Вошел все тот же рослый милиционер, но без баланды.
– Насильник, эй! К следователю.
– Я же только что от него…
Илья поднялся и пошел к двери.
– Не разговаривай, иди давай.
Охранник положил свою массивную руку на плечо Илье и проводил в знакомый коридорчик. Шедший впереди Илья, зная дорогу, повернулся к правой двери. Но милиционер поворотил его к левой и ввел в точно такой же кабинет, в каком Илья встречался с Мишей.
За столом сидел широкоплечий мужчина в костюме, с галстуком и писал что-то на листе бумаги, не обращая внимания на вошедших. Сопровождавший Илью милиционер удалился. А Илья стоял посреди кабинета и не знал, что делать. Он кашлянул тихонько, но следователь не обратил на него внимания. Тогда Илья подошел к стулу и сел. Следователь поднял глаза от листа и посмотрел на Илью.
– Я что, приказал сесть? – изумился он так, будто увидел на стуле не Илью, а инопланетянина с бластером в перепончатой лапе. – Я что, приказал сесть?! – Громкость его голоса с каждым словом возрастала.
Илья поднялся со стула, не понимая, чем так рассердил следователя.
– Теперь садись, – следователь, немного умерил пыл. – Без моего приказа ничего не делать. Фамилия, имя, отчество.
Илья назвался. Потом у него спрашивали прочие анкетные данные. Илья рассказал не таясь, они были занесены в протокол. После чего следователь, назвавшийся Николаем Степановичем, устало сложив руки, уставился в глаза Ильи и сказал:
– Ну что, колоться-то будем? Или дурака корчить из себя начнешь?
– Я ничего не помню, – сказал Илья, упрямо глядя в пол, он недоумевал, почему вынужден вторично говорить одно и то же.
– Не помнишь, значит?
– Не помню, – повторил Илья, подняв глаза на следователя.
Крупное, упитанное лицо его с маленькими глазками постепенно багровело. Он глядел на Илью с нескрываемой ненавистью.
– Значит, не помнишь?.. – снова повторил он с угрозой в голосе и взоре. – И как гнался за честной девушкой, не помнишь?! И как одежонку с нее рвал? А она плакала, просила не позорить ее девичью честь. А ты хохотал и рвал одежонку!.. Рвал! Как за гараж ее, несмотря на слезы и мольбы, тащил. Невинную девицу, юную красавицу!.. Своими грязными лапами хватал! Не помнишь?! – С каждым словом следователь свирепел все больше. – А она, обливаясь слезами, умоляла тебя!.. Мразь!! – вдруг рявкнул он и обрушил кулачищи на стол. – Сволочь!! Тварь поганая! Мерзость!! Таких, как ты, гад, вешать нужно! Мразь!!
Он дико сверкал глазами, наклонившись к столу и оскалив гнилые зубы, бил кулаками по крышке. При каждом выкрике Илья вздрагивал, со страхом глядя на вошедшего в раж следователя.
– Мерзость вонючая!! Ско-ти-на! Говори, гад!! – Он в истерике дубасил натруженными кулачищами в стол, не замечая боли. – Говори, как честную девушку насиловал!
– Да я же… Да я же все Мише сказал, что не помню ничего, – заикаясь, проговорил Илья.
– Ах, Миша?! Так он твое дело взял. Черта с два!! Не получит он его. У Миши ни по одному делу насильников не осудили. Устраивает тут либерализм с такой мразью, как ты. Пентюх он хренов, а не следователь. Все порнуху там смотрит! – Николай Степанович с ненавистью кивнул на дверь. – Нет уж! Хрен он твое дело получит, – он погрозил пальцем. – Я буду его вести, и ты у меня на полную катушку схлопочешь! Колись, подонок!! – вдруг снова жутко заорал он.
Илья захлебнулся от досады, обиды, страха. Еще никто в жизни не смел так открыто, нагло и беспардонно обзывать и оскорблять его. А он хотя и не знал, но чувствовал свою вину, поэтому не смел ответить на грубость.
– Будь моя воля, – уже не в силах кричать, сквозь зубы цедил следователь, – я бы тебя, подонка… вот этими руками задушил, – он потряс ручищами над столом. – Да знаешь ли ты, гад, что того заявления, которое девушка честная, тебя подонка не испугавшаяся, написала, вполне достаточно, чтобы тебя посадить. Это я все, мразь вонючая, для твоей же пользы стараюсь, чтобы тебе за чистосердечное признание, говнюку, меньше дали. Ну! Будешь говорить?!
