пятнах сажи. За столом, среди чашек, огрызков печенья, рыбных костей, хлебных корок, сморщенных моченых яблок и щепоток сфагнума в кисло-сладком рассоле сидели трое троллей и играли в карты. Зимородок сразу понял, что это тролли, потому что водил знакомство с Мохнатой Плешью и знавал даже его отца; что до барона, то он поначалу ничего не понял, потом удивился, но после краткого раздумья принял благоразумное решение ничему не удивляться — и тотчас последовал ему. Тролли были очень носаты, обладали значительным количеством бородавок (что у некоторых племен считается признаком красоты) и огромными заостренными ушами. Их одежда, расшитая бусинами и косточками различных животных, отороченная мехом и бахромой, источала острый хорьковый дух. Вообще же все трое пребывали в очень хорошем настроении, несмотря на то, что у одного имелся под глазом свежий фонарь, а у второго левое ухо совсем недавно сделалось ощутимо крупнее правого и тихо мерцало трагическим багрянцем; но все это лишь потому, что они плохо мухлевали в карты. Тут задергал носом один из них и сказал: — Люди! Все трое побросали карты и развернулись носами к Зимородку и его подопечному. Зимородок вежливо поклонился и молвил так: — Мир этому месту и благоволение болота его обитателям. Да пребудет с вами благорастворение его пузырей! Носы одобрительно покачались в воздухе, потом старший из троих ответил: — Порог ногам, балка макушке, котелок для пасти, скамья — для задницы. Входи, брат! Кто это при тебе? — Мягкого тебе сфагнума, — еще вежливее отозвался Зимородок, — а братьям твоим сладкой гонобобели! Это барон Эреншельд, новый владелец здешнего торфа. — Хо! Хо! — взревел другой тролль. Его темно-рыжие волосы топорщились из-под платка, повязанного узлом назад, а на шее висела связка куничьих хвостов и лапок. — Слыхали! Слышь, брат Сниккен, барон пожаловал! — Добрый вечер, — невнятно выговорил барон. — Бокам лежанка, брюху буханка, спине — овчинка, балде — мякинка! — закричал тролль, которого называли брат Сниккен. — Барон, да ты весь горишь! Лечь тебе надо, лечь! — Это правда, — сказал Зимородок, делая шаг вперед. — Как бы не уморить нам барона до смерти, господа мои и братья, ведь он нешуточно простудился минувшей ночью. — Я совершенно здоров! — неожиданно твердым голосом проговорил Эреншельд и склонил голову в четком поклоне. Перед глазами у него то плыло, то вдруг замирало. Разум время от времени вообще переставал воспринимать происходящее, оставляя своего обладателя наедине со странными образами. — Оно и видно! — завопил брат Сниккен, подпрыгивая на лавке. — А иди-ка сюда, барон, откушай малость, да полезай на печку! — Меня тошнит, господа! — еще более твердо произнес барон. — Видали? — развел руками Зимородок. И вот уже барона поят крепким чаем с дымком и запахом шишек, а после препровождают на лежанку и закутывают в лохматое, заплатанное одеяло, которое время от времени оживает и принимается углом, как лапой, чесать одну из заплат. Тем временем Зимородок (теперь уже брат Зимородок) сидит с троллями за столом, проигрывает им в карты баронские гульдены и ведет поучительные беседы. — А скажи вот, брат Хильян, — спросил он у того, что был с подбитым глазом, — как это вышло, что ваш распрекрасный дом оказался в наших краях? Отродясь я не видывал такого превосходнейшего дома! Брат Хильян снисходительно рассмеялся. Глядя на него, и остальные засмеялись тоже. — Ты, брат Зимородок, многого еще на болотах не видел. Это Гулячая Избушка. Слыхал про такую? — Гулящая? — переспросил Зимородок. Брат Хильян оскорбился. — Это сестра твоя — гулящая, — сказал он, — а наша избушка — Гулячая. Потому что гуляет где ей вздумается. Ее называли еще Бродящая, но нам не нравится. Гулячая — как-то нежно. Как «гули-гули». И Зимородок узнал, как в начале времен та самая Мировая Курица, что снесла первое в мире Яйцо, была поймана и разрублена на части Грунтором-Мясожором, Отцом всех Великанов, и этот Грунтор извлек из ее утробы множество маленьких недоразвитых яичек. — И знаешь, что он с ними сделал? — спросил брат Сниккен. Зимородок не знал. Грунтор-Мясожор отнес их в Первозданный Лес и оставил там на Солнечном Пригорке. И когда Первородное Солнце озарило их лучами, то они быстренько покрылись скорлупой и оттуда по прошествии времени вылупились… — Цыплята? — сказал Зимородок. На него замахали руками, а брат Хильян презрительно высморкался. Потому что вылупились вот такие гулячие избушки. Их было около десятка, но несколько сожрал Грунтор, еще три разбрелись по свету, а одну сумел заарканить храбрец-удалец Грантэр-Костолом, Отец всех Троллей, и она стала троллиным наследством. — Переходит из поколения в поколение, понял, брат Зимородок? Брат Зимородок сдал карты и увидел, что дело его совсем плохо — обчистят его тролли, как бы без сапог не остаться. Брат Сниккен взял щипцами из очага пару красных угольков и бросил их в чайник, а после налил себе и остальным освеженного таким образом чая. Разговор за игрой (шлеп — шлеп) перешел на нового владельца здешних акров торфа. — Стало быть, старый Модест помер, — сказал брат Сниккен задумчиво. — Сменил болото, — кивнул брат Хильян. — Перекинулся в пузырь, — вздохнул брат Уве по прозвищу Молчун. — Именно, — подтвердил Зимородок. — А новый из себя каков? — поинтересовался Сниккен. — Говорят, он городской, — вставил брат Хильян. — Деньги любит, — добавил брат Уве. — Жадный, — сказал брат Сниккен. — Ни таракана в нашей жизни не смыслит, — объявил брат Сниккен. — Дурак дураком, — сказал брат Хильян. — Да вон он, на печке лежит, — показал Зимородок. Все посмотрели на печку. Одеяло тотчас перестало чесаться, встряхнулось и свернулось у барона на ногах. Барон не то спал, не то грезил; глаза его под полузакрытыми веками двигались. — Этот? — протянул брат Сниккен. — А говорили, будто он хочет все тут переворотить. — Это правда, — признал Зимородок, — хочет. — Ты для чего в болота его завел? — напрямую спросил брат Хильян. — Не для того разве, чтобы утопить? Зимородок отвел глаза. — А, угадал, угадал! — завопил брат Хильян и в восторге затопал под столом ногами. — Штрассе, — молвил Молчун и посмотрел на Зимородка. Сниккен стремительно протянул через стол длинную руку и начал быстро шарить у Молчуна за пазухой и под мышками, но ничего не нашел. — Нет, это честная штрассе, — сказал Молчун. Брат Сниккен плюнул и полез за деньгами. — Топить барона не будем, — решительно произнес Зимородок. — Тебе что, его жалко? — удивился брат Сниккен. — Странный ты какой-то, брат Зимородок, вот что я тебе скажу! — Утопим — земли отойдут городскому магистрату Кухенбруннера, — объяснил Зимородок. — Я уже интересовался. Вам что, нужны тут все эти бюргеры? Тролли дружно посерели. — А мы их тоже уто… — начал было брат Хильян, но остальные уставились на него, и он замолчал. — Барон не так плох, как показался поначалу, — заговорил Зимородок. Изба чуть накренилась. Брат Сниккен хватил кулаком по стене: — Цыц! Стоять! Изба замерла. Две чашки — те, что не успели прилипнуть к столу, — съехали и приникли к чайнику. Молчун сказал: — Подумать надо бы. Они стали думать и перебрали множество вариантов. Барон Эреншельд пробудился в странном месте от странного ощущения: впервые за долгие годы у него нигде ничего не болело. Не свербило, не ныло, не мозжило. От стояния за конторскими столами у него развились разные болезни костей. Он уже свыкся с ними и даже привык считать себя стоиком во всех смыслах этого слова — и вот, удивительное дело, в поясницу больше не вступает, колено больше не выворачивает и так далее. Барону сделалось легко. Удивляясь этому ощущению, он передвинулся на лежанке и высунул лицо наружу. Одеяло, гревшее его, потянулось и перевернулось поперек. Барон машинально поскреб ногтем красную заплатку на шкуре, потом еще пестренькую. В комнату просачивался серенький утренний свет. Четыре фигуры за столом дули чай и негромко беседовали. На фоне оконного переплета выделялся носатый профиль брата Сниккена. Уве Молчун, чьи огненные кудри подернуло золой предрассветной мглы, задумчиво трогал маленькую арфу. — Тихо!!! — гаркнул вдруг брат Сниккен так оглушительно, что остатки сна панически покинули барона. — Молчун будет петь! — Это еще не обязательно, — возразил брат Хильян. — Обязательно! — отрезал брат Сниккен. Молчун еще немного побулькал арфой, а потом затянул воинственно и вместе с тем уныло: Мальчик-поэт на войну пошел, Взял арфу и меч с собою, Оставил свой дом и лохматого псаИ девушку с русой косою. В атаку ходил он и кровь проливал, И видал короля он однажды, Он ранен был, он арфу сломалИ раз чуть не умер от жажды. Один его друг от стрелы погиб, А другой без вести пропал, А третьего он после битвы самВ чужой земле закопал. Мальчик-поэт вернулся домой, Он долго был болен войною, Но подруга осталась ему вернаИ стала его женою. Мальчик-поэт ей песни пелПро звезды, закат и луну, Про собак, про ветер — про все что угодно, Но только не пел про войну, Никогда не пел про войну! Арфа брякнула еще несколько раз и затихла. Уве Молчун намотал на палец рыжую прядь и задумчиво выглянул в окно. Капельки, покрывшие маленькие стекла, вдруг вспыхнули разноцветными огоньками. — Они прекрасны, как бородавки, — заметил брат Уве, отрешенно созерцая их. — Проклятье! — взревел брат Сниккен. — Я всегда плачу, когда он это поет! Всегда плачу, как проклятая жаба-ревун! Четверо сидевших за столом были так увлечены чаепитием и песней, что даже не заметили, как барон пробудился ото сна. Смысл и содержание их застольной беседы настолько поучительно, что имеет смысл передать их здесь, хотя бы вкратце. Вот о чем они говорили. Рассказ о кочующем кладе Во времена короля Брунехильда Толстопузого жил-был один злодей именем Госелин ван Мандер. Говорили, что в молодости он был солдатом и выгодно сумел устроить свою жизнь, обыграв в карты одного долговязого, носатого, в полосатых красно-белых штанах. Другие считали, что он нажил богатство, занимаясь грабежами и даже обирая тела своих погибших товарищей. Но какой бы ни была молодость Госелина ван Мандера, с годами он превратился в гаденького старикашку, сварливого и неряшливого, который жил в страшной нищете и проводил дни, таскаясь по тавернам. Когда ни зайдешь, бывало, в «Кита» — выпить сидра и поболтать с соседями — а Госелин уже сидит там, брызжет слюной да рассказывает, какой он был удалец-молодец, скольким за жизнь вспорол брюхо и выпустил кишки — можно подумать, что это великое достижение! А под конец непременно затягивал эту самую песню — «Мальчик-поэт на войну пошел»… Уверял, будто это его сочинение; только пел он ее так фальшиво, что никто в такое не поверил бы, даже если бы захотел. И хоть ни один человек не мог знать наверняка, как получилось, что Госелин ван Мандер поет эту песню, но само собою сделалось известно, как украл он ее у погибшего солдата вместе с тощим его кошельком, локоном любимой в золотом медальоне и узелком свежих сухариков. Но больше всего любил Госелин — уже перед самым своим уходом — намекнуть окружающим на несметные сокровища, которые сумел скопить неправедными трудами. И хранятся, мол, эти сокровища так, что ни одна каналья не сумеет до них добраться, ни при жизни Госелина, ни после его смерти. Потому как клад этот, будучи кладом наемника, не знавшего родины, также не признает оседлого образа бытия и кочует, где ему вздумается, так что и сам Госелин подчас понятия не имеет о местонахождении своего сокровища. Таким вот образом Госелин куролесил по всем окрестным тавернам, а потом однажды его нашли у перекрестка трех дорог, припорошенного снегом и окоченевшего, как коряга, — с растопыренными руками и сильно торчащим твердым носом. С той поры никогда не переводились охотники отыскать кочующий клад Госелина ван Мандера. И многие сгинули на этом пути; однако нашлись и такие, которые преуспели, в том числе — профессор Вашен-Вашенского университета Ульрих фон Какой-То-Там, написавший несколько научных работ на эту тему, например: «Архетип кладоискателя в свете мифопоэтики Кочующих Кладов», «Нематериальные сокровища, их преемственность и недостижимость», «Заклички, заклинания и ловля клада за хвост как образ жизни» — и многие другие. Уже на памяти Зимородка одна отчаянная девчонка, трактирная служанка по имени Мэгг Морриган, выследила клад ван Мандера, проведя на болотах не менее месяца. Неизвестно уж, что она хотела оттуда забрать, только в последний момент клад обернулся полосатым камышовым котом с медными усами. Мэгг повисла у него на хвосте, и почти целую ночь, до самого рассвета, камышовый кот таскал ее по болотам, а с рассветом хвост оторвался и рассыпался жемчугом, который весь потонул в трясине. Мэгг Морриган после этого случая долго ходила молчаливая и только спустя год снова начала разговаривать как все люди. Братья-тролли — те устроили на клад настоящую облаву, окружили его кострами синего пламени и в конце концов поймали, бьющимся и мокрым, под поверхностью болота, на глубине двух саженей. Клад метался, рычал даже и бил всеми шестью когтистыми лапами, а когда вытащили его и пригвоздили особым оленьим рогом, обточенным нарочно для этого случая, вдруг обернулся той самой песней, которую украл когда-то ван Мандер. Рассказывали еще об одном удачливом портняжке, который женился на девушке с рыбьей кровью. Кровь нашептала жене, а жена сказала мужу — и вот уже они вдвоем идут на болота, а там, дожидаясь их, цветет трава папур, яснее ясного показывая, где сидит клад старого Госелина. Они, не будь дураки, набросали вокруг рыбьей чешуи от шести разных пород рыб и начали копать. Поднялся тут страшный вой и выскочила наружу перемазанная тиной девчонка, голая и скользкая. Попробовала выскочить и удрать, но наколола о чешую босые ноги, а тут-то ее и сцапали за зеленые косы. Девчонка присмирела и обернулась сундучком с хорошими золотыми дукатами. На эти дукаты портяжка построил дом, накупил тканей, ниток и иголок и нанял пятерых толковых работников, из которых трое умели шить, а остальные два тоже приносили пользу. Но такое везение случалось редко; а сколько людей погибло навек, только тем и занимаясь, что гоняясь за Кочующим Кладом! Иному, например, во сне видятся монеты, либо красавица с ног до головы осыпанная самоцветами, а то и библиотека драгоценных книг и нот… все, пропал человек! И вот, пока велись все эти беседы, в голове барона Эреншельда сам собою начала складываться картинка: Возьмут они с Зимородком хлеба и насыплют на болоте крошек повсюду, а потом сядут в засаду и будут ждать, терпеливо и очень тихо. И придет олень или какое-нибудь другое сказочное животное и начнет эти крошки мягкими губами подбирать. Тут-то надо выскочить и оленя напугать. Олени, если их