Постепенно успокоившийся Николай Степанович снова начал распаляться, потеть, пучить глаза…
– Колись, па-д-ла!! – орал он на Илью, находящегося в предобморочном состоянии. – Сволочь! Тварь! Га-ди-на!! Все, убью сейчас тебя!!
Он вытер со лба пот, нажал кнопку звонка, вмонтированную в стол, тут же вошел милиционер, который привел Илью.
– Уведи эту мразь. Иначе я его сейчас угроблю, падлу!
На трясущихся ногах Илья вслед за милиционером пошел в камеру.
«Какой страшный человек, – думал он. – Какой страшный».
За время разговора Илья даже вспотел. В камере никого не было.
– А где? Тут были… – он не мог подобрать от волнения слов.
– Выписали их, чтобы баланду тюремную не расходовать. Выписали бомжей домой, в подвал, – уходя, сказал охранник и закрыл дверь.
На табуретке стояла алюминиевая миска с чем-то жидким и дурно пахнущим.
«Боже мой! – Илья сел на койку и обхватил голову руками. – Боже мой! Может быть, повеситься?»
Он поискал глазами крюк, но не нашел, да и не на чем было. Хотя раньше он слышал или где-то читая, что японские самураи, попав в плен, совершали над собой харакири без ножа: откусывали себе язык и умирали от потери крови. Но Илья кусать свой язык не захотел. Положение казалось ему безвыходным. Он постарался вспомнить вчерашнюю ночь, но потом плюнул.
Минут через десять снова открылась дверь, и тот же охранник бесстрастно сказал:
– Насильник, давай на выход.
– К следователю?..
Илья побледнел и, еле переставляя ноги, двинулся вслед за милиционером. Он приготовился к худшему – следователь не выдержит напора ненависти к Илье и все-таки начнет его жестоко бить.
Илья повернул к левой двери, но снова ошибся – его ввели в правую. За столом сидел доброжелательный Миша Плюхин и улыбался ему, как родному. У Ильи отлегло от сердца. Слава богу!..
– Ну садись, дорогой. А ты чего такой бледный? – искренне встревожился Миша.
– Да, меня следователь ваш вызывал. Этот Николай…
– Николай Степанович, что ли? Как?! Я же ему сказал, что дело твое беру. А этот придурок сам решил тебя вызвать. Да пошел он, козел! Ты ему, Илюха, ничего не говори. Он только орать да морды бить умеет, – Миша со злостью посмотрел на Дверь. – Ты его посылай к едрене фене! Понял?! Ну ты чего, вспомнил?! – Миша опять расплылся в улыбке. – Ну, давай, рассказывай, рассказывай…
Он потер руки.
– Миша, знаешь, я ведь честно ничего не помню, – виновато улыбнулся Илья, ему не хотелось разочаровывать такого хорошего парня.
– Ну, Илюха, елки! Ты пойми, без твоего воспоминания я ничего сделать для тебя не смогу. Вон этот придурок, – он кивнул на дверь, – возьмет тебя и посадит, на фиг! А за что?! За что тебя сажать, а?!
– Не за что.
– То-то и оно, что не за что. За то, что на тебя эта дура заявление написала. Вот дуры-бабы, счастья своего не понимают. Нужно было расслабиться и получить удовольствие. Правда?! Ну так что? Отдавать твое дело этому живодеру?!
– Не нужно. Ну, может, что-нибудь сделать можно?
– Ну хрен с тобой, Илюха. Жалко, конечно, что ты не вспомнил. Ну обещай, что вспомнишь. Придешь из дома и расскажешь. Ну обещаешь?! Понравился ты мне, так что я сам за тебя сочинил. Раз ты в этом сочинительском деле слаб, я все за тебя сделал: у меня в школе поэтому всегда пятерки были.
Миша протянул Илье мелко исписанный листок бумаги.
– Тут не очень разборчиво…
– Да чего там разбирать. На, подписывай, и до свидания.
Он протянул ручку, Илья взял ее. Некоторое время он читал, старательно разбирая слова, спрашивая значение некоторых из них у Миши. Изумляясь все больше и больше. В признании говорилось о том, что он, Илья, напившись для смелости, подстерег жертву около подворотни с целью изнасиловать с извращением, напал на нее, зажимая рот, потащил за гараж… Ну и прочая чушь. В конце Илья чистосердечно раскаивался в содеянном и обещал больше никогда такого не делать.
– Слушай, Миша, ведь тут чушь какая-то написана. Ведь такого не было. Не поджидал я ее заранее. Я ж не помню ничего.
Он положил бумагу на стол.
– Да как не было? У меня ведь заявление этой дуры есть. Да пойми, это ж не изнасилование, это попытка. Ты что, дурень?! Разницы не понимаешь?! Попытка – это что? Тьфу! Это все равно что желание. А сколько я баб за день желаю?! Во, сколько! – он маханул ребром ладони по горлу. – Так что подписывай смело. Если б изнасилование совершилось, я понимаю. А тут попытка! Тьфу! Ну ладно, я тут кое-что вычеркну. Ну то, что уж слишком – замечтался, знаешь ли, будто ты с извращением хотел. Ну я понимаю, конечно, хотел, кто ж не хочет-то?! Но чтобы уж слишком не было. Вот, вычеркиваю, – он, действительно, чиркнул пару раз в листке. – Ну, а остальное туг вполне прилично.
Он скова протяну я листок Илье. Тот посмотрел в него бессмысленно.
– Нет, я не могу его подписывать, – сказал он негромко.
Еще долго Миша уговаривал Илью подписать его сочинение, уверяя его, что это единственный его шанс, но Илья тупо стоял на своем, не помышляя о выгодах, которые сулило чистосердечное признание. Разговор длился около двадцати минут. Порой Илья думал, что в словах Миши есть здравый смысл, и рука дергалась, чтобы поставить подпись, но он вовремя передумывал.
– Ладно, иди пока. Не понимаешь ты, Илюха, своей выгоды. Но ты мне нравишься. И я тебя понимаю. Ох, как понимаю!
Илья вернулся в пустую камеру в совершеннейшем расстройстве и сидел на койке, глядя перед собой. Голова уже не болела, но похмельная тоска угнетала душу. Он уже сожалел, что не подписал признания. Но как это все так неудачно сложилось? Как?! Неужели он мог воспылать к женщине такой страстью, что попытался изнасиловать ее? Какой позор! Какой стыд! Что теперь подумает о нем женщина, которую он по-настоящему любит? Нет! Лучше повеситься, чем терпеть такие муки. Этак совесть окончательно загрызет. Но что теперь делать? Подписывать или нет?!
Илья прекрасно понимал, что если подпишет признание – ему точно конец. Тем более что все существо его восставало – он не мог поверить, что способен на изнасилование. Он не знал, но чувствовал какой-то подвох в этом деле. Но в чем он? Если у них уже есть заявление потерпевшей, то его, конечно, достаточно для того, чтобы Илью осудить. Тогда для чего от него так активно требуют признания? То, что Миша заодно с Николаем Степановичем, Илья понял, прочитав «свое признание» в сочинении следователя. По тюрьмам Илье хоть и не приходилось скитаться, но фильмы-то он смотрел и понимал, что сейчас его раскручивают на признание.
Заскрипели петли.
– Насильник, к следователю.
«Ничего не буду подписывать, пусть хоть бьют», – твердо решил Илья, выходя из камеры.
Полызмей садился.
– Ну что, гадина! Вспомнил?! – встретил его грозный Николай Степанович.
— Игорь, — это подошел Борька. От него пахло хорошим вином, глаза поблескивали, а голос звучал веселой укоризной. — Игорь, — он оперся на плечо друга, — ты опять от нас сбежал! Планируешь захват Сааска? Я в доле.
— Ты экзамены сдай, — ответил Игорь, — неделя осталась.
– Да нет, не могу я ничего вспомнить, – мгновенно слабея от излучаемой ненависти, проговорил Илья негромко.
— Сдам, — отмахнулся Борька. — Ну, как чувствуешь себя в роли национального героя?
— Ошарашенно, — честно признался Игорь.