застать за едой с человеческого стола, превращаются в деревья. Это оленье дерево и будет кладом ван Мандера. Так думал бедный Эреншельд и ведать не ведал, что клад проклятого Госелина кочует не только по болотам, но и по рассудкам самых разных людей, непрерывно при том изменяясь. По правде сказать, ведь и сам Госелин впал под старость в такое ничтожество из-за этого самого клада, потому что в один прекрасный день клад ухитрился удрать от собственного владельца. Ах, давно-давно ускакали, мелькая белыми панталонами и сапогами с нечистым, рваным голенищем те годы-денечки, когда по всему миру вольготно разгуливали войны, а Госелин ван Мандер был молод, пригож и нужен повсюду. Даже и не верится в такое, и тем не менее это правда, как правда и то, что в те годы носили дурацкие полосатые штаны и рукава с десятком буфов, а уж бантики пришивали повсюду, куда только простиралось воображение портного. Госелин ван Мандер, золотоволосый удалец, таскал, положив на шею, длинный меч в ножнах, и повсюду, куда ни приходил, нанимался за хорошую плату служить то одному, то другому графу и таким образом везде успел оставить по себе злую беду. Ибо, если все эти графы дрались между собою как любители, то Госелин ван Мандер был настоящим профессионалом. Это делало его одиноким. И не то, чтобы Госелину ван Мандеру так уж требовались друзья или там родственные души, но иной раз не с кем было даже в карты сыграть. И вот как-то раз шел себе Госелин из одного графства в другое — и споткнулся о чьи-то непомерно длинные ноги, протянутые поперек дороги. Что за леший! Только что никаких ног тут и в помине не было — и вот нате: как шлагбаум, полосатые и тощие и такие же твердые. Госелин растянулся в пыли, чуть сам себе голову не отрубил, а незнакомец громко расхохотался, подскакивая на месте и стукаясь костлявым задом о камень, на котором сидел. Так вот и подружились. Звали долговязого Дитер Пфеффернусс — рот до ушей, нос — впору грибы нанизывать и над огнем сушить, волосы белые, и весь он ломается и кривляется, что бы ни делал. Вместе прошли по всем окрестным графствам, и всюду, куда бы они ни приходили, тотчас начиналась война и требовался ван Мандер; а ван Мандер — вот он, готов служить, и кошель его жадно разинутым хлебалом глотает деньги совершенно без всяких ограничений и различий. А Дитер Пфеффернусс, неизменно находясь рядом, довольствуется тем, что обирает мертвых. В конце концов Госелину это надоело, и он так и сказал: — Вечно ты таскаешься за мной, Дитер Пфеффернусс, и воруешь у меня самым беспардонным образом! Ведь это я лишаю жизни всех этих людей! А если уж мне удалось отнять у них самое драгоценное их достояние, то будет только справедливо, если я заберу и все остальное — их кольца, ожерелья, денежки из кошелька, одежду и сапоги, съестные припасы и все, чем они дорожили! — Это ты ловко рассудил! — согласился Дитер Пфеффернусс. — Однако, боюсь, все равно ты никогда не сумеешь ограбить мертвеца так ловко, как это делаю я. Ведь я забираю себе не только их деньги и одежду — эдак всякий дурак сможет! — но и то, чего не видно глазом: стихи, музыку, забавные истории из детства, замыслы технических диковин, даже воспоминания о любви. А это, согласись, наивысший класс для мародера, и тебе, при всех твоих умениях, никогда не достичь такого. Тут ван Мандер, понятное дело, раззавидовался, надулся, целый день ходил хмурый — придумывал, как бы ему приятеля обойти, и в конце концов вечером обыграл того в карты. Дитер Пфеффернусс поглядел-поглядел на четыре туза, которые выложил перед ним ван Мандер, и решил не показывать свои (разумеется, плутовали оба одинаково хорошо; однако Дитер Пфеффернусс умел просчитывать не только карты, но и кое-что еще). Дитер Пфеффернусс сказал так: — Клянусь перченым орешком, из которого появился я на свет! Вот не повезло — так не повезло. Хорошо, Госелин ван Мандер, твоя взяла — отныне ты самый лучший в мире мародер. Нет такого сокровища, видимого или невидимого, которым ты не сможешь завладеть после смерти истинного его обладателя. Складывай все награбленное в ларец, — тут в длинных пальцах Дитера Пфеффернусса сам собою появился большой, окованный железом ларец, — и храни под замком, да не на лавке, а в той самой земле, на которой живешь сейчас. Настанет тебе пора перебираться на другое место — тотчас выкапывай ларец и перевози с собою, а там, смотри, опять тотчас же зарывай его — да поглубже. — А вдруг его украдут? — засомневался Госелин ван Мандер. Дитер на это только расхохотался, дергаясь всем телом, и помотал головой. Госелин ему сразу поверил и спросил еще о другом: — А как все богатства в этом ларце не поместятся? — Поместятся! — сказал Дитер и снова затрясся от смеха. Острый кончик его носа, прыгая, зачертил в воздухе огненные линии, но Госелин ван Мандер, охваченный алчностью, этого не заметил. — Ты будешь очень богат, Госелин ван Мандер, неописуемо богат! — выкрикивал Дитер Пфеффернусс. — Только запомни вот что: в тот день, когда ты украдешь сам у себя, твой клад сбежит от тебя, и остаток дней ты проведешь гоняясь за ним. — Украду сам у себя? — тут и Госелин ван Мандер принялся смеяться, да так сильно, что слезы сами собою потекли из его глаз, и он протер их кулаками, а когда отнял от лица руки, то увидел, что Дитер Пфеффернусс исчез, и только на столе лежат его карты — четыре туза и король. У Госелина пятой картой была дама, чему он ни тогда, ни впоследствии не придал значения. — И что же, обокрал он сам себя? — спросил Зимородок у брата Сниккена, который рассказывал всю эту историю под дружные кивки двух других троллей. Брат Сниккен выдул из уголка рта большой зеленый пузырь. Пузырь оторвался от губ тролля, пролетел на середину комнаты и там лопнул, наполнив воздух тучей пушистых бледно-зеленых пылинок. Солнечный луч вошел в самую их гущу, и они запрыгали вокруг него, то и дело ныряя в золотое сияние. — Обокрал ли ван Мандер самого себя? — важно переспросил брат Сниккен. — Еще как! Злейший враг не смог бы обчистить его ловчее. Все дело было в девушке. В красивой девушке, которая стояла на стене осажденного замка и смотрела, как среди рваных палаток и осадных орудий расхаживает ладный красавец Госелин ван Мандер — меч в полтора Госелина длиною, штаны — в шесть Госелинов шириною, волосы цвета октябрьской липовой листвы, очень грязные и длинные. — Влюбилась! — ахнул брат Уве Молчун. — Именно, — кивнул брат Сниккен и насторожился. — Ты-то чего ахаешь? Слыхал эту историю раз уж двести! Эка новость — влюбилась! Брат Уве смутился. — Всякий раз хочется, чтоб повернулось иначе, — пояснил он. — Иначе не бывает, — отрезал брат Сниккен. — Она уже случилась, эта история, и тут уж ничего не изменишь. Девушка влюбилась. А Госелин, когда захватил замок, украл то, что и без всякой кражи принадлежало ему… После, разграбив замок до основания, направился он прямиком в рощу, где зарыл свой ларец, и… — Пусто! — выкрикнул брат Хильян и захохотал. — Пусто! Сперва Госелин ван Мандер не поверил собственным глазам. Дважды перекопал землю, перетряс все палатки, зарубил своим геройским мечом какого-то пса, который невовремя пробегал мимо с плутоватой мордой, — все напрасно. Ларца как не бывало. Пал Госелин носом в разрытую землю и зарыдал крупными ядовитыми слезами. Слезы эти проросли и спустя несколько месяцев из них вылупились гаденькие махонькие швайгеры, те самые, которые мнят себя непревзойденными ландскнехтами и бродят из дома в дом пьяными ордами, рубя кротам лапки, мышам — хвостики, котам (только спящим) — уши, кроша сыр в кладовых, протыкая на грядках сладкие ягоды — чтоб гнили, словом, чиня всяческие непотребства, как и подобает вольным мечам столь крошечного роста. Слушает все это, лежа на печке, новый барон Эреншельд, а у самого в голове вырисовывается, как бы совершенно без участия разума: положим, удастся выгнать из земли клад и остановить его, превратив в дерево, — не то ли это будет дерево, на котором растут говорящие веточки? — То, то самое, — нашептывало в уши Эреншельду, — именно что то самое… А что делать с этими веточками — это барон превосходно знал, потому что лучшая в мире коллекция говорящих веточек (знатоки называют их «жезлами») находится совсем неподалеку отсюда, в городе Гольденкрак, у известного золотопромышленника ван Пупса. Обложенные тончайшим узорным листовым золотом — на каждом сообразный рисунок — они хранятся в шкафу, за цветным стеклом, и разговаривают между собою на самые разные, в том числе и ученые, темы. Минхер ван Пупс — обладатель веточек, говорящих на самых разных языках и наречиях; однако та, которую непременно добудет Эреншельд, окажется из всех редчайшей. Эреншельд на лежанке под одеялом задумался: каким же языком будет владеть эта веточка? Возможно, троллиным. Только не лингва-трольсден, а каким-нибудь малораспространенным диалектом. Ван Пупс отвалит за такую вещь целую гору золота. Даже голова кружится. Несметные сокровища в двух шагах, и достать их — легче легкого, а он до сих пор еще не в пути! Рыжий Уве глянул мельком в сторону печи, на барона, и молвил между делом: — По-моему, он готов. Хоть сейчас — под чесночный соус и на стол. — В таком случае, братья, — сказал Зимородок, — вынужден попросить о завтраке, а после и о прощании. Брат Сниккен свистнул. Одеяло спрыгнуло с Эреншельда и полезло куда-то в щель между печкой и бочкой с квашеными листьями. Хильян поднял руку, сунул ее под балку, нащупал там веревку и потянул. С другого конца комнаты важно приплыла большая корзина. Там оказались черствые булочки, которые, вместе с остатками вчерашней тушеной медвежатины, составили довольно сытный и уж точно вкусный завтрак. Барон кушал рассеянно; ни компании троллей, ни странному месту больше не удивлялся — крепко засел в его мыслях Кочующий Клад. Зимородку страсть как хотелось узнать, в какой облик отлилось сокровище ван Мандера, когда оказалось в баронской голове; но спрашивать напрямик он не решился — велика была опасность спугнуть барона. Простились тепло. Братья-тролли даже обняли своих гостей и снабдили их мешочком лекарственной пакости — лечить господина Эреншельда. Не успели путники сделать и десяти шагов, как Гулячая Избушка скрылась между деревьями. И то диво, что целую ночь на месте простояла, подумал Зимородок. Шли по болотам, по мху, по толстому лиственному ковру, иной раз выбираясь на более сухое место, к осинам, — а те почти перестали кричать на ветру, стояли голые и трясли тонкими безмолвными веточками; но чаще ничего вокруг двух путешественников теперь не было, кроме редких, погубленных болотом деревец. То гать под ногами — черная, скользкая; то бледный мох. Барон после ночлега у троллей переменился совершенно. Хворь телесная из него ушла и заместилась странным душевным недугом, более всего приметным по блеску в глазах и лихорадочной поспешности движений. Сам себе он казался теперь человеком, который определенно знает, чего хочет; Зимородок же видел, что Кочующий Клад перекочевал в бедную баронскую голову и вовсю лязгает там крышкой сундука. А ему, Зимородку, только одно и остается: за свои три гульдена в день научить господина барона разводить огонь на болоте, на снегу и в любой сырости; устраиваться на ночлег таким образом, чтобы к утру проснуться и к тому же не умирающим; различать звериные следы и отыскивать себе пропитание, когда закончатся сухари. Самое позднее в начале зимы Эреншельд возомнит себя настоящим следопытом, истинным лесовиком, — и тогда барона можно будет предоставить самому себе и при том не считаться убийцей. Кочующий Клад довершит дело; одичавший Эреншельд долго будет еще бродить по здешней глухомани, ведомый призраком. А теперь временем Общество Старых Пьяниц будет без помех собираться в охотничьем домике, отдавая дань сидру и пиву и приправляя братские трапезы поучительной беседой и нестройным хоровым пением. Так что Зимородок шагал весело и на все вопросы Эреншельда отвечал весьма охотно. Рассказывал ему о всякой тропке — куда ведет и откуда выводит; о любой встреченной мелкой лесной твари и о разных опасностях, которые могут таиться на пути. Эреншельд моргал, кивал, двигал бровями. Зимородок ожидал, что после первой же недели бродяжной жизни господин барон начнет опускаться, станет неряшливым, небрежным, перестанет беречь одежду и мыться, полагая, как и большинство мягкотелых горожан, что в этом-то и состоит признак опытного в лесной жизни человека. Однако — ничуть не бывало! Эреншельд продолжал оставаться опрятным, исправно умывался по меньшей мере два раза в день и до сих пор не потерял ни одной пуговицы. Это наводило Зимородка на определенные размышления, от которых сомнения то и дело тихонечко царапали его сердце — так, самую малость, не сильнее едва прозревшего котенка. Во-первых, если барон — крепче, чем представлялся поначалу, — не значит ли это, что он может не одичать и даже одолеть очарование Кочующего Клада? Когда их совместное путешествие подобралось ко второй недели, Зимородок не был уже ни в чем уверен. Во-вторых, если барон — достойный человек, следует ли вообще губить его жизнь, отдав ее во власть морока? Однако «в-третьих» освобождало от первых двух, поскольку оставляло уверенность, по крайней мере, в том, что Эреншельд при любых обстоятельствах не пропадет. Успокоенный этим третьим доводом, Зимородок засыпал у костра. А Эреншельд таинственными лесными вечерами подолгу размышлял над услышанным и увиденным за день. Жизнь, которая открывалась ему — день за днем, час за часом — поражала его и захватывала. Напрасно Зимородок говорил — кстати, довольно вяло — о монотонности лесных будней. Кого он хотел запугать однообразием — человека, проводившего доселе время за конторской стойкой? На исходе дня — это было в середине третьей недели их бесконечного путешествия по кругу — Эреншельд отсчитал Зимородку очередных три гульдена и улегся возле огня, радуясь теплу, горячему питью из коры и остатков чайного запаса, шепоту капель, которые где-то далеко, в глубине леса, падали на лиственный покров. — В этом году ранний листопад, — сказал Зимородок лениво. Из чащи на следопыта посматривали, наверное, звери, но он давно привык к этому. Эреншельд вдруг заговорил. Рассказал об олене, который превратится — непременно превратится, если застать его врасплох! — в дерево с говорящими веточками. Об коллекционере, золотопромышленнике ван Пупсе, который отвалит за эти веточки целое состояние. Нужно только отыскать то самое место… Эреншельд говорил и говорил, а Зимородок старался не слушать, но все-таки перед его глазами нарисовалась эта картина: шевелится, вспучиваясь, земля, разрастается с глухим гулом большой горб, листья и хвоя осыпаются с него, обнажая голую землю, — и вдруг этот горб лопается, как пузырь, взрывается, разбрасывая во все стороны комья земли, и из разоренной сердцевины поднимается олень, гладкий, словно бы облитый серебром… О, нет! Зимородок затряс головой. А барон, словно не замечая, говорил и шептал, бормотал и даже напевал, а потом вдруг всхлипнул и принялся быстро хлебать из своей кружки. Зимородок смотрел на него — как думалось самому следопыту, холодно и оценивающе — а в действительности с сочувствием и даже испугом. Котенок в его душе, как выяснилось, за эту неделю подрос и цапнул довольно сильно… Тогда Зимородок стал думать о братьях-троллях и их Гулячей Избушке. Как бредут они сквозь холодную ночь, в темноте, по хрусткой чащобе — неведомо куда тащит их взбалмошное жилище; а там, внутри, в полумраке, гудит и пылает печь, и эльсе-аллы построили себе гнезда, наподобие ласточкиных, под их потолком, чтобы в тепле пересидеть неласковую зиму…