– Еще и не помнишь ни черта. Скотина! Ну я тебе напомню. Подонок гнусный. – Его полное лицо вздрагивало от чрезмерной ненависти. Следователь достал из стола лист бумаги. – Я тебе напомню. Я за тебя, подонка, здесь все напишу. И только, сволочь, мне не подпиши, – сквозь зубы цедил он. – Я из тебя отбивную сделаю.
— Понятно, — кивнул Борька. И спросил: — Значит, скоро улетаешь?
— Дней через десять, — Игорь вновь уставился на Полызмей. — Кончается мой год здесь.
Он качал писать, читая вслух то, что записывал. После перечисления анкетных данных он продолжат:
— Работу-то дописал?
— Дописал….
– Я подстерег заранее уже не первую выбранную мной жертву с целью изнасилования. После этого я намеревался убить жертву с особой жестокостью и, расчленив на куски, бросить в канализационный люк. Для этого заранее я приготовил топор и два острых ножа. С детства меня привлекали сексуальные извращения и убийства…
— А знаешь, — вдруг оказал Борька, — я тебе завидую. Ты улетишь отсюда и побываешь еще на многих планетах. Не как гость, не как турист, а… а вот так, везде — как свой, как дома. А мы — мы останемся на Сумерле.
— Борька-Борька… — Игорь странно посмотрел на друга. — Да ведь это же счастье, ты понимаешь — счастье, если тебе есть, где остаться. Не \"как дома\", а просто — «дома»! Понимаешь, — и он, развернувшись к Борьке, взял его за плечи и слегка встряхнул, — ведь главное-то, что я… да нет, не то, что я получил тут награды, не то… — он сбился, покрутил головой и начал снова: — Понимаешь, главное — что я тут сделал. Мир вашему дому, Борис Утесов. Мир вашему дому.
Илья продолжал слушать дальше чертовщину, которую писал про него следователь, и ему иногда казалось, что он во сне, настолько невероятным было положение. Это была явная чушь, но он не прерывал Николая Степановича, опасаясь его гнева.
— Мир вашему дому, — повторил Борька. — Черт побери…
Далее в тех же ужасающих словах описывалось, как Илья совершал противоправное и античеловеческое действие. В конце следователь писал:
Он замолчал.
– …В своих злодеяниях я нисколько не раскаиваюсь. Буду продолжать насиловать и убивать, пока жив. Число, подпись. На, подписывай.
Полызмей опустился за деревья, и их верхушки превратились в черный гребень на фоле алого зарева.
Николай Степанович бросил перед Ильей исписанный лист и ручку.
11.
– Да вы что?! Не буду я подписывать, – сказал твердо Илья. – Тут все неправда.
В комнатах номера стояла тишина. Светлана неслышно возилась в спальне, вжикала по временам «молниями». Она понимала состояние Игоря, который шатался по комнатам молча, поглядывая в окна да то и дело легонько касаясь ладонью стен, мебели, аппаратуры.
Пусть хоть убивает, но такую бумагу он не подпишет никогда в жизни.
В районе школы все светилось и играло огнями. Там, наверное, собралась вся станица — выпускной бал не шутка! Вот струя пламени, ударившись в небо, свилась в славянскую вязь: \"Ура выпуску 203-го!!!\" Потом один из восклицательных знаков превратился в вопрос, и до ушей Игоря донесся взрыв хохота.
Он перевел взгляд на зубчатую стену леса. Когда он приехал сюда — этот лес был границей колонии. А сейчас там поселения до самых Зубастых Гор. Которые он назвал Зубастыми…
– Ах ты, тварь! Неправда?! – застучал он ногами в пол. – Так я неправду говорю!! Да я тебя!!.. – С крика он вдруг перешел на шепот сквозь зубы. – Да я тебя!.. Задушу, гада. Я людей не бью, но такого подонка, как ты, изувечу – изменю принципам, потому что ты не человек. Ты мразь! И если ты мне это признание не подпишешь, то я тебя, гада!.. – Он потряс кулаками в воздухе, голос его окреп. – Подписывай, гад!! Подонок!!
Может, быть, во всех местах, в которых мы бываем, мы оставляем частичку себя? И когда таких мест становится много — человек тратит себя всего… и умирает.
Но, выходит, смерть нам только кажется. Как человек может умереть, если частички его рассеяны по всей Галактике и продолжают жить в том, что он еделал? 3начит, важно не сколько прожито, а сколько сделано…
Он визжал, брызгал слюной и топал ногами. Илья был в предобморочном состоянии.