…Серебристый олень, качнув тяжелой от рогов головой, взметнулся вверх и застыл прямо в прыжке, как будто воздух вдруг затвердел и охватил со всех сторон сильное звериное тело, — а затем, медленно вытягиваясь превратился в дерево, и только оленья морда с дико блестящими темными глазами угадывается среди густых ветвей… «Это все будет моим, — подумал Зимородок, вздрагивая от восторга, — скоро я на самом деле увижу все это, это станет моим воспоминанием — навсегда…» Он сделал еще одну попытку избавиться от наваждения. Начал — не без усилий — вспоминать «Придорожного Кита», и Алису — милую хозяйскую дочь, и Дофью Граса — такого чудного старика, стихотворца, который курит трубку работы самого Янника Мохнатой Плеши… Но тут мысли скакнули от трактира к трактирной служанке по имени Мэгг Морриган — а ведь ей удалось схватить Кочующий Клад, пусть даже за кончик хвоста! — и тотчас вернулось видение стройного дерева, ветви которого негромко переговаривались между собою на красивом непонятном языке, где было много придыханий. — Только одну веточку, — бормотал Эреншельд, круглые слезы катились по его щекам, подпрыгивая, словно бы в нетерпении, и падали в чай и барону на колени. — Одну-единственную… А потом все исчезнет… Лопнет с тихим звоном, наполнив напоследок воздух сиянием… множеством мерцающих бабочек… листьев… может быть, паутинок? капель?.. — Брыз-ги пи-ва! — строго промолвил в голове Зимородка голос Дофью Граса. — О чем ты только думаешь? И Зимородок проснулся. Было уже утро. Он так и не понял, когда заснул и что из случившегося вечером возле костра ему попросту пригрезилось. Но после этого случая Зимородок начал остерегаться таких разговоров и беседовал с бароном только о самом простом и необходимом. В начале четвертой недели их путешествия неожиданно к полудню выпал первый снег. Он лежал, вроде бы, не вполне уверенный в том, что имеет право здесь находиться, — однако с неба валились все новые и новые хлопья взамен тех, что имели глупость растаять, и в лесу сделалось сыро. От тяжести налипшего снега обрывались листья и ломались тонкие веточки. Между мокрыми стволами летели, в обнимку и порознь, белые, желтые, красные комья. Ярко-зеленая трава на болоте сделалась ломкой. Барон сказал Зимородку: — У меня закончились деньги. Я хотел попросить вас — как своего консультанта — поверить мне в долг, пока мы не вернемся в город. Там я полностью с вами рассчитаюсь. — Хорошо, — ляпнул Зимородок, не подумав. Он хотел даже добавить, что теперь все это неважно, но спохватился и промолчал. Снег все падал и падал. Глядя на это бесконечное падение, Зимородок лихорадочно пытался сообразить, что же ему делать дальше. Заманить барона в город, чтобы переждать зиму там? Сослаться на деньги — мол, нет платы, нет и консультаций… а там отказаться выходить в лес до весны. Но ведь Зимородок уже брякнул, что согласен работать в долг… Кроме того, с барона станется — кладоискатель может остаться на зимних болотах и один. Вполне в его духе. Нет уж. Теперь — другой вопрос. Где бы сегодня заночевать? Зимородок быстро прикинул в уме. Поблизости — в дне ходьбы — только два дома. Один, чуть поближе, — на западе; обиталище Янника Мохнатой Плеши. Другой, подальше, — на северо-западе. И как раз туда идти не следует ни при каких обстоятельствах, потому что этот второй дом — охотничий домик старого Модеста, штаб-квартира Общества Старых Пьяниц. Мохнатая Плешь, вероятно, взбесится, если Зимородок явится к нему без дела, да еще притащит с собой незнакомого человека. «Поглазеть?! — разорется Янник, не стесняясь присутствием гостя. — Вам тут не балаган! Глазеть — это на голых баб, пожалуйста!» Зимородку даже страшно было вообразить, что еще может наговорить в припадке ярости полутролль Янник. В гневе отпрыск беспечной ягодницы Катрины безобразен и жалок, и Зимородок заранее ненавидел себя за то, что собирается подвергнуть Мохнатую Плешь такому испытанию. Но он потом все ему объяснит. Но он потом ему даже отдаст все баронские деньги. Искупит, загладит. Все что угодно. Мохнатая Плешь поорет-поорет, но поймет. Возможно. Приняв наконец решение, Зимородок, втайне млея от ужаса, бодренько захрустел по снегу. Барон пошел следом, шаг в шаг, как уже привык. От хлопьев и листьев в глазах то и дело начинало мельтешить. Безопасную тропинку, ведущую через болото к дому Янника, занесло, но из-под снега торчали знакомые Зимородку приметные вешки: надломленный ствол осинки, перевязанный в косу орешник — и так далее. Спустя два часа даже зимородковы сапоги промокли, и следопыт еще более утвердился в намерении заночевать у Мохнатой Плеши. Хоть в сарае! Он обернулся к барону. Тот имел вид мечтательный и вместе с тем унылый. Над головой и плечами Эреншельда жиденько клубился парок, хлопья дерзко лежали на его одежде и волосах. Эреншельд, как и следовало ожидать, промок насквозь. «Только не останавливаться, — подумал Зимородок. — Пока идем — не замерзнем». Понадеявшись на долгую осень, следопыт не взял зимних плащей — чем опытнее лесной странник, тем меньше барахла он тащит с собой — и теперь в полной мере пожинал плоды собственной бывалости. — Нам идти до сумерек, — сообщил он барону. Барон молча кивнул. Зимородок отвернулся и зашагал снова. У Мохнатой Плеши странный характер. Иногда он радуется неожиданному гостю, тащит его поскорее в дом, топит в глубоком мягком кресле, поит чем-нибудь вкусным собственного изготовления — особенным пьяным киселем, например, или сладкой и густой гонобобелевой компотокашей. И при этом болтает, болтает без умолку. Призывает благословение на головы болотного духа, который пожалел бедного полутролля и прислал ему доброго собеседника. В такие дни Мохнатую Плешь распирают идеи, одна интереснее другой; он охотно делится соображениями по самым неожиданным вопросам и любит рассказывать забавные истории о своем детстве. Но случается — и это бывает, надо признать, куда чаще — что полутролль впадает в угрюмство. Тогда он расставляет вокруг своего жилища капканы, а на тропинку, ведущую к двери, приманивает какую-нибудь плотоядную пакость, раздразнив ее запахом тухлой рыбы или еще чем-нибудь, что возбуждает ее аппетит. Никому не известно, чем занимается в такие дни Мохнатая Плешь. Может, трудится над своими знаменитыми трубками, способными угадывать настроение владельца. Или втайне от всех пишет поэму «Тролль-Изгнанник, или Три косматых души» (ходили такие слухи). Или готовит пивную окрошку — свое любимое блюдо, которым никогда никого не угощает. Неизвестно. И никогда заранее не угадаешь, какая сейчас полоса настала в жизни Янника Мохнатой Плеши.

…Крр-р-рак!.. Под сапогом Зимородка что-то хрустом раздавилось и лопнуло. Он остановился на мгновение, а затем шарахнулся назад, сбив Эреншельда с ног. Барон ухнул в рыхлый сугроб, под которым сразу обнаружилась лужа, и оттуда с запозданием глухо крякнул. Прямо перед Зимородком из растоптанного белого пузыря вылетели мириады крошечных пылинок, часть которых тотчас осела на его одежде, лице и руках, а часть сгинула в снегу. Зимородок тихо застонал сквозь зубы. Барон барахтался среди развороченного сугроба, путаясь в листьях и прутьях. Зимородок отбежал в сторону, зачерпнул снега и принялся яростно тереть лицо. Но он знал, что это уже бесполезно. И еще он знал, какое сегодня настроение у Янника Мохнатой Плеши. Отвратительное. Далеко от этого места, в «Придорожном Ките», смотрела на ранний снегопад славная Алиса, и мятежно было у нее на душе. Что-то поделывают сейчас Зимородок с баронским наследником? Ушли налегке — и до сих пор ни слуху от них ни духу. Алиса готовила пудинг из молока и хлебных корок и попутно раздумывала, сладким его сделать или соленым. А еще в ее мыслях то и дело всплывал дядюшка Дофью Грас и — совсем уж краешком — мелькал там некий пригожий молодец по имени Витеус, у которого на левой щеке ямочка, а на правой таинственным образом ничего подобного нет. Тепло в трактире, а за окнами сыро и снежно, и по стеклу ползет сквозь пар капля, оставляя улиточный след. Ах, Алиса… Рыдает, не стыдясь, Зимородок, воет в голос — хорошо, что ты этого не слышишь. Барон — весь в налипших листьях — метнулся было подбежать, но Зимородок, растягивая рот плаксивым уродливым овалом, заорал: — Стой! Нет! И Эреншельд замер где стоял. Зимородок заговорил с ним, торопясь. У него уже распухал язык, начинали неметь губы, и каждое следующее слово выходило менее внятным, чем предыдущее. — Тебя как звать, барон? — первое, что спросил он. Барон подумал немного и ответил: — Мориц-Мария. Зимородок быстро закивал. — Ладно. Слушай, Мориц-Мария, эта дрянь, которую я раздавил, — это людожорка, гриб — понимаешь? — Он криво помахал в воздухе кистью левой руки, правой держась за щеку. — Споры, понимаешь? Вылетают споры. Они везде. Маленькие такие. Прорастают на человеке, на звере любом, на птицах. Им лучше, если кожа гладкая. Я сдохну, понимаешь? Эреншельд смятенно проговорил: — Понимаю. — Не подходи, — хрипел Зимородок. — Зацепишь… и все. Мориц! Мария! Там — Янник, на болотах. Скажешь — мой друг. Ему скажи, что друг. Понимаешь? Мой. Этот Янник… он не виноват. Он тролль. Наполовину. Ты понимаешь меня? Понимаешь? Я сдохну! — Хорошо, Зимородок, — с поразительным и даже, как показалось Зимородку, гнусным спокойствием отозвался Эреншельд. — Я тебя понимаю. Янник — тролль. Захлебываясь слюной, Зимородок опять заворочал во рту непослушным поленом, которое прежде было его языком. — Он вылечит… Янник… или подохну. — Заладил! — вдруг рассердился Эреншельд. — Жди здесь. Только никуда не уходи. Я вернусь. Ты меня слышишь? — Ма… рия… — попытался сказать Зимородок и улыбнулся. Отнял руку от щеки — там уже появилось безобразное бурое пятно. Оно чуть выдавалось над поверхностью кожи и, если присмотреться, видно было, как оно шевелится. Барон чуть раздул ноздри, поджал губы и отвернулся. Браво зашагал по тропинке, размахивая руками и то и дело проваливаясь в ямы под сугробами. Зимородок смотрел ему в спину, чувствуя, как прыгает у него угол рта. В голове воспаленно бродило: «презирает… конечно… противно ему…» Следопыт обнаружил поблизости бревно, сел, свесил между колен руки. Жар ходил по телу, но не согревал; ноги по-прежнему мерзли в мокрых сапогах. Зимородку казалось, что он ощущает, как его едят заживо. Неисчислимое множество крошечных челюстей отгрызают от него каждое мгновение по малюсенькому кусочку. Плохо, очень плохо, что этих мгновений так много. Снова повалил снег. Иногда пушистые хлопья попадали на больную щеку и приятно студили ее, но она скоро утратила чувствительность. Зимородок мычал — разговаривал с белыми хлопьями, но потому него заболело горло, и он замолчал. Сидел, водя головой из стороны в сторону; а после начал раскачиваться всем телом, пока не повалился набок в снег. Одним глазом он увидел, как из сугроба поблизости выбирается, отряхиваясь и гневно фыркая, олень, весь в инее. Запах звериной крови накатил и опьянил, у Зимородка защипало в глазах. Ему казалось теперь, что голова у него опухла, стала бесформенным комом, но ощупать ее и определить, так ли это на самом деле, сил не было. А может быть, это и вовсе не приходило Зимородку на ум. Бессильно наблюдал он, как олень водит мордой по снегу, что-то разрывает и шумно вынюхивает, — а потом вдруг поворачивается и, подбросив зад, одним прыжком исчезает в пустоте. Воздух вокруг заволокло розоватой мутью. Она подрагивала от жара и попахивала тухлым. Зимородок думал о том, что в действительности он сам превращается в эту муть, посреди которой еще плавает, мигая, его сознание. Ему показалось правильным найти в студенистом море хотя бы один твердый островок и высадить туда свое сознание, которое без этого захлебнется и утонет. Огромным усилием воли он отыскал в памяти образ Алисы — есть ли что-нибудь более незыблемое, чем трактирная хозяйка! — когда она, такая милая, домашняя, утром, в «Ките», спускается по лестнице на кухню… И тут к нему пришло Великое Знание: на самом деле он — протухший пудинг. — Нет, — захрипел Зимородок. — Не тухлый… свежий… Муть внезапно разорвалась и разошлась, как занавеска, и очень далеко, словно бы в освещенном окне, он увидел кухню и там девушку в фартуке с горошками; у нее были сильные, быстрые руки с ямочками, руки, от которых пахло ванилью. Она взбивала молоко и рассеянно улыбалась. Зимородок забарахтался в луже — снег под ним растаял — но встать не смог. И тут сверху на него упала тяжесть, источающая сладковатую вонь — гнилые грибы? — и Зимородок под нею исчез. А тем временем в охотничьем домике уже вовсю разливали по кружкам пиво, и Дофью Грас, отрадно-красномордый, провозглашал первый тост. Каменную кладку стен пиршественного зала украшали оленьи рога, оскаленные медвежьи головы, лапы дракоморда, срубленные по локтевой сустав, скрещенное оружие, портреты Эреншельдов в охотничьих костюмах и картины со сценами былых пиров. Подумать страшно, сколько яств ушло в небытие из стен этого скромного на вид зданьица! Произведения живописные — так сказать, полновесные, в красках, — слегка разжижались скромными гравюрами, изображавшими некоторые выдающиеся события из жизни Старых Пьяниц, а также два памятных портрета: основателя Общества, Кристофера Тиссена — в сбитой на ухо шляпе, цветком в углу рта и выпученными водянистыми глазами, и одной замечательной рыженькой собачки по имени Аста, большой подруги Дофью Граса. Почтенный Председатель предложил первую здравицу в честь юного Зимородка, который сейчас, на холодных, бесприютных болотах, морочит голову наследнику старого Модеста. — Благодаря этому превосходному юноше мы с вами, господа, смогли по традиции собраться в нашем излюбленном пристанище, — разливался Грас, а сам уже прикидывал, в какое время ловчее будет огласить перед достойными сотоварищами новое стихотворение, то самое, что вызвало столько возражений со стороны Забияки Тиссена. Пока что все складывалось наилучшим образом. Первый бочонок исчез так быстро, что никто толком не успел заметить, как же это случилось. Принесли жареную оленину с мочеными яблоками, клюквой и чесночным соусом в огромной серебряной супнице. Стало еще веселее. С загроможденного стола, по давней традиции, ничего не убирали, чтобы всякий мог кусочничать, когда захочет. Правилами Общества дозволялось посещать соусницу своей ложкой или ломтем хлеба и даже хлебать его через край, как кисель. После третьего бочонка некоторые закурили трубки, и тогда-то и потекла более связная беседа, нежели в первые часы, когда томимые голодом и жаждой Старые Пьяницы изъяснялись весьма отрывисто. Начал Тиссен. Отмахиваясь клетчатым красно-синим платком от колец дыма, пускаемых Дофью нарочно в его сторону, он принялся сетовать на теперешнее грустное положение дел. «Не доверяю я этому Зимородку, что бы там ни говорил о нем Грас, — заявил Тиссен и потряс перед носом маленьким жилистым кулачком. — И надеяться нечего. Нагрянут клерки — и все, прощай охотничий домик… Нынешние — они ни на что не способны. Вот мое мнение, если оно кого-нибудь интересует». Разумеется, немедленно нашлись желающие возразить — и так, словно за слово, разговор перешел на проблемы благородных и отважных поступков (известно — и из легенд, и опытным путем — что благородные поступки порождают проблемы, иной раз даже немалые). Столь важная тема требовала серьезного подтверждения, и один из Старых Пьяниц в конце концов взял на себя труд сообщить собравшимся одну захватывающую и поучительную историю, добавив между прочим (не без намека), что она вполне годится для того, чтобы какой-нибудь стихоплет претворил ее в длинную, исторгающую слезы балладу. Звали повествователя Сметсе Ночной Колпак, а история, рассказанная им, была занесена в Анналы Общества, и оттого мы приводим ее здесь — более или менее в том виде, в котором она прозвучала впервые. Рассказ о контрабандисте и сиренах Черепушка — так назывался остров, на котором размещалась тюрьма. Остров был идеально кругл и лыс, желтовато-белого цвета и, казалось, покачивался в черных волнах, как самый настоящий череп, притопленный по надбровные дуги. На самую макушку острова арестантской четырехугольной шапочкой было нахлобучено здание тюрьмы — слегка набекрень, крыша и северная стена примяты. Авантюрист Пер Ковпак успел отсидеть три года. Начальник тюрьмы, Цезарь Мрожка, человек с желтым лицом и болью в печени, подошел к нему и сказал: — Ну-с, если до сих пор к нам не пришел казенный пакет с веревкой для вашей виселицы, стало быть, вас помилуют. Вопрос только — когда? — И добавил: — Вам хорошо. Вас вешают или милуют, а я здесь уже двадцать лет. Начальник ушел, пошатываясь. Ковпак, трудившийся над барельефом, изображающим голую красавицу, уронил черенок ложки — свое орудие, упал на топчан и закрыл лицо руками. Тюрьма на Черепушке была наихудшим местом на свете. Арестантов там редко скапливалось более десятка. Поэтому еда была сносной и обильной — тюрьму по старой памяти снабжали на «двадцать рыл». Единственный надсмотрщик, хромой идиот Мавпа, боялся своих подопечных и заискивал перед ними. Повар, он же врач, он же палач, сам был из каторжных и регулярно «входил в положение» по части выпивки. И все же тюрьма на Черепушке медленно убивала Пера. Его сводил с ума ветер. Весной и летом он звенел в ушах высоко и тонко, почти пищал. Осенью и зимой ветер ревел — гулко, хрипло, сердито. Полгода он дул в одну сторону, полгода — в другую. — От этого ветра в голове заводятся черви, — сообщил повар, когда Пер чистил батат на кухне. — Правда? — спросил Пер Ковпак. — Погляди на Мавпу, — ответил повар и хрюкнул в передник рваным носом. — А почему у Мрожки не завелись? — Мрожка ходит заспиртованный, — сказал повар. — Для того и пьет. — А у тебя? — А я слово волшебное знаю. — Что за слово? Повар скосил глаза и расцвел гнилой улыбкой. Глядя на его пухлые руки, покрытые ямочками и мерзкой говяжьей кровью, Ковпак крепче стиснул кухонный нож. На четвертый год, весною, когда Ковпак закончил барельеф и отучался разговаривать сам с собою, Цезарь Мрожка позвал его к себе в кабинет, угостил хлебной водкой и сказал: — Через три дня наш карбас приведут в порядок. Нужно сходить на континент и обратно, забрать провизию. Я болен, целую неделю меня рвет желчью. Даже мысль о качке выбивает пол у меня из-под ног. Мавпа один не справится. Я знаю, вы когда-то занимались контрабандой и пиратством. Пообещайте, что не удерете — и я отпущу вас вместе с Мавпой. Впрочем, попав в Совиную гавань, вы расхотите бежать… Пер Ковпак, оглушенный и раздавленный, на следующий день уже руководил покраской и конопаченьем косопузой посудины. Всю зиму она валялась на берегу килем вверх — пять месяцев в году море в этих широтах непригодно для плаванья. В октябре карбас делает восемь рейсов туда и обратно — привозит зимние припасы. После чего в апреле его снова ставят на воду. «Мавпу — за борт, — соображал Пер Ковпак. — На обратном пути, чтобы с припасами… Пройти вдоль берега до Смертельной Расчески, забрать к северу… что же дальше?» Дальше он не помнил. Ему не приходилось бедокурить в этих краях. Прежде он предпочитал теплые страны, чтобы море было зеленым, а не черным, чтобы небо отливало яркой синевой… Арестанты конопатили лодку так же скучно и неумело, как делали любую другую работу. Особенно неприятно копошился опустившийся тихий старик, у которого борода и шевелюра соединялись в один свалявшийся комковатый шар сизого цвета. Старика все называли Вонючий Дед. Теперь он перемазался смолой и все ронял на песок клочья пеньки. Пер не выдержал и отвесил Вонючему Деду пинка. В день отплытия звук ветра усилился. Это было особенно заметно на пристани. В монотонном завывании Пер различил отдельные голоса — они заползали в уши подобно щупальцам и щекотали мозг. Ковпак вспомнил, как первые месяцы заключения это сводило его с ума — он колотил себя по голове кулаками и рычал. Есть он тогда не мог. Вонючий Дед подбирался бочком к его миске и запускал в нее пальцы, хныча и обжигаясь. Убрали сходни. Мавпа, приседая, сворачивал швартовые концы. Волна шваркнула лодкой о причал, следующая подхватила кораблик. Баркас зачерпнул кливером воздушную струю. Цезарь Мрожка, скрючившийся на пристани, сделался меньше ростом. Грот, твердый от стирки в соленой воде, размотался, как свиток коры. — Шевелись, макака! — кричал Пер Ковпак. Мавпа, волнуясь, колдовал над рифовым узлом. От киля до клотика разболтанный кораблик скрипел, вихлялся и подрагивал. Румпель, закрепленный в нужном положении, вдруг сорвался и ударил Пера в поясницу. Мавпа заметил это и побелел — забоялся, что ему влетит. Но Пер Ковпак только сплюнул за борт. Он боролся с приступами дурноты. Мавпа, облокотившийся о борт, вынул из-за пазухи ноздреватый, зеленеющий сухарь и принялся, чавкая и пуская слюни, точить его деснами. Отламывая большие куски, он сплевывал их в тяжелые волны и приговаривал при этом: «Гули-гули-гули!». — Что ты делаешь? — удивился Пер. Мавпа с ужасом глянул на него, съежился и пробормотал: «Ничего». — Врешь. Ты подкармливаешь рыб? — Сухарик больно черств, — ответил Мавпа и жалко улыбнулся. «Чего я, в самом деле, привязался к идиоту?» — подумал Ковпак про себя. А потом вспомнил, что этого идиота ему, Перу, придется вываливать в черную холодную воду и слушать его крики. Ковпаку стало мерзко. — Говори, что ты делаешь, иначе я покрошу рыбам тебя! — крикнул он и надвинулся на надзирателя. — Я кормлю сирен. Сирен. Ничего плохого… — запричитал Мавпа, закрываясь руками. — Сирен? — Ковпак рассмеялся. — Что ты мелешь? — Тут, в волнах… — Мавпа понял, что бить его не будут, ожил и завертелся, тыча пальцем в воду. — Они живут. И поют. Всегда поют. Никто не слышит, только я и еще трое. Один, правда, умер. Не выдержал. Кровь пошла у него из ушей и вся вышла. И остальные тоже умрут. Все, кто слышит, умрут. Только я не умру, нет, нет… Пер тряхнул Мавпу за ворот, потому что глаза у Мавпы закатились, ноги связались узлом, а подбородок его задергался из стороны в сторону. Встряхиванье не сильно помогло, и тогда Пер, со стоном брезгливости, ударил Мавпу по колючему мокрому лицу. Надсмотрщик ожил, заулыбался и продолжил: — Да, сегодня особенно громко. Голова раскалывается. Сначала. От этого умирают медленно. Года четыре… Последний год ЭТО слышно все громче и чешутся глаза, а во рту — вкус моря. Кровь начинает сочиться из носа и ушей. А потом — хлынет и конец. Крышка. Вся до капельки. Я знаю. Ковпак отпустил Мавпу, и тот аккуратно упал на почерневшие палубные доски. Через шесть часов показались рыжие холмы, меж которыми пряталась Совиная гавань. «Тоска», — сказал Пер, завидев убогие строения и обглоданные временем скелетики рыбачих лодок на отмелях. От занозистого причала пахло древесной гнилью. Поселок был тих. Даже собаки за дырявыми заборами перелаивались шепотом. Ветер волочил по земле чью-то рванину и соленые ледяные крупинки. Сточная канава ничем не воняла, потому что желтый лед на ней еще не растаял. Никого кругом не было. До почты встретился им только мальчик лет четырнадцати с землистым лицом. Он курил, сидя на пустой бочке, и методически бросал камнями в стену сарая. На здании почты было написано «Почта». На доме шерифа — «шериф». На почте пахло мышами и сургучом. Мавпа старательно поморгал в сумерки за конторкой, но ничего из этого не вышло. В тишине было слышно, как хлопает дверью сквозняк. Мавпа молчаливо довершил бессмысленный ритуал и вышел. Пер Ковпак двинулся за ним. У причала уже стояла фура, и двое личностей, белоглазых и беловолосых, сносили в карбас ящики, коробки и тюки. В них была мука, вяленое мясо, крупа и табак, крепкий и вонючий, как ругательство. аВ одном бочонке плескало — он подтекал можжевеловым самогоном. — Идем, — сказал Мавпа, возбужденно подрагивая ноздрями. — Здесь таверна. Я угощаю. Ковпак так удивился, что и сам не заметил, как они вошли в закопченное зальце. Надсмотрщик долго трезвонил в колокольчик, подвешенный у стойки. Наконец в волнах чада заколыхался хозяин, белоглазый и серолицый, с нехорошей улыбкой. Он смерил глазами Пера и не отрывая от него взгляда нацедил два стакана маслянистой мути. Мавпа лизал пойло языком, цокал и заводил глаза. Ковпак выпил свой стакан одним глотком. Ему по-прежнему слышались сирены. Он поверил надсмотрщику. Люди, способные слышать сирен, рождаются теперь редко. Еще реже, чем сирены, которые, как известно, выводятся из яиц, отложенных на каменистых и сумрачных берегах острова Ту-Тао, раз в сто лет поднимающегося из черных волн Полуночного моря. Пер Ковпак ведать не ведал, что он — один из таких людей. «Непременно надо бежать», — подвел Пер итоги своим размышлениям. Хотя бежать ему теперь действительно не очень хотелось, как и предсказывал Цезарь Мрожка. Окружающий мир, свободный и тихий, представлялся Перу холодным, полным белоглазых грязных людей, и люди эти клейко улыбались, липко поглядывали и хмыкали, словно собирались затеять ссору. У каждого за пазухой угадывался кривой рыбацкий нож, воняющий чешуей. Такие ножи удобнее всего втыкать в спину. Тошнота, вызванная пойлом, улеглась, и в эту же минуту дверь с улицы распахнулась, неохотно впуская свежий холодный воздух. На пороге оказалась молодая, довольно привлекательная особа с усталым, обветренным лицом, но не с землистым, не с серым, а вполне людским. От таких лиц отвык Пер Ковпак. Женщина вошла в гнездилище вони совершенно бесстрашно. Хозяин нагло и изумленно уставился на нее, заклокотав горлом. Женщина устремилась к Ковпаку, поклонилась ему сдержанно и, глядя жестко и прямо, спросила: — Вы — офицер тюремной охраны? Хозяин таверны закашлялся смехом и стукнул вялой ладонью по стойке. Мавпа втиснулся между Пером и незнакомкой, по-птичьи задвигал головой и пробормотал: — Это я, госпожа, я старший надзиратель… это я. Не обращая на него внимания, женщина оглядела Пера внимательно и, как ему показалось, презрительно. — На острове отбывает срок заключенный Ангел Ракоша. Я — его дочь. Ему вышла амнистия… Курьер с комиссией приедет только через месяц, и я сама… — С заключенным не можно разговаривать, — сказал Мавпа. — Вы давно ждете нас здесь? — спросил Ковпак. — День и одну ночь, — женщина потупилась. — В этой таверне? — Нет, в рыбацком сарае. Трактирщик требует особой уплаты с постоялиц. Денег ему не надо, однако он украл мой багаж. Хозяин таверны снова прыснул. Пер поглядел на него пристально. Трактирщик подмигнул ему и повел локтем. Дескать — смотри, какая фифа, из городских. Ковпак перевел взгляд на женщину. Руки она держала сложенными на груди. Руки были в нитяных перчатках — митенках. Голые пальцы посинели от холода. — Вы передадите пакет начальнику тюрьмы? — спросила дочь заключенного. — Я передам… я надзиратель, я передам. — Мавпа все кивал и кивал головой. Пер наклонился над стойкой в раздумье. Трактирщик сказал ему: — Действуй, парень. Мне не обломилось, а ты можешь уговорить эту цацу. Не упускай случая. Я вам комнатку дам на полчаса. Чур, расскажешь потом, с продробностями… Пер неожиданно ухватил трактирщика за загривок и крепко стукнул его лбом о стойку. Тот повалился и около минуты копошился где-то внизу, приглушенно рыдая. — Дашь ей комнату, почище. Вещи вернешь. Понял меня? — У, каторжный! — рыдал хозяин. — Развелось вас… я жаловаться буду! — А я сожгу твой притон, — спокойно заявил Ковпак. — Скажи ему, Мавпа, я ведь могу. — Могёт, могёт, — подтвердил Мавпа. — Он могёт, а я надзиратель при нем… Давайте ваш пакет, госпожа. Он могёт… — Я привезу ее отца через неделю, — сказал Ковпак. — Если у госпожи Ракоша будет хоть одна жалоба, я истреблю всю вашу деревню. Это здорово очистит воздух на побережьи. Женщина наблюдала за происходящим без особого ужаса и брезгливости, вполне терпеливо. Когда Пер произнес свою тираду, она передала Мавпе конверт с гербовой печатью. — Что ж, неделю я подожду. — За неделю с вас двадцать гульденов, — крикнул из-под стойки хозяин. — Деньги вперед. Ковпак вышел прочь. На карбасе, среди пения сирен и бесчеловечного холодного ветра Пер Ковпак предпринял последнюю попытку к бегству. От ящика с луком отскочила тяжелая медная скоба. Эту скобу Пер взвешивал на ладони — она идеально ложилась в руку. Один загнутый конец был слегка приплюснут и заострен. Ковпак подошел к Мавпе и примерился для удара. Одного-единственного в висок было бы достаточно. Но, как нарочно, Мавпа повернулся и заморгал гноящимися глазками. — Не бойся меня, — сказал Ковпак и выбросил скобу в море. — Скажи лучше, кто такой этот Ангел Ракоша? Мавпа неловко попытался скрыть улыбку и ответил