Но все-таки больно отрывать кусочки от себя. Если прирос — очень больно.
Сзади него скрипнула дверь, но он даже не обернулся.
А ребята и девчонки, с которыми он тут познакомился и подружился, забудут его. Ну… не забудут. Просто перестанут думать о нем, как о чем-то необходимом.
— Грустно? — Светлана обняла Игоря за плечи и склонила голову к его виску. — Тебя тут любят… Может, мы зря туда не пошли?
– Николай Степанович…
— Не зря, — Игорь коснулся ее волос. — Не хочу, чтобы просили остаться. Не люблю, когда просят о том, что я сделать не в силах.
— Позировать, например.
– Что надо? Я работаю – не видите, – немного смягчив тон, бросил он кому-то.
Игорь усмехнулся. Вчера в новостях из Прибоя показывали открытие па мятника ему самому — памятник намеревались установить в намечающейся столице одной из новых губерний. Он сперва разозлился — его согласия никто не спросил. А потом махнул рукой, подумав, что, как ни крути, а он теперь — часть истории.
Илья оглянулся, в дверях стоял Миша Плюхин. Господи, как он счастлив был увидеть его доброжелательное лицо.
— Ой, вызов! — Светлана молнией метнулась к аппарату: — Да. Хорошо, спасибо… Игорь, «джет» подали.
– Нет уж, вы прервите работу, Николай Степанович. Этого подследственного я уже взял. Это мое дело.
— Да, — Игорь оттолкнулся от окна и закрыл его. — Все, пошли. Аппаратуру выключи, Свет.
– Как же, как же! – ехидно проговорил Николай Степанович. – У тебя такие дела до суда не доходят. Этот подонок мой! И точка!
— Погоди, еще вызов…
Следователь бацнул кулаком по столу.
— Выключи, — досадливо сказал Игорь, — и пошли скорее.
— Но…
– Я с самого начала его делом занимался, – не отступал Миша – Правда. Илья Николаевич?
— Свет, — Игорь щелкнул клавишей, — неужели не дошло? Это меня ищут… Свет, скорее давай… — он не договорил, а хотел сказать: \"А то останусь!\"
— Пошли, — Светлана подхватила свою сумку, Игорь вскинул на плечо рюкзак похлопал по поясу и карманам. — Ничего не забыл?
– Да Правда, правда! – охотно закивал Илья.
— Нет, ничего, — Игорь взял со стола пластинки ключей, еще раз быстро обошел комнаты. — Ничего, — повторил он…
Сейчас решалась его судьба. Только бы Мише удалось отбить его у этого сумасшедшего громилы.
…Внизу было пусто, дверь открыта. Под портретом Димки лежали свежие цветы, на стойке — записка: \"Я в школе.\" Игорь положил ключи рядом с запиской, помедлил и прищелкнул сверху червонец — последний от тех, что выдал год назад Дзюба.
– Вы еще эту тварь спрашивайте, Михал Михалыч. Я этого подонка раскручиваю, я и до конца доведу. Я его минимум под пожизненное заключение подведу.
Как бы отвечая на этот звук, щелкнул вызов на браслете-комбрасе — Игорь быстро его заблокировал и, выйдя наружу, сбежал по ступенькам…
– Нет уж, Николай Степанович, извольте отдать мне подследственного. Мы с ним уже признание написали…
…Вот тут он фехтовал с Драгановым…
— Полетим не в Прибой, а сразу в Озерный… — сказал он. — Горючего хватит, а в два ночи на Надежду летит английский «Джампер», транзит с какой-то их Луны. Сороковой, что ли…
– Ни фига! – перебил Николай Степанович. – Он вот уже мне признание свое подписал, – он указал на бумагу, лежавшую на столе. – Так что проваливайте, Михал Михалыч… Проваливайте.
— Как будто бежим, — задумчиво сказала Светлана. — По-моему, как-то нехорошо…
— А что делать? — Игорь ускорил шаг, но тут же, виновато улыбнувшись, словно бы попросил Светлану: — Давай все-таки медленней пойдем. Напоследок…
– Ты чего, Илья, подписал? – искренне огорчился Миша, глядя на Илью. – Я же тебе говорил, не подписывай у него ни фига. Ну теперь уж я ничем помочь не могу.