смущенно: — Ты знаешь его. Это Вонючий Дед. Известие об амнистии слегка оживило тюремную холодную духоту. Вонючего Деда загнали в подвал, где умельцы сымпровизировали по такому случаю внеочередную баню. В три дня на Деде свели насекомых. На четвертый день мытья от него уже не воняло. Повар, зажав голову Деда между коленей, остриг сизый войлок и даже подравнял бороду. Старик орал, из глаз его, воспаленных от мыльной воды, текли черные слезы. — Я отвезу его один, — сказал Ковпак Мрожке. — Нет, — ответил начальник тюрьмы. — Я справлюсь. — О да. В этом я уверен. — Вы не доверяете мне? — Нет. Потом Мрожка скрючился, обмок холодным потом и добавил: — Если вас увидят без конвоя, меня отдадут под суд. Ковпак оставил его в покое. Сирены пели прямо у него в голове. В воскресный день карбас швыряло волнами. Мавпа плевал в буруны жеваным сухарем. Преображенный Дед в чистой одежде — ни дать ни взять отец семейства — держался за борт и скулил. Ковпак довольно ловко галсировал. У входа в бухту ветер боролся с течением, но карбас удачно повернул и шел ровно, хоть и медленно. На причале стояла дочь арестанта. Пер издали заметил ее. Деда он пустил по сходням впереди себя. Ракоша смотрел не в лицо дочери, а себе под ноги. Иногда он с тоской оборачивался в сторону залива, пытаясь углядеть Черепушку. Ковпак и Мавпа оставили их вдвоем. Скоропортящийся груз — подтухающие яйца и мороженое мясо — требовал забот. Поселок был охвачен оттепелью, что не шибко его украсило. Прямо за досками пристаней темнела обширная лужа. В ней плавали удивленные рыбьи головы и луковая шелуха. Не хватало двух бочек солонины. — Ничего не знаю, — сплевывал на доски грязнолицый бригадир грузчиков. — Груза не частные, груза казенные. Подписуй. — И тыкал испуганному Мавпе в лицо захватанным свитком. Ковпак взял парнягу за ворот и макнул в лужу. Грузчики тупо и равнодушно глядели на него. Госпожа Ракоша подошла к Перу. Выглядела она очень устало. — Я должна вас поблагодарить, — сказала она. — Хотите денег? Ковпак покачал головой. — Может, передать кому письмо? — Здесь есть почта, — ответил Пер. — Экой вы… — Женщина поглядела исподлобья. Мавпа на корме карбаса потрясал тесаком в сторону грузчиков. — Пора, — сказал Ковпак. — Еще выйдет буза из-за солонины. — Прощайте, — сказала женщина. Ковпак отцепил швартов и перемахнул на зыбкую палубу. Карбас отваливал боком, пока поднятый парус не захлопал в воздухе. Мавпа переложил руль. Ковпак стоял и смотрел, как госпожа Ракоша провожала его взглядом. Серый ее дорожный плащ развевался. Женщина приложила ладонь козырьком ко лбу. Вонючий Дед Ангел Ракоша в чистенькой одежде бессмысленно топтался сзади нее. — Хороший ветер, — сказал Мавпа, когда Совиная гавань утонула в дымке. — Пошел ты! — крикнул Ковпак, привалился к борту и зарыдал. Невидимые сирены торжествовали. Три дня он провалялся в беспамятстве. Повар осмотрел его и сказал: «Это горячка». — Тиф? — спросил Мрожка. — Просто горячка. Перу пустили кровь, приложили уксус к вискам, а после напоили хинной настойкой. Он выжил, но долго был слаб. — Вы саботажник, — сказал ему Цезарь Мрожка. Теперь начальник сам вынужден был ходить на карбасе и с отвычки едва не утопил посудину, заблудившись в тумане. Мавпа ухитрился разглядеть в опасной близи зубья Смертельной Расчески, спас карбас и ходил гоголем по этому случаю. Однажды повар напоил его до бесчувствия. Мавпа выполз из здания тюрьмы, подошел к краю берега, оскользнулся и погиб в черных волнах. Арестанты шептались, что он увидел поющую сирену прямо у берега и решил посчитаться с нею. Повар говорил, что черви в голове у Мавпы взбунтовались супротив пьяных паров и Мавпа кончил с собой, спасаясь от страшной боли. Мрожка до осени героически ходил на карбасе один. За сутки он начинал пить для куража, пьянел мертвенно, а после как бы приходил в себя, существуя в тумане. Взгляд его горел очень нехорошо, а лицо, обыкновенно желтое, бледнело и опухало. — Скапучусь в море, а вы тут подыхайте с голоду, — кричал он арестантам, стоящим на берегу. — Еще сами друг дружку лопать будете, черти! При этом Мрожка зычно смеялся. Но ничего, не скапутился. Пер проболел всю осень. Сирены пели. «Это конец,» — решил он, когда кровь капнула у него из носа во время умывания. Но ничего не произошло. Навигация приближалась к концу. Мрожка перевез много припасов. Рапорт о смерти Мавпы он написал, а потом сжег в печке, чтобы не сократилось довольствие. Потом он сказал: «Какая разница!» и напился. В полночь ему стало дурно. Мрожка изошел желчью. Утром было ясно, что выйти в море он не сможет. — Кто пойдет? — спросил он слабо. Староста арестантов вышел вперед и сказал, что добровольно никто не хочет идти. Море злое. — Угля не подвезли раньше, — сказал Мрожка, — Баржа с углем ждет в Совиной. Без угля нам карачун. До весны не доживем. — Доживем, — сказал староста. — Будем топить шкафчиками. — Без угля я не смогу готовить еду, — заявил повар. — Вы будете жрать сырые клубни и мерзлые коровьи сердца. У нас не будет хлеба. Вы налопаетесь муки и подохнете, когда у вас склеятся кишки. — Ты начальник, я дурак, — отвечал староста. — Но добровольно никто не пойдет. — Я пойду, — сказал Пер. — Только, боюсь, вас отдадут под суд. У меня не будет конвоира. Мрожка рассмеялся и харкнул чем-то черным. — Оденете перевязь Мавпы и его кожаную шапку. Будете сами себе конвоир. Ковпак вышел в море через час. Северо-западный ветер обдирал лицо. «Обратно выйдет хуже, — прикидывал Ковпак, изучая капризы течения. — А ведь придется волочить за собою плоскодонную баржу». Между волн уже скакали льдины. Редкие солнечные лучи, продравшиеся сквозь низкое, вязкое небо, поблескивали на ледяных корочках. Пер старался не думать о сиренах. Черная глубина уже не страшила — манила. И это было плохо. Но на счастье сорвался шкот, и обледеневшая веревка рассекла лицо Ковпаку. Холод обжег рану, крови почти не было. Ковпак отвлекся. Рыча от боли и плюясь проклятиями, он добрался в Совиную. Там было спокойнее. Вода вяло шевелилась, словно покрытая пленкой прогорклого масла. В трактире он влил в себя два стакана джина, пахнущего дымом. Третий стакан плеснул себе в лицо. Рана оттаяла, и кровь потекла. — Обождите шквал, — сказал ему рыбак, карауливший баржу. Пер махнул рукой и спросил еще стаканчик. Пока он пил его, раскрылась входная дверь и в чаду стало темнее. В смерче холодного пара укутанная и мокрая фигура оглядывала комнату. — Вы узнаете меня? — спросила госпожа Ракоша. Она сняла капюшон. Ковпак не ответил. — Помните, я сказала, что хочу вас отблагодарить? Она улыбалась. — Вот ваша свобода. Я знаю ваше имя и кто вы. Вас помиловали, давным-давно. Больше года. Но бумаги ваши затерялись. Она из-за пазухи извлекла конверт со знакомой уже печатью. — Это удача, что вы здесь. Мне сказали, что за углем придут из тюрьмы обязательно. Но теперь вам можно не возвращаться. — Нельзя, — подал голос Пер. — Вот как? — Я один вышел в море. — Ох! — сказала женщина. Помолчали немного. — Хорошо! — Она тряхнула головой. — Я подожду вас до завтра. Вы вернетесь, вас перевезут. — Не перевезут, — сказал Ковпак. — Некому. — Глупости, — встрял старый рыбак. — Начинается тура, ветер-убийца. Всякий, кто попадет в волны, погибнет. Госпожа Ракоша топнула ногой. — Это какая-то недобрая выдумка, — заявила она. — Послушайте, уезжайте отсюда, — сказал Ковпак. — Вам нечего делать здесь. Спасибо за помилование, извините, что придется ему подождать полгодика. Женщина разозлилась. — Да кто вы такой, чтобы мне указывать? Я найду, чем себя занять. Сколько вас не будет? Два месяца? Три? — Пять, — сказал рыбак. — Пять месяцев. — Я подожду. Она присела на скамью и положила руки в митенках на колени, словно так и собиралась ждать все пять месяцев. Пер Ковпак рассмеялся. — Зачем вам это все? — спросил он. — Незачем, — госпожа Ракоша пожала плечами. — Я одна. Отец умер… — Она снова рассердилась. — У вас сегодня скверное настроение? Пер коснулся кровоточащей щеки и кивнул. В трактир впал высокий костистый парень, совершенно ошалевший и пьяный. — О, каторга! — закричал он. — Ты тут? Эт-то напрасно. Шторм. Тура идет! Ветер усиливается. Катись поздорову, а то через час совсем не выйдешь. Потопнешь еще в бухте. Уматывай! Если останешься, тебя забьют деревенские. Сказав, парень притопнул весело и убрался наверх, гремя заиндевевшей одеждой. — До весны, — молвил Пер. Женщина смолчала. В ее глазах отражались огоньки свечей. Когда карбас соскакивал с волны и летел вниз, хуже всего было, что баржа, влекомая буксирным тросом, падала следом и почти сокрушала корму. Ветер орал. Кожаная шапка улетела за борт. — Тура! — кричал Ковпак. — По мою душу? Кто меня слопает раньше, ты или сирены? Сирены пели испуганно и злобно. Пер боролся с рулем. Плоскодонную баржу бросало волной то влево, то вправо. Буксир натягивался и гудел, карбас разворачивало, и он получал другой волной, как кулаком по скуле. «Меня снесло с курса, — отметил Пер. — Теперь надо держать право, на юго-запад». Он пил прямо из горла и не пьянел, только злился. — Ну, гадина, — орал он на волну, — только тронь меня! А-ах! И карбас снова получал по скуле. Румпель неистово дергало. Только Пер ложился на него, чтобы не пустить в одну сторону, как он летел в другую, и Ковпак падал на соленые мокрые доски. Черепушка маячила уже близко. Ее сигнальные огни выскакивали то слева, то сзади, то справа, но почти не отдалялись. Это радовало. — Ну и крутит, ну и вертит! — пел Ковпак. И тут сзади, над кормой, возникла змеистая волна и замерла. Ковпак побледнел и обхватил руками голову. Сирена лежала на самом гребне. Зеленовато-черная, в пятнах, нагая женская фигура, отлитая из переливчатого металла, венчалась страшной и бессмысленной харей глубинной рыбы. Во рту, распахнутом хищно, торчали спицеобразные зубы. Выпученные глаза, красные, неживые, остановились на Ковпаке. Сирена исторгла пронзительную ноту и провалилась в воду, когда Ковпак бросил в нее бутылку. Пошатываясь, Пер переложил парус, уперся о румпель спиной и обвязал себя веревкой. Второй конец он примотал к трюмовой решетке. Он терял силы и боялся, что ветер утащит его за борт. — Это глупо, — сказал он себе. — Согласиться на пять месяцев ада… Как глупо… Он принялся думать о госпоже Ракоша. — Чудачка! Приехала… такая чудачка… Неужели дождется? Кого? Меня? Ему стало смешно. Он не заметил, как сирена выбралась на борт карбаса. Из холодной тьмы выпрыгнула рыбья пасть. Пера обдало вонью. Ему были видны глаза ее и ниточки слизи, висящие на зубах. Сирена передвигалась по палубе, как гусеница. Сдвоенный черный хвост был ободран и сочился белым. Вероятно, ураган настиг ее неожиданно и унес из гнезда, и теперь она пыталась спастись. Инстинкт загнал ее на этот странный плавучий остров, инстинкт велел ей теперь избавиться от человека. Чешуя на ее загривке приподнялась и зашуршала. Пер закричал на нее и топнул ногой. Она ударила его головой в грудь, и Пер вылетел за борт. От холодной воды он оцепенел, но, ухватившись за веревку, стал выползать, прилипая к мокрому борту. Сирена почуяла его и кинулась сразу, едва он перевалился внутрь. Длинный зуб пропорол ему левую руку. Помимо пения сирена издавала еще и шипение, от которого все чесалось внутри. «Все, — решил Ковпак. — Судьба». Когда сирена бросилась опять, Пер схватил баковый фонарь и ударил ее по морде. Ворвань с шипением растеклась по мокрому телу чудовища. Огонек погас. Теперь только два глаза горели во тьме. Пер шагнул назад, запутался в собственной веревке и упал на спину, ударившись затылком о борт. Сирена шипела где-то рядом. Потом карбас подбросило на волне. Ковпак увидел сзади и сбоку баржу, которая обрушивалась на карбас. Он закрыл глаза. Послышался треск. Что-то ударилось о палубу, громко и тяжко. Пер приподнялся, но ничего не смог разобрать. Их несло прямо на Черепушку, мимо отмелей. Ковпак отчетливо слышал звяканье тусклых колоколов на бакенах. — Эй! Эй! — кричали с Черепушки. — Я здесь! — закричал Пер в ответ. На четвереньках он пополз к румпелю. Встав у руля, он понял наконец, что случилось. Упала мачта и размозжила сирене голову. Она трепыхалась еще и шипела, но пение прекратилось. Вообще. Перу даже показалось, что он оглох. — Она была здесь одна, — сказал Пер. — Только одна. Собратья ее ушли в другие места или издохли, а эта упрямо жила именно здесь и сводила меня с ума… Она одна пела здесь на разные голоса, одна в черной воде между белых камней. Слушала собственное эхо… Она пела, чтобы родственная душа услышала ее наконец и пришла к ней. Она пела и пела… Карбас взломал пристань, но его пришвартовали намертво, подтянули баржу и сразу же принялись сгружать уголь. — Унесет еще, — бормотал Мрожка. — Ну и дела. — Я свободен, — сказал Ковпак. — И в апреле уйду. — Да, — ответил начальник тюрьмы. — Что делать с сиреной? — Она моя, — сказал Ковпак, потирая разбитый затылок. — Что ты будешь с ней делать? — Выброшу ее в море. В море… — Да, — промолвил Дофью Грас, незаметно вытирая вместе с пивной пеной тайно пущенную слезу, — это стоило услышать, Сметсе! Благодарим тебя от всего сердца — и пьем за твое здоровье! — Здоровье Сметсе! Здоровье Ночного Колпака! — грянул недружный, но воодушевленный хор, и оглушительно застучали кружки. — Превосходно; только какое отношение имеет ко всему вышеуслышанному этот ваш Зимородок? — осведомился Забияка Тиссен, демонстративно вздыхая и отставляя пустую кружку. — Ох, Дофью, Дофью Грас! Ох, старина Дофью! Кому только ты вверил нашу судьбу? — Я в него верю, — объявил Дофью Грас и с вызовом прикусил зубами трубку. — А если он достойно справится, я лично предложу принять его в наше сообщество. — Ты еще женщин начни принимать, — не без яда заметил минхер Тиссен, сам не ведая, на какой опасной близости к истине он находится. Причина, по которой Мохнатая Плешь заминировал подступы к своему жилищу, заключалась в том, что он принимал у себя гостя и не хотел, чтобы им помешали. Гостем этим была та самая Мэгг Морриган, о которой уже упоминалось раз или два в связи с Кочующим Кладом. После того случая она бросила прежнюю работу трактирной служанки и сделалась лесной маркитанткой. Имелся, видать, у нее особый талант, у этой Мэгг Морриган, потому что не нашлось бы такого заказа, за который она бы не взялась и не выполнила. Зная об этом, Янник Мохнатая Плешь зазвал как-то раз ее к себе, угостил особым суфле собственного изобретения (ингридиенты сохранялись им в строгой тайне), был страшно, почти неестественно любезен — и таким образом вошел к ней в полное доверие. Зачем-то (этого он и сам не понимал) Янник очень старался понравиться ей. Расстались они в наилучших отношениях, сговорившись напоследок видеться как можно чаще. Янник так ей и сказал при прощании: «Заходите ко мне, милая Мэггенн, как можно чаще». Наутро он вспомнил об этом и помертвел от ужаса. Как представил себе, что она и впрямь к нему зачастит… Бегал по комнатам, стеная, выскакивал из дома — катался по хвое, занозил палец на левой руке… Проклинал себя полутролль страшным проклятием: кто за язык тянул? зачем только поддался минутному порыву? суфле это дурацкое… К счастью, Мэгг Морриган оказалась умнее, приглашение Мохнатой Плеши всерьез не приняла и в следующий раз явилась только через полгода, когда шок от приступа внезапного гостеприимства у Янника уже прошел. С этого и началась их настоящая дружба. Мэггенн, натура одинокая и мечтательная, хорошо понимала полутролля. Приходила к нему нечасто и всегда по делу — с каким-нибудь товаром или известием. Это Янник чрезвычайно ценил. В те скорбные часы, когда Зимородок погибал на болотах, Мохнатая Плешь и лесная маркитантка распивали медовый чай с хрусткими жабьими пряниками и вели неторопливую беседу. Мэгг Морриган доставила в этот раз очень редкую вещь — щепоть пыльцы с крыла молодой бабочковой феи. Такие феи в здешние края, как правило, не заглядывают; большинство из тех, что прилетают, принадлежат к стрекозиному роду. Но Мэггенн недаром обладала даром отыскивать что угодно. Нынешним летом она ушла в верховья Черной реки — как чуяла! — и провела там почти месяц в становище мушиных фей. Дни те ушли, мушиные феи давно снялись с лесной поляны и перебрались в теплые страны, едва лишь потянуло первыми холодами, а Мэгг, взвалив за спину корзину с товаром, направилась в деревню — и вот теперь гостит у Янника. Ну и сами посудите — хотелось ли Мохнатой Плеши, чтобы кто-нибудь из шастающих по лесу бездельников, да хоть бы тот же Зимородок, притащился сейчас в дом и превратил серьезный, неторопливый, содержательный разговор в беспредметную болтовню, которая у иных болванов призвана служить «поддержанию отношений»! Мэгг Морриган солидно отхлебывала чай, училась курить трубку, нахваливала пряники и особенно их начинку — нарезанное до тонкости бумаги и прожаренное в масле с сахаром мяско молодой жабы; а между делом — рассказывала. Табор мушиных фей прилетел в эти края впервые. Обычно они бродят южнее, но тут их согнали с прежних мест куробычки, вот они и перебрались к Черной реке. Другие феи не слишком-то жалуют мушиных — те, всегда чумазые, смешливые, в каждое мгновение готовые оскорбиться и наговорить гадостей, — летают с громким жужжанием и горланят песни на своем гортанном наречии. Кто понимает — те переводить отказываются. Мушиные феи боятся кукушку, знают прошлое любой вещи и неохотно вступают в общение с чужими — разве что щипнут исподтишка. А Мэгг Морриган спала на поляне и вдруг проснулась от жужжания мушиных крыльев и приглушенного хрипловатого смеха. Увидела рядом с собой загорелые почти до черноты лица, глазищи в полтора раза больше человеческих, острые длинные носы и маленькие губки, вытянутые трубочкой, как для поцелуя. В зеленовато-черных волосах было понатыкано цветов — частью уже увядших. Феи разглядывали спящую девушку и пересмеивались. — Мы-то сперва решили, ты из наших, — объяснила одна из них лесной маркитантке. — Люди, бывало, ловили нас и отрывали нам крылья, за это мы страсть не любим людей… — Да нет, у меня никогда не было крыльев, — призналась Мэгг Морриган. — Все равно, ты на нас похожа! — закричали мушиные феи и запрыгали рядом, тряся многослойными, лохматыми своими одеждами. Мэгг села, похлопала по своей корзине. — Здесь у меня много доброго товара! — сказала она. — Ленты, платки, зеркальца… Вам понравится. — У, у! — загалдели мушиные феи и потащили ее в становище. Целый месяц Мэгг Морриган сладко бездельничала там — кормилась за разноцветные ленточки, а пыльцовым вином ее поили за просто так. Слушала песни, сама научилась одной или двум. Там-то и встретила она бабочковую феечку — совсем юную. Крылья у нее — как у простой капустницы, беленькие с черной сеткой. И лицо милое. Влюбилась в смуглого глазастого красавца и с ним сбежала, бросив родных, — пошла за любовью, как поступают все феи. Она была всегда немного грустная. Мэгг Морриган подружилась с нею, насколько обыкновенная женщина вообще может дружить с феей. Янник слушал с неослабным вниманием. Сердечные тайны фей его, правда, занимали мало, зато все остальное… Правда ли, что мушиные умеют отводить человеку глаза? Правда ли, что они всегда видят, едва взглянут, каким будет человек или вещь перед смертью и оттого никогда ничего не рисуют и себя рисовать не позволяют? Правда ли, что они отрезают своим деткам, едва те родятся, мизинчик на левой ноге, потому что верят, будто этим мизинчиком живое существо уже стоит на краю могилы? Кстати, действительно ли мушиные живут благодаря этой операции вечно? И если да, то нельзя ли отрезать мизинец уже в зрелом возрасте — или придется жертвовать целой ногой? Уже и последний пряник был съеден, и пыльца пересыпана в особый сосудик, и лучина запылала в клюве у медного горбатого журавля, стоящего на одной ноге в тазу с водой, и по этой воде заходили красные круги от огня, — а беседа старых друзей все тянулась, такая неспешная, такая подробная, сущее наслаждение. За окнами таинственно синел снег и чуть шевелилась тяжелая еловая лапа. На ней выделялись шишки, похожие на огурцы, — как будто их нарочно там повесили. В самый спокойный час, когда день уже отдал все свои долги и в тишине доживал отпущенные ему минуты, за этим волшебным окном вдруг раздался отчаянный воющий крик. Мэгг Морриган заметно вздрогнула. Янник пожал плечами. — Наверное, какой-нибудь болван на арбалетную стрелу нарвался, — заметил он неохотно. — Сиди спокойно, Мэгг. К утру околеет — сходим, посмотрим. Мэгг Морриган решительно накрыла его ладонь своей. — Нет, Янник, друг мой, так не годится, — сказала она, стараясь говорить спокойно и ласково. — Что ты, в самом деле! Ведь это живое существо. Оно страдает. — Невелика потеря, кто бы ни был, — заворчал Янник и с досадой стукнул по столу ладонью. — Эх, вот гады! Передавил бы всех!.. Вечно им надо припереться и все испортить. — Да ладно тебе, — примирительно улыбнулась Мэгг Морриган. — Пойдем лучше, глянем, кто это попался. Вдруг что-нибудь интересное. Едва только она это сказала, как — словно бы в подтверждение ее слов — к окну из темноты приклеилась растопыренная пятерня, а затем, снизу, поднялось белое лицо с выпученными глазами. — Впустим? — просительным тоном произнесла Мэгг Морриган. — Я был о тебе лучшего мнения, — хмуро сказала Янник и отвернулся. Мэгг Морриган поднялась со своего места и скользнула к двери мимо насупившегося хозяина. «Припадочная», — проговорил он сквозь зубы. Мэггенн приоткрыла дверь, и сразу в дом ворвались, разрушая теплое очарование очага, чайного запаха, беседы — морозный воздух и звериный дух чужого страдания. Лесная маркитантка едва не упала, когда человек с тонким древком в плече повалился прямо на нее. Он разевал рот неестественно широко и как-то криво и тоненько завывал. Янник вскочил и забегал по комнате, колотя себя кулаками по плеши. — Жаба! Пузырь! Бегепотам! — восклицал он. Не обращая на это внимания, Мэгг Морриган втащила в дом незнакомца, ногой прихлопнула дверь, а после припечатала крепкую длань к его щеке и таким образом разом привела его в чувство. Он поморгал и взглянул осмысленно. — Янник? — спросил он у Мэгг Морриган. — Почему? — удивилась Мэгг Морриган. Едва не своротив журавля, к ним подскочил полутролль и завопил: — Я, я — Янник! Не видишь, что ли? Глазеть явился? Глазеть? Глазей! — Я сяду, — молвил Эреншельд и тихо опустился на стул. Янник опять начал метаться из угла в угол. Некоторое время все трое молчали: Мэгг Морриган — разглядывая пришельца, Янник — избывая тоску от вторжения, а Эреншельд — превозмогая боль и острую обиду. Затем Эреншельд сказал: — Я лучше лягу. Одним прыжком Мохнатая Плешь оказался подле него, нагнулся над гостем и заорал: — Нет! — Ну, хватит, — оборвала Мэгг Морриган. — Приготовь ему лежанку. Сам виноват. Наставил кругом арбалетов. — Лучше б ему в лоб попало, — сказал Янник. — Мы бы и не узнали. Спокойно допили бы себе чай и легли спать. И нечего вокруг моего дома шастать. — Зимородок, — сказал Эреншельд. — Друг Янника. — Ты убил его? — осведомился Янник и поджал губы. — Наступил на гриб… — продолжал Эреншельд. — Он послал меня сюда. Он сказал, что Янник — его друг. — Зимородок наступил на гриб? — переспросил Мохнатая Плешь, явно не веря собственным ушам. — И все? И ради этого ты притащился сюда? Сообщить мне о том, что Зимородок наступил на гриб? — Затем он на мгновение замер, и тут на его физиономии начал проступать ужас. — Зимородок… наступил на гриб? — повторил он в третий раз совершенно другим тоном. Мэгг Морриган тем временем рылась в своей корзине. Там, на дне, приглушенно и зловеще звякали завернутые в тряпицу инструменты — щипцы, тонкий нож. Эреншельд следил за ней, кося глазами. — Брось его! — заорал неожиданно Янник. — Подождет! Подай мне это, дай мне то, сними с полки, вынеси из подпола! Он размахивал руками, указывая сразу в десятках направлений, так что казалось, будто число конечностей у полутролля увеличилось в несколько раз; а основной парой рук он перетирал в яшмовой ступке подаваемые ему интгридиенты. Пестик стучал и бился о стенки сосуда, а иногда, при особенно тщательном нажиме, вдруг производил скрежет, и тогда на губах Янника вырастала зверская ухмылка. — Эй, была не была! — ухарски крикнул Янник и отправил в зелье драгоценную щепотку пыльцы, привезенную лесной маркитанткой. — Для друга ничего не жаль! Мэгг Морриган села, сложив на коленях руки. Склонила голову набок. Янник уже умчался в сени и там грохотал лыжами. — Пересыпь в мешочек! — вопил он ей из темноты. — И принеси мне сюда лампу! — Где у тебя лампа? — спросила Мэгг Морриган. Из сеней на мгновение высунулся Янник. Короткие волоски на его плеши стояли дыбом, глаза вращались, из широко раздутых ноздрей заметно шел пар. — Дура! — проскрежетал он и скрылся. — Ты же сам посадил там гриб! — сказала Мэгг Морриган. — Но я ведь не знал, что это будет Зимородок! — ревел полутролль, сражаясь с лыжами и санями, которые норовили упасть ему на голову с полки в темных сенях. Снова послышался грохот. — Кроме того, я посадил его летом! С тех пор я о нем и думать забыл! — Это все из-за раннего снегопада, — вдруг проговорил Эреншельд. — Никто ведь не знал, что выпадет снег. Мэгг Морриган подошла к окну и выглянула. В ярком лунном свете на тропинке перед домом стоял Янник — на лыжах, мрачный. Мэгг Морриган постучала пальцем по стеклу. Полутролль обернулся. Лесная маркитантка выбежала из дома и вручила ему мешочек с порошком. — Отменная, кстати, штуковина, — заметил Янник, препровождая мешочек себе за пазуху. — Убивает все живое, если оно гриб. — Он, наверное, там замерз, — сказала Мэгг Морриган. — Не учи ученого! — огрызнулся Янник, и тут оказалось, что фляги со спиртным он действительно с собою не взял. Мэгг Морриган еще раз сбегала в дом и принесла мушиного самогона из своих припасов. Янник быстро заскользил прочь и скоро скрылся из виду. Рассказ о том, как полутролль Янник, лесная маркитантка и барон Мориц-Мария Эреншельд спасали незадачливого следопыта впоследствии вошел в Анналы Общества Старых Пьяниц; одновременно с этой историей всегда рассказывалась и другая, где также участвуют лыжи, фляга со спиртным, стрелы для арбалета и лука, полуопытный юнец и чудесное животное. Рассказ о ловле золотого зверя — Все пьют кофе с перцем или не все? — переспросил Жан Морщина. Как и в прошлый раз, ему не ответили. Морщина пожал плечами и вытряхнул в котелок остатки черного горошка из мешка. Не застегивая дохи, Гисс вышел из сруба, утопая ногами в тяжелом мокром снегу. Заснеженный лес, раскинувшийся на многие переходы вокруг, дышал тяжело и сердито. Снегопад почти прекратился, и далеко на востоке небо очистилось от туч. Звезды блистали ослепительно. Утром ударит мороз. Гисс вернулся в избушку, где тишина сменилась громким разговором. Трубки, тихо посапывавшие несколько минут назад, теперь трещали прогорающим табаком. Говорил Прак: — Я не понимаю, для чего нужно было собираться. Мужское соглашение, твердите вы. Соглашение в чем? Кто первый добудет зверя, тот и прав, и дело с концом. Морщина ухмыльнулся и ударил себя кулаком по колену. Ванява, угрюмый бородач, стукнул кружкой о столешницу и крякнул. — Не разорять чужих ловушек. Не подъедать чужих припасов. Не стрелять друг другу в спину — вот о чем испокон веку было наше мужское соглашение. Закон лесных джентльментов. Он был нерушим, пока в наши края не наползло всякой сволочи с востока. Прак пошел пятнами. — Что касается сволочи… Ты что, намекаешь, будто я собираю по чужим силкам? — В прошлом году кто-то убил Скотта и унес всю его добычу. У меня нет доказательств, но сдается мне, что в Троллиной пади, кроме него, охотился еще и ты, — сказал Ванява. — Брось. Любой мог это сделать, — заявил Гисс. Он подумал, что Прак кинется на Ваняву, и тогда Ванява его убьет. — Я — не мог! — сказал Морщина. — Я лежал у себя со сломанной ногой. — Ну разве что, — Гисс спокойно снял запотевшие очки и вытер их углом байкового шейного платка. — Мне плевать, что обо мне думает Ванява, да и все вы заодно. Я такой же охотник, как и большинство из вас, — произнес Прак. — Я белый мужчина, живу здесь пятнадцать лет и добываю мех и золото. Никто из вас не ловил меня за руку. Теперь меня заманивают сюда, я трачу время и — мало того! — должен ночевать под одной крышей с синемордым ублюдком. Эй, тунгулук! Не смей здесь сидеть! Пошел в предбанник! Все обернулись на угол за печку, где на корточках сидел тунгулук Хуба-Мозес. Хуба остался неподвижным и с окаменевшим лицом смотрел поверх голов. — Не ори на него. И вообще — не ори. Катись к себе на восток и там ори, — сказал Мак Спешный. Он перематывал узким кожаным ремешком рукоять огромного ножа. — Любитель тунгулуков, да? Поцелуй его в синюю задницу! — Дед Хубы был рабом моего деда, — рассудительно проговорил Мак. — Его отец сеял кукурузу для моего отца. Я это к тому, что нам хотя бы известно его происхождение. Чего нельзя сказать о твоей родословной. Мать Хубы плела циновки, корзины и толкла камнерепу. А чем занималась твоя? Неизвестно. Прак выхватил из рукава метательный нож и замахнулся, но ловкий Морщина плеснул ему в лицо кофейной гущей. Нож с дребезгом вошел в притолоку высоко над головой Спешного. Все засмеялись. Прак шипел и тер глаза. — Кофе-то с перцем, — сказал Жан Морщина. Опять посмеялись. — Будет, — молвил Ванява, огладив бороду. — К делу. Ванява умел говорить весомо и значительно. Окружающие боялись в нем неторопливой и прочной