Светлана понимающе кивнула и, переложив сумку в другую руку, оперлась о локоть Игоря. Они свернули в сторону от фонарей, на тропинку за молчаливыми темными домами. По ногам упруго хлестали стебли травы, ниже, у ручья, журчали печально тритоны.
— А причальную мачту мы так и не сняли, — сказал Игорь, посмотрев в сторону увенчанной огоньками решетчатой конструкции. Задумался и добавил: — И Ревякину я так ничего о себе не сообщил. Ни разу, а он ждал, наверное… И вообще — я даже имени его не узнал, все по фамилии…
Он приоткрыл дверь.
Над аэродромной площадкой света не было. Только у въезда горел плафон, да еще подальше мигал какой-то красный огонек — светодиод, кажется.
— Что это? — немного напряженно опросила Светлана.
– Проваливайте, проваливайте!! – кричал вслед Николай Степанович. – Я уж этого подонка подведу…
— Это… черт! — выругался Игорь.
– Ничего я не подписывал! – вскочил со стула Илья.
— Да нет, это всего лишь мы. Наконец-то, — проворчал Борька, спрыгивая с крыла «джета». — А мы ждем, ждем…
Степка запулил подальше окурок сигареты. Игорь давненько не видел его курящим. Клотти, Катька, Женька, Лизка и Зигфрид тоже были здесь — возле машины.
Его охватили ужас и паника, оттого что Миша сейчас уйдет и снова оставит его наедине с этим страшным человеком.
Игорь и Светлана остановились в шаге от них, испытывая сильнейшую не ловкость, словно их поймали на чем-то недостойном. Игорь опустил глаза, потом снова поднял их…
— Ты что ж творишь, дворянская твоя морда? — грубо спросил Борька, но Женька перебил его:
– Ах, так не подписал? – Миша закрыл дверь и вернулся к столу.
— Зря ты так, — сказал он мягко и тоже взглянул себе под ноги. — Мы все-таки твои друзья. Мог бы и сказать, что улетаешь.
– Все уже подписано. До свидания. – Николай Степанович, прикрыл ладошкой нижнюю часть страницы.
— У вас праздник, — ответил Игорь и отдал Светлане рюкзак. — Свет, ты иди садись, мы сейчас.
Она — умница! — молча кивнула и, подхватив рюкзак, влезла в реактивку, начала размещать там груз. Игорь пошире расставил ноги и прямо взглянул на своих друзей.
– Где подписано, покажите, – Михал Михалыч склонился над листом.
Уже отделенных от него \"джетом\".
– А подписано, где надо, – сказал Николай Степанович, не убирая руки с листа.
— Он решил не портить нам настроение, — без интонаций заметил Степка. — Просто улететь, и все. Незамысловато. Только так не делают.
— Игорь, это не беспокойство о нас, это бесчувственность какая-то! — гневно заявила Катюха. — Я такого от тебя не ожидала!
— Не нападайте, — тихо попросил Игорь, — мне и так… — он не договорил, только махнул рукой.
– Ну покажите, где?
— Ты все равно должен был придти, — сказал Борька. — С тобой все хотели попрощаться. И, между прочим, мог бы в Высокий Берег сообщить, тамошним ребятам.
— И Тимке, — тихо напомнила Лизка. И жалобно добавила: — Ты как будто воришка убегаешь, а ведь ты всем… — она осеклась.
– Не покажу. Почему это я вам должен показывать?
— Я бы сообщил, а потом что? — Игорь оперся, на короткое крыло. — Митинг? Да поймите же вы, ребята, девчонки — мне и так тяжело! — он сорвался. — Я же не каменный! А тут каждый глядел бы мне в глаза! И я бы знал, что он просит остаться! — Ну вот что, — Игорь глубоко вздохнул. — Давайте прощаться.
– Я ничего не подписывал, – прервал их пререкания Илья.
— Ты больше не прилетишь? — спросила Клотти.
– Ты, подонок, заткнись – тебя не спрашивают, – сквозь зубы, багровея, прорычал Николай Степанович, зверски посмотрев на Илью. – Ты у меня не то еще подпишешь. Будешь в слезах и соплях ползать по полу.