уверенности. Глядючи на этот могучий остов, подпертый короткими, мощными ногами, снабженный руками невероятной силы, многим думалось: опасно с ним ссориться. — Завтра в рассвет — начинаем, — продолжал Ванява. — Расходимся в разные стороны, но леса промеж собою не делим. Лес общий. — Понятно, что каждый пойдет к своим ловушкам, — вставил Спешный, ухмыляясь. — Если бы зверя можно было добыть ловушкой, я давно бы его добыл, — добавил Морщина. — Но ведь это напрасный труд. Зверь хитер и силен. — Зря мы стараемся в одиночку, — сказал Гисс. — Зверь еще и опасен. Вышли бы парами. Награда за него велика, можно и поделиться с компаньоном. — Я ни с кем не собираюсь делиться, — снова завелся присмиревший было Прак. Он с яростью поглядывал на Мака и бросал злые взоры на насупившегося Ваняву. — Ни с кем из здесь присутствующих. Спешный осклабился, показал Гиссу на Прака большим пальцем и кивнул головой. Ванява засопел и наморщил приплюснутый нос. — После случившегося со Скоттом я также не доверяю никому. Извини, Гисс. Извините и вы, джентльмены. Зверь — вопрос мастерства. Златошерстный приз. Добыча его — чрезвычайно опасное мероприятие. Именно поэтому мы должны действовать в одиночку. Он встал, подбоченился и заговорил уже во весь свой страшный голос: — Прежде считалось, что лес обдирает с человека все дрянное, что лес воспитывает мужчину — смельчака, товарища, воина. Когда-то так и было. Но среди нас завелась гниль. Не дергайся, Прак, я говорю даже не о тебе. Гниль в воздухе, в воде, она оседает в наших печенках. Пора встряхнуться, джентльмены. Лес — лучший судия. Зверь — воплощение судьбы. Если такая вонючка, как Прак, сумеет добыть зверя или, тем паче, отбить его у меня — значит, так тому и быть. Но мне лучше не видеть этого, мне лучше околеть в лесу. — Согласен, — сказал Прак, сверкая глазом. — Согласен, — сказал Мак Спешный и вонзил свой нож в доску стола перед собой. — Согласен, — сказал Морщина. — Согласен, — эхом отозвался Гисс. — Ху-ху! — выдохнул Хуба-Мозес, не изменив выражения лица. После этого выпили спирту и улеглись, забравшись в мохнатые спальные мешки. В печке прогорали поленья. Утром Гисс проснулся от густого запаха, распространяемого Хубой-Мозесом. Гисс никогда не испытывал к тунгулукам брезгливого отвращения, но к их запаху тяжело было привыкнуть. Хуба заметил сморщенный нос Гисса, сказал «Двойные Глаза, доброе солнце» и открыл крошечное окошко. Тяжелый, сухой, морозный воздух обжег лицо. Гисс поднялся, нащупал очки и принялся завязывать ремешки меховых сапог. Больше никого в срубе не было. — Что же ты, Мозес, не ушел? — спросил Гисс. — Хуба знает, когда ему выходить, — отвечал тунгулук. Он стоял прямо перед окошком и дышал морозом, как рыба — свежей водой. Изо рта его не шел/выходил пар. Гисс выскочил за надобностью, обежал после два раза кругом избушки, у порога зачерпнул рассыпчатого, чистого снега и обтер лицо, спрятав очки в карман. Хуба тем временем разгорел чифирь и настрогал мороженой рыбы. Подкрепившись, Гисс проверил арбалет, убедился, что хороших «дельных» стрел, которые сгодились бы на зверя, у него всего три. Он не верил, что добудет или хотя бы увидит зверя, но в лесу и кроме него встречаются опасные твари. Шатун-буркатун, огнегривая росомаха, мечеклык. Свой брат, лесной джентльмен, проплутавший пять дней в лесу, трясущийся, пустоглазый, способный убить из-за пачки чайных листьев и недокуренной трубки… «Ванява говорит, что раньше такого не было,» — подумал Гисс и усмехнулся. Гисс приехал в эти края пять лет назад. Стрелял он неплохо, из-за чего местные довольно скоро перестали насмехаться над его очками. Иные считали даже, что «оккуляры» суть волшебное приспособление, прибавляющее меткости владельцу. В остальном Гисс был неумеха и белоручка, хотя и брался за любую работу. Он гонял плоты на реке Потёме, мыл золото с полукаторжными субъектами, собирал для чародеев гриб-девятисон, рыбачил и охотился. Вернуться домой он уже не мог. А приехал он, надо сказать, с тем, чтобы наняться в учители в какую-нибудь богатую семью. За пять лет он не прочел ни одной книги. Рука его не коснулась пера или грифеля. Лабазник Дмитро, тороватый и злой, из пьяного куражу выписал столичные клавикорды для своей рябой дочери Барбы. Всем поселком ходили потешаться над «вздорным струментом». Среди прочих зашел и Гисс. Он открыл под общий смех лакированную крышку, зажмурился и, надавив пальцами, исторг из «струмента» нескладный, глупый аккорд. Сам усмехнулся, отошел прочь и более не пытался никогда. За пять лет Гисс стал крепче, шире в плечах, избавился от привычки сутулиться. Но среди коренных жителей по-прежнему смотрелся плюгавцем. Даже борода росла у него несолидная, драненькая. Он сбривал ее, чтобы не срамиться перед обладателями густых, окладистых, черных бород, курчавых и твердых. За бритье его иногда дразнили «белым тунгулуком» — у тунгулуков, как известно, борода не растет. В настоящую минуту Гисс перекладывает свой наплечный мешок, проверяет состояние ножа и густо мажет широкие лыжи вонючим жиром ледовой саламандры. Сейчас конец декабря — пушные звери в самом меху. Пусть остальные гоняются за златошерстным призом. Он, Гисс, просто обойдет свои ловушки и соберет добычу. Он нашел хорошие места. Даже в случае сугубого невезения ему достанется десяток «алмазных» соболей и штук тридцать белок. Вырученных денег хватит до весны. А весной он подработает на плотине и купит себе подержанную лодку, на которой уйдет далеко вниз по Потеме, до самого озера Андалай. Каждая третья песчинка на берегу этого озера — золотая, а на дне, говорят, лежат тяжелые самородки, круглые, как голыши. Ходит в прозрачных водах радужный омуль, рыба-чечун с длинным, жирным хвостом, хрюкающий угорь и рыба-солнце с красной короной на голове. А в лесах вокруг — ягоды, земляника с кулак, голубика, грибы по полпуда весом. Нагулявшийся кабан полощет рыло в опавших желудях. Глухарь и тетерев спорят — кто вкуснее. А по вечерам, разгоняя крыльями теплый туманец, ступает босыми ножками по колкой хвое черноглазая, черноволосая фея озера Андалай. Ищет себе полюбовника среди рыбаков и охотников. Кого выберет — оглянет царским взором, величаво руку подаст и уведет прямо в туман. После отпустит и одарит золотом сообразно мужской стати и камнями громовыми, черными — без счета. Камни эти у городских колдунов в страшной цене. Черны они, как глаза самой Андалай. Если камни эти между собой потереть, отскакивает от них кусачая молния и раздается гром — от того и название. Вот такие чудеса, и совсем рядом. Нужно только достать лодку. Гисс не понимал лесных джентльменов, порешивших добыть зверя во что бы то ни стало. Он подумал с минуту и вспомнил его научное название — куница кистеухая исполинская. Синелицые, холодные тунгулуки, исконные обитатели этих мест, называют его аблай. А пришлые белые зовут его просто зверь. Называть его как-нибудь еще — скверная примета. Зверь велик — побольше годовалого теляти, и ловок, и бесстрашен. Его боятся и снежные львы, и огнеклык, и росомаха. Глупые волки, нападая на его след, бегают от дерева к дереву, а он, где по ветвям, где по низу, косой пробежкой, уводит их в непролазную чащу. Падает тенью сверху, без звука, без запаха — и скрадывает по одиночке всю стаю. Если он спешит, движения его неуловимы людскому глазу — вроде золотистой ряби проплывет в воздухе — и все. Иногда он режет скот, особенно погибелен для овец. Опьянившись кровью и покорностью стада, зверь уничтожает всех, от старого барана до ягненка. Зверь редок и дорог. За одну лишь шкуру его (в хорошем состоянии) дают: теплый большой дом, огород под камнерепу, впридачу — лабаз, три пары лыж, полтыщи хороших стрел, муки, табаку, выделанной замши, ткацкий станок, спирт и, если повезет, хорошего злого щенка. Но есть еще и струя из желез. Она меряется на золотники и лечит от жидкокровия, слепоты и страшной болезни, при которой человек лишается волос, зубов, ногтей и умирает от зуда. Есть еще когти зверя — любая тунгулукская колдовка отдаст белому в наложницы свою дочь за связку когтей с одной только лапы. Есть еще зубы зверя. За один только клык целый род синелицых уйдет в рабство. Есть сердце зверя — врачует от ста недуг. Есть печень зверя, в которой желчь, заживляющая раны. Лыжи у Гисса, благополучно пережившие уже трех владельцев, обладали нравом строптивым. Они убегали от нынешнего хозяина — скользили прочь даже на ровной поверхности, причем в разные стороны. И теперь Гисс покорил их не с первой попытки. К тому же крепление на левой лыже сломалось. Следовало вернуться в сруб, отыскать на полу достаточно длинный кусок упругой толстой проволоки, особым образом согнуть его и произвести еще целый ряд неприятных манипуляций, располагая из инструментов лишь тупой стороной ножа и оселком. Но Гиссу хотелось скорее уйти подальше от духа суровых мужских разговоров — ими пропитался сруб и поляна вокруг него. Хотелось на волю, где спокойно можно говорить с самим собой и беззвучно посмеиваться. Да еще Хуба-Мозес, скрестив руки на безволосой груди, глядел ему в спину. Хуба знал, что белые не выносят его взгляда, особенно в спину. Гисс вздрагивал всем телом. Запасная лямка от мешка — вот что поможет ему. Он не будет чинить крепления, ставить новую скобу — просто примотает стопу к планке. Ненадежно и небезопасно. Если он упадет, то может подвернуть ногу. А то и сломать. Зато быстро. Раз-два и готово. Хуба неодобрительно покачал головой, но осуждающе поцокать языком не снизошел. Гисс не выдержал. — Знаешь, Мозес, почему тунгулуки чулков не носят? — спросил он. Хуба отрицательно нахмурился. — Потому что чулки на лыжи не налезают. И, дивясь собственной глупости, Гисс поднял капюшон и двинулся прочь. Утренний мороз зол, но весел. Он кусает и бодрит, делает нервы чуткими, нос — восприимчивым. Воздух прозрачен. Розоватый снег пушист, скрипуч. Совсем не страшно утром в лесу, даже новичку. Ели и сосны — как в детской книжке с картинками. Иная ветка, оттянутая снегом до земли, вдруг разогнется, взмахнет в воздухе — и из бело-розовой сделается зеленой, а на солнце мерцает, колеблется алмазная, серебристая, изумрудная — снежная пыль. Береза, отлитая из инея, вздрогнет всем своим телом, хрустнет и снова заснет. Днем розоватое превращается в белое и голубое. Тени отчетливее, солнце слепит, запахи — шалят, обманывают чутье. Белки и соболя теряют осторожность. Тут — не зевай. Смотри по верхам, поглядывай и вниз. А мороз уже не весел. Рука без рукавицы за несколько минут костенеет и перестают слушаться пальцы. Гисс до темноты обошел свои ловушки. Результат был более чем удовлетворительный. Но предчувствие неприятного свойства мешало обрадоваться по-настоящему. Тяжесть перекатывалась в груди. К тому же краешком левого глаза Гисс иногда видел кое-что. И не на долю мгновения, а на несколько мгновений видение задерживалось перед ним, когда он оборачивался. Так показался ему стоящий на снегу черный, закопченный котел, булькающий зеленым зельем. А спустя час он увидел нагую рослую женщину с грустным лицом, заросшим сплошь длинным мягким пухом. Пух шевелился, как на ветру, хотя никакого ветра не было и в помине. Женщина зашла за дерево и исчезла. Гисс с чувством отхлебнул из фляги. В тавернах любят повествовать о таких наваждениях. Обычно одинокие, бывалые охотники сталкиваются с лесными миражами за несколько часов до гибели. Гисс потешался над этими россказнями. Если погибший был один и найден уже мертвым, кто мог рассказать о том, что он видел? Тунгулукский шаман? Гисс твердо решил держать себя в руках и выпил еще. Тепло разбежалось по всему тело, и противная дрожь унялась. Гисс привесил к мешку мертвых зверьков, чьи тельца были странно-тверды под мехом. Верхушки елей уже окунуло в кобальд, тени стали густыми. Скоро выйдет мертвенная луна. Холодный пронзительный свет проникнет в потаенные уголки зимнего леса, достигнет глубин непролазной чащи — куда солнечный луч не заглядывает никогда; потревожит норы, щели в древесной коре. Оживит существа, большие и малые, о которых человек, конечно, догадывается, но никогда не знает наверняка. Гисс незаметно для себя перешел на очень скорый шаг и быстро оказался на знакомой тропе. Вдоль нее две лыжные колеи убегали в синий сумрак. Мак Спешный прошел здесь несколько часов назад. Гисс узнал его манеру слегка подворачивать правую ногу. Спешный двигался торопливыми длинными шагами, почти бежал. На тропе Гисс посмелел. Ему стало любопытно. Что, в самом деле, старина Мак тут забыл? Его любимые места начинались по другую сторону болота. Гисс направился по следу. Сквозь обширный перелесок след вывел на опушку. Ее поперек перечеркивал другой след, отчетливый в синем снегу, — узкие беговые лыжи Прака. Спешный вышел ему наперерез, но опоздал и бросился догонять. «Он убьет его, — подумал Гисс. — Он не простил метательного ножа. Уже, наверное, убил. Зачем я иду туда?» Вопрос остался без ответа, но Гисс все равно шел по следам, охваченный любопытством. Лыжные полосы разбежались за болотом. Оба — Прак и Спешный — отчаянно петляли между сугробами, словно в прятки играли. За искривленной елкой Мак Спешный стоял довольно долго — ушел в снег по пояс. Что он там сторожил? Осматривая взрыхленный снег, Гисс внезапно ощутил дурноту и тяжелый мутный страх. Он обернулся и успел увидеть золотистую рябь, мелькнувшую в синем столбе лунного света. На этот раз — не мираж. Осторожно Гисс проделал несколько шагов. Так и есть — следы. Совсем не похожие на следы куницы. Крупные, но неглубокие, словно животное невесомо. Гисс коснула следа рукавицей и понюхал ее. Сладоватый, терпкий запах. Это он. Дурнота то усиливалась, то вдруг отпускала. Особенно неприятным было покалывание в шее сзади, там, куда зверь запустит при случае острый длинный клык. Гисс снял капюшон. Жалко уши, но ничего не поделаешь — ему нужен обзор. Медленно взвел он арбалет и положил «дельную» стрелу. Если попасть правильно… если б попасть! Дурнота отступила совсем. Сразу заболели уши. Зверь по-прежнему недалеко. Просто человек надоел ему, и он ушел глубже в лес. Гисс понял, зачем сюда стремился Спешный. Он следил за Праком, чтобы тот вывел его к зверю. Зверь по нескольку дней кружит в одном месте, таковы его повадки. Странный получался поединок. Двое охотников и зверь. Все против всех. Тут Гиссу пришло на ум, что и он теперь участвует в этом поединке. И Прак, и Спешный, увидев его, захотят убрать ненужного конкурента. Прак пустит стрелу холодно, Спешный — вздохнет, но все равно ведь выстрелит. Оба давно не промахивались. — А ну вас, ребята, в бучило, — сказал Гисс. — Буду-ка я выбираться от греха. В двух часах пути скорым шагом находился его лабазик, где — печка, спиртовая