— Наверное, нет, — честно ответил Игорь. — И вы меня едва ли найдете, если и соберетесь на Землю. Ну?
– Ну вот видите, ничего он не подписал. И правильно сделал, – Михал Михалыч положил Илье на плечо руку. – А у меня подписал. Так что я его забираю. Пойдем, Илья.
Почти минуту все молчали, глядя друг на друга. Точнее — семь человек — на Игоря.
Илья встал и, довольный, направился за своим спасителем к двери. Николай Степанович почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.
— А мы изменились, — сказал Борька неожиданно. — Смотрите, как мы все изменились. Мы выросли… внешне, и вообще. Я только сейчас заметил.
– Позвольте, коллега, – слово «коллега» у него прозвучало издевательски, – не надо врать. Вы меня провести хотите. Ничего он у вас не подписал.
– Уверяю вас, он уже подписал признание, еще в прошлый наш с ним разговор. Правда, Илья? – Миша посмотрел на Илью.
— Мне было хорошо на Сумерле, — Игорь обвел всех взглядом. — С вами. Со всеми вами. Я за этот год узнал и понял больше, чем за все предыдущие пятнадцать — честно! А Сумерлу показали мне вы. Ну… — он шагнул и протянул руку: — Зигфрид?
Илья молчал. Он не знал, стоит ли соврать для своей выгоды или лучше промолчать.
Они обменялись несколькими словами по-немецки. Зигфрид улыбнулся… Женька и Степка пожали Игорю руки и поцеловались с ним. Девчонкам Игорь уже сам поцеловал руки и раскланялся с ними.
– А-а-а! Вот так. Молчит, сволочь! Ну-ка, давай его сюда.
Борька стоял чуть в стороне.
Николай Степанович поднялся из-за стола и направился к Илье, чтобы усадить его на стул и продолжить пытку. Илья понял, что сейчас наступит конец.
— Ну что, проводник? — тихо сказал Игорь. — Если честно, я рад, что не смог улететь втихую.
— Да, Игорь. Вячеславович, — то ли серьезно, то ли в шутку ответил Борька, и они обнялись. — Ты хоть по визиту навещай, когда нас подключат, — глаза Борьки блеснули, он отошел, взял за руку Катьку.
– Да, подписал, – сипло сказал он и закашлялся.
Игорь кивнул и пошел к машине. Он твердо сказал себе, что не будет больше оглядываться, хотя ощущал взгляды в. спину, и эти взгляды были… трудно объяснить, но выносить их было тяжело, хотелось скорей захлопнуть колпак.
— Свет, шлем, — он протянул руку, левой берясь за край кабины. И услышал позади отчаянное:
– Вот так! Я же вам врать не буду, коллега (•«коллега» у него прозвучало еще более издевательски).
— Игорь, не уезжай.
– Вранье! – прогремел Николай Степанович, стоя перед ними. – Этому подонку соврать – раз плюнуть. Покажи бумагу, тогда забирай.
…Он оглянулся — порывисто, раньше, чем понял, что нельзя этого делать. И увидел семь лиц. Его друзья стояли в ряд. И смотрели на него с этим отчаяньем и… и с надеждой. А Борька повторил сказанное:
– Послушайте, я напишу рапорт о вашем поведении, – пригрозил Михал Михалыч.
— Не уезжай. Мы все тебя просим. ВСЕ. Ты нам нужен, Игорь.
Игорь закрыл глаза. И увидел вдруг Зубастые Горы. Он летел над ними и дальше — в ту страну, где не был еще ни один землянин, в страну, где сотеннотысячные стада мнут высокие травы, а ветер в бескрайних лесах качает верхушки мощных деревьев, раскачивает под грозную песню, и… и кто знает, что вдет еще там любого, кто осмелится перешагнуть каменный оскал, так и не сдавшийся ему в прошлый раз?
– Пиши сколько хочешь. А этого подонка я до пожизненного доведу, а то он у тебя опять сторублевым штрафом отделается.
От злости он перешел на «ты».
Он открыл глаза. Светлана смотрела на него из кабины и улыбалась.
«Господи, когда это кончится?» – подумал изнуренный до последней степени Илья.
Она даже не сняла шлемов с креплений.
— Отнеси сумку, рюкзак я возьму потом, — сказал Игорь тихо. — Или ты?..