лампа, пушистое одеяло, чайник… До утра славно там можно отдохнуть. Нужно только, высматривая в лунных лучах, найти свои метки. Здесь можно срезать — по дну оврага и сразу на полночь, миновать прошлогоднее пожарище и все, рукой подать. Гисс снова ощутил волну страха, но волна эта не задержалась, прокатилась и миновала. Он сказал: «уф!» — и тут дыхание его перехватило. Давешняя женщина с пуховым лицом смотрела на него из-за ствола сосны. Ее тело отливало холодной синевой. Гисс снял очки и через секунду снова надел. Женщины не было. — Скорей, скорей, скорей… — шептал Гисс. — Бегом, бегом, бегом… Снег скрипел под лыжами. Вот уже и овраг. — Скорей, скорей, скорей… Когда его лыжи уперлись на ходу во что-то твердое, Гисс досадливо и испуганно вскрикнул. Поперег оврага лежал Спешный — лицом вниз, раскинув руки. Капюшон его дохи был пригвожден к затылку стрелой. — Какого лешего? — удивился Гисс. Стрела принадлежала не Праку. Это вообще была не арбалетная стрела. Такими стреляют из луков. Из больших костяных луков с варварской резьбой, с пучками засаленных ленточек. — «Его дед был рабом моего деда», — вспомнил Гисс. — Ай да Хуба-Мозес, ай да ловкач! Спешный был холоден и тверд. Час он тут лежит? Три часа? Наверняка только его убийца мог это знать. А с ним совершенно не хотелось встречаться Гиссу. Он обошел тело и тронулся дальше. Снег все так же поскрипывал и похрустывал. Гисс замер, задержав дыхание. Невдалеке под чьими-то лыжами взвизгнуло и хрустнуло дважды. Кто-то сделал два шага и остановился. — Эй! — крикнул Гисс. — Это я, Гисс! Я ухожу. Пропадите вы с вашим зверем! Мне он не нужен. Дайте мне уйти. В это мгновение снег перед кончиками его лыж взорвался, взметнулся вверх. Что-то темное, большое, суматошно хлопая крыльями, повисло в воздухе. Гисс дернул руками и подался назад. Стрела ударила в цель, как в плотную сырую подушку, и отбросила ее назад, далеко. Гисс даже успел увидеть кружащее перо. Но он не сохранил равновесия и упал в сугроб. От боли в ноге у него остановилось дыхание. Он копошился в снежном мешке и выл. Снег набился в уши. Очки сгинули в сугробе. Левая нога у щиколотки сгибалась вбок, словно обрела новый сустав. Слезы заледенели на щеках Гисса и кололи уголки глаз. Он продолжать завывать, стиснув зубы. Попытался ослабить петлю, которой сам привязал ногу к лыжной планке. Тут же боль усилилась. Но от лыжи нужно было избавиться. Плача и ругаясь, Гисс ножом перепилил затвердевшую лямку. Опустил искалеченную ногу на снег, выронил нож. — Очки, — пробормотал он, всхлипнув, и принялся шарить вокруг себя. Сквозь рукавицы ничего не почувствовав, он сбросил их и зарылся пальцами поглубже. Пушистый сверху, внутри снег оказался жестким, царапал обмерзшую кожу. Попадались какие-то веточки, черенки от листьев, почерневшая хвоя… Наконец дужка зацепилась за пальцы. Увы — барахтаясь в сугробе, Гисс сам раздавил свои очки. С проклятием он отбросил бессмысленную оправу. — Запасные в мешке, — сказал он сам себе. Подышал на пальцы. Снял со спины мешок, зубами развязал шнур и запустил внутрь обе руки. Потом, выругавшись, расширил горловину и вывалил содержимое перед собой. Очков запасных не было. Гисс по одному перебирал предметы и метал их далеко, через спину — не то! Улетели и трубка, и мешочек с чаем, и брикет вяленого мяса, за ними — трутница, складная бритва, оселок, осколок зеркальца, кисет… — А без очков-то каюк, — сказал Гисс. Свернутая — или сломанная — нога горела от стопы до колена, но при этом была как чужая, ватная и тяжелая. От долгого сидения в снегу онемело седалище. Опираясь на лыжу, как на костыль, Гисс попробовал подняться. Он не будет собирать пожитки, шарить близорукими обмерзшими ладонями в скрипучем снегу. Он попробует добраться к себе. Но идти невыносимо тяжело. Снег глубок. Здоровая нога вязнет, больная упирается коленом, волочится. Гисс пополз на четвереньках. Ему показалось, что так проще. В пяти саженях убитых глухарь уже застыл. Пр-роклятая птица! Глупая птица… Издохла непонятно про что. И Спешный… Посмейся теперь, пошути, охотничек. Объест тебя огнегривая росомаха. Вороны выдолбят мозг. Узнают тебя весной по бисерному амулету — если найдут. — Ползу-ползу-ползу, — шепчет Гисс. Он слишком часто падает лицом в снег. Лицо щиплет, кончик носа раньше болел, а теперь уже не болит. Гисс трет нос колючей от снега рукавицей, плачет и ползет, ползет… С четверенек все выглядит по-другому. Вот кончился овраг, вот метка — зарубка. Все то, да не то. Деревья-то какие высокие, мамочка… Запрокидывай сколь угодно голову — не видно верхушек, залитых лунным мерцанием. Верхушки расплываются в черноте. А голова кружится от боли, от страха, от холода — и пляшут бесконечные стволы, маячат тени на снегу. Вот тень страшная, как снежный лев, вставший на дыбы. Елка. Тьфу! Ползу-ползу-ползу… Вперед-вперед-вперед… Хорошо, что такая светлая луна. Очень хорошо. Гисс переворачивается на спину, чтобы передохнуть. Выдыхает струи пара, глядит на звезды. Без очков — расплывающиеся горящие пятнышки на мутном фоне. Луна — пятно сильно побольше, поярче. Если ее закроет туча, Гисс ослепнет вообще. Он вытягивается, замирает, услышав визжание снега, мерное, приближающееся. — Эй! Помоги! — кричит Гисс. — Я здесь! Шум утих на мгновение, голос невнятно выбранился и чьи-то лыжи заторопились, чиркая по снегу. — Сюда! — кричит Гисс. Жан Морщина склоняется над ним. — Угораздило, братец, — произносит он с сожалением. — Да уж! — отвечает Гисс. — Перелом, кажется. — Не повезло, — вздыхает Морщина и добавляет с деловитым любопытством: — Ты встречал кого-нибудь? — Старину Мака встретил, — говорит Гисс. — Там, в овраге? — В овраге… — Плохо, братец. Такое время, смотреть надо в оба. — Послушай, — не выдерживает Гисс, — старина Мак, сидел с нами вчера… и мертвый лежит в овраге. Со стрелой в башке! Пил с нами вчера — и со стрелой в башке… — Ну и делов, — Морщина сопит и хмурится. — Поверить не могу! — Э! Да что там… Тебе, братец, хуже. Больно? — Уже нет. — Это хорошо. Неприятное предчувствие укалывает Гисса под сердце. Он не может осознать до конца, что происходит — и произойдет прямо сейчас. — Ну, — тянет он, — помоги же мне. Доведи хоть до лабаза. Здесь недалеко… Словно не услышав его, Жан Морщина произносит задумчиво: — Зверь-то поблизости, знаешь? — Да, я видел его. — Видел? — Он смотрел на меня. — Да, братец, — опять говорит Морщина. Ему очень неловко. — Помоги же мне! — Гисс теряет терпение. — Выпить хочешь? — Морщина откупоривает флягу. — Не хочешь? Зря. — Он делает глоток и шумно дышит несколько секунд. — Понимаешь… — бормочет он изменившимся голосом. — Я хочу уехать отсюда. В город. В Кандай или Пнинск. Хочу жить в каменном доме, чтобы внизу была лавка, в которой все есть — и свечи, и мыло, и хлеб… Там ведь есть такие лавки. И улицы мостят. Такое дело, братец, — всю жизнь коплю, а не накапливаю. Карманы худые. А тут — зверь. Я, братец, в сторонку отойду и влезу на дерево. Зверь-то к тебе подойдет… Как он твоей крови напьется, так задуреет. А я его возьму. — Чепуха, — шепчет Гисс. — Жан, Жан, что ты говоришь? Помоги мне, Жан… У меня немного денег, но я продам кое-что… Жан! — Не унижайся, Гисс, — говорит Морщина. — Жизнь, какую мы ведем в этих проклятых местах, не стоит унижений. — Идиот! Я ведь околею скоро! Зверь падали не ест. — Часа два-три протянешь, — спокойно отвечает Жан Морщина. Гисс щурится из последних сил — ему кажется, что Морщина опирается на странный изогнутый предмет. Но что это, он разглядеть не может. — Я удивился, что ты не знаешь простого фокуса — как передвигаться со сломанной ногой. Я прошлой зимой сломал правую, но ничего, добрался, — повествует Морщина и пьет из фляги. — На коленях. Встаешь коленями на лыжи и привязываешь двумя ремнями каждую ногу. Один — под коленом, другой — под икрой. И руками знай толкайся. Я много тогда прошел таким образом. Так и не рассказал никому — а знаешь, хотелось… похвастаться. Я ведь хитрый. — Ты Скотта убил? — понял Гисс. — Быть не может! — Почему, братец? Может. — Там, у тебя, что? Не лук? — Гисс закашлялся, догадываясь обо всем. — Лук. Хороший, тунгулукский. Замечательная вещь, дорогая, но этот себя уже окупил… — А остальные? — Что — остальные? Ванява в болоте завяз, в полынье, я его вешки еще третьего дня переставил. Прак заколот собственным метательным ножом. Последние версты я шел в его лыжах. Старина Мак клюнул и попал в ловушку. Такие времена, братец… — Ты гад, Морщина… — Ну уж и гад! Скажешь иногда… Думаешь, я хищник? А ты, братец, какого лешего сюда поперся? Ягоды собирать, вроде, не сезон. Я тебе лыжу испортил, чтобы ты, дурья башка, провозился, ее починяя. Я тебя, щенка, пожалел. Ан нет, гляжу — тащится. Ну, соображаю, судьба. Понимаешь, братец, судьба. Не поборешься с ней. — Я буду дальше ползти, — хрипел Гисс. — Слышишь, сволочь? Буду ползти! — А я тебя свяжу. Жан Морщина незаметным, единым движением освободился от лыж и вдруг прыгнул, наваливаясь на Гисса. Он ловко наступил на искалеченную Гиссову ногу. В ноге что-то громко хрустнуло, и от боли Гисс вскрикнул почти по-женски. Тут же Морщина ударил его в подбородок. Гисс выдохнул и обмяк. Морщина приподнял его за плечи, зашел за спину и принялся спутывать отведенные назад руки Гисса кожаным ремешком. Гисс бессознательно мотал головой, но в последний миг страх и ярость распрямили его, как пружину. Он откинул голову назад, и глаза противника, удивленные, желтые от ужаса, оказались прямо перед его глазами. И никакой преграды, ни малейшей — стекол очков не было. Гисс зарычал и вцепился зубами в холодный хрящеватый нос Морщины. Кровь обожгла небо. Морщина боялся дергать — он орал и бил Гисса по голове. Гисс захлебнулся кровью, закашлялся и разжал зубы. Жан Морщина немедленно схватил его за горло. Гисс механически сделал то же самое. Вкус крови удесятерил его силы. Искаженное лицо врага расплывалось перед Гиссом. «Как долго человек может обходиться без дыхания», — подумал он, не особенно удивляясь. Его пальцы стали уставать. Морщина почувствовал это и с отвратительным хрипением подался вперед. Правая рука Гисса разжалась и тут же нащупала за плечом Морщины бороздки оперения. Морщина носил стрелы в колчанчике на спине. Пальцы Гисса обхватили стрелу сами, без участия воли. «Не успею», — подумалось Гиссу. Жан Морщина, видимо, решил, что уже победил. Он ослабил хватку и встряхнул Гисса. Гисс, булькая горлом, вздохнул. А потом выдернул стрелу из колчанчика, стремительно размахнулся и вонзил ее глубоко, прямо в вытаращенный желтый глаз. Подождав, когда Морщина перестанет сучить ногами по вспаханному, заляпанному снегу, Гисс поднимается на четвереньки. — Становишься коленями на лыжи и привязываешь каждую лыжину… под коленом… и под икрой… У него есть теперь лыжи, нож Морщины, длинный кожаный ремень. А вот фляга Морщины. Один глоток — смыть вкус крови. Хорошо! Очень хорошо. орошо также, что край неба розовеет и лес словно вздыхает — это приближается утро. Морозно, очень морозно. Но фляга еще полна… Ворона, вещая птица, приплясывает на ветке и хрипло смеется, глядя на чудного короткого человека, который скользит на лыжах, отталкиваясь не по росту длинными руками. Ворона знает, что другой, оставшийся лежать, никуда не денется. Через несколько часов, когда Гисс уже сидит у печки, приматывая обломок лыжи к ноге, в лесу теплеет. Небо мгновенно заволокло розовой пеленой, и густой-густой снег валит безудержно и щедро. Все погибшие этой ночью обзавелись могилами до весны, белыми, очень нарядными… Гисс оставляет заслонки открытыми, чтобы не угореть, допивает содержимое фляги, валится на пол и засыпает. Во сне он видит, как зверь — златошерстный приз — танцует под снегопадом. Розовые отсветы утра переливаются на его спине, он прыгает и кувыркается в воздухе, катится по снегу золотой рябью, скачет бочком, выгнувшись, как кошка. Зверь танцует, а женщина с лицом, поросшим пухом, нагая, поет, стоя под заснеженной сосной. Песня ее без слов, без мыслей, и Гиссу одновременно и страшно и очень хорошо слышать эту песню. Он вглядывается в карие, звериные глаза женщины, видит, как пух на ее лице, весь в снежинках, шевелится от ветра. Гисс бормочет во сне, всхлипывает и замолкает. Зверь танцует, женщина поет… Каждый, слышавший этот рассказ, без сомнения, согласится, что нет ничего лучше, чем жить в местах, где случаются такие вещи. Или, во всяком случае, гостевать там — иногда. У добрых знакомых. Или — что, возможно, еще лучше — слышать о них рассказы со всеми возможными подробностями. Для того, кстати, и существуют Анналы. Зимородка, еле живого, густо облепленного целебным порошком, разведенным на слюне полутролля (троллиная слюна, как доказано многолетними исследованиями Вашен-Вашенского университета, обладает бактерицидным действием) доставили под утро. Укрытый семью одеялами из шерсти семи разных животных, очень тощий и твердый, с белым носом, он то бормотал, то всхлипывал, а то вдруг принимался грозно храпеть. — Мария… — молвила Мэгг Морриган, прислушавшись к его бреду. — Зовет какую-то Марию… — Она подняла бровь. — Хотела бы я знать, кто это. — Это я, — подал голос Эреншельд и густо покраснел. Несколько секунд Мэгг Морриган рассматривала его в упор. Даже самое пылкое воображение не позволяло заподозрить в бароне переодетую женщину. — Мориц-Мария Эреншельд — так меня зовут, — пояснил барон. Мэгг Морриган захохотала, а барон обиженно отвернулся к стене. Янника в доме не было — отлучился по делам сразу после того, как водворил на печи Зимородка. Ожидая вскорости хозяина домой, Мэгг Морриган поставила согреваться воду и развела муку, чтобы испечь лепешки. Мохнатая Плешь действительно вернулся довольно быстро — но не один; с ним пришли все члены Общества Старых Пьяниц — точь-в-точь такие, какими воспел их Дофью Грас: с красными щеками, блестящими глазками, распространяющие в морозном воздухе густой пивной запах. — Барон! Эй, барон! — загалдели веселые голоса. Эреншельд, которому Мэгг Морриган помогла добраться до окна, смотрел на них широко раскрытыми глазами. — Я и не подозревал, что в этих безлюдных диких лесах обитает столько народу, — признался он. Из толпы выступил вперед Дофью Грас. Расставил ноги пошире, выпятил брюхо, взмахнул огромной пивной кружкой и заорал во всю глотку: — Любезный барон Эреншельд! Мы пришли просить вас оказать нам честь и сделаться, как и мы, Старым Пьяницей! Барон забился у окна, как мотылек. — Что говорит этот человек? — страдая, спросил он у Мэгг Морриган. — Я ничего не понимаю! Почему я должен стать старым пьяницей? Я вовсе не так стар и совсем не… Но было уже поздно — все собравшиеся громогласно и крайне нестройно распевали бесконечную «Пивную Кружку».