– Хорошо, я сейчас принесу его признание. Пойдем, Илья.
— Я буду ждать в номере, — весело шепнула она, — надеюсь, ключи еще на месте.
– Нет уж, он пускай останется, – схватил за руку Илью Николай Степанович и больно сжал.
Игорь обернулся снова. И внезапно увидел, что лица, глядящие на него, не изменились. Они еще не знали! Они были во власти смешной, мизерной надежды, на которую не надеялись… и еще не знали, что все теперь будет, как надо. И от того, что они ничего не знали, а он, Игорь, мог им это сказать, юношу охватила глубокая и бурная, как горная речка, радость.
— Я остаюсь, — сказал Игорь, соскакивая наземь.
– Хорошо, я вам обещаю, что сейчас принесу бумагу. Вас это устраивает? Как не стыдно не верить, ведь вы следователь.
Он вообще-то был готов к этому.
– Ну ладно, идите. Если через две минуты не принесете, приду его заберу.
Но его все-таки свалили с ног.
Ошалевший Илья последовал за своим спасителем в его кабинет. Он был так благодарен Мише, что готов был хоть целый час смотреть у него в кабинете порножурналы (хоть и было противно), но лишь бы доставить ему удовольствие.
ЭПИЛОГ
– Фу-у! Ну, Илюха, твое счастье. Повезло тебе, – говорил Миша., беря со стола исписанный лист бумаги, – а то вцепился, как бульдог. Если бы не я, плохо бы тебе было… Ну, вот ручка, подписывай. Пойду этому придурку в нос ткну.
Профессор взглянул поверх листов распечатки на устроившегося напротив молодого кандидата и, аккуратно сложив работу, устроил ее на столе перед собой. Придавил ладонью. Еще раз — уже пристальней — взглянул на юношу. Одетый в безупречную светло-серую тройку, он, тем не менее, не производил впечатления петербуржца. Прочный загар пропитал его кожу, как много слоев наложенной на дерево краски. Профессор сам избавился от такого не слишком давно и теперь, слегка надавив на листы, поинтересовался, подавив завистливый вздох:
Илья взял ручку и уставился на лист бумаги, мысли текли вяло и как-то безнадежно.
— Сколько вам лет?
— Недавно исполнилось семнадцать, Вячеслав Константинович.
– Ну-ну, подписывай, сейчас этот псих ворвется. Ты думаешь, он две минуты будет ждать. Ну, давай.
— Не женаты, конечно?
Миша слегка подтолкнул Илью под локоть.
— Почему? Женат. Живу на Сумерле.
— Эта работа, — профессор поднялся и заложил руки за спину, — она производит странное впечатление. Словно ее писали в два этапа. Это так?
– Мне нужно подумать, – вдруг сказал Илья. Он не собирался этого говорить – он даже не узнал своего голоса. – Я так сразу не могу.
— Да, — подтвердил юноша. — Был перерыв почти в год, Вячеслав Константинович. Я закончил ее совсем недавно.
— М, вот как? Если не секрет, чем был вызван перерыв?
– Да ты что, Илюха?! Чего тут думать?! Ты в своем уме? Он сейчас тебя заберет, и дело с концом. Тебе его бумага больше, что ли, нравится?!
— Нет, какие секреты… Я водил экспедицию по открытому листу от генерал-губернатора. Потом писал отчет.
– Да нет, но…
Профессор подошел к окну. Серые волны Невы лизали гранитные ступени лестницы, уходившей в воду между двух древних сфинксов. Оперся о подоконник. Стала видна ломано вознесшаяся в небо молния Памятника Космонавтике.
— Работа отличная. Думаю, что комиссия охотно примет решение о присвоении вам степени… Послушайте, вы учитесь?
– Тогда подписывай по-быстрому, не писай – отмажем тебя, и иди домой. Ну давай, давай.
— Да. Заочно в одном из институтов столицы колонии.
— Так-так…Ну что же — устроить перевод будет несложно. Что вы скажете о возможности занять место в наших аудиториях с правом чтения лекций? И, может быть, с возможностью получить кафедру впоследствии?
Он снова толкнул Илью под локоть.
Юноша поднял левую бровь и взглянул прямо в глаза профессора.
– Эй! Михал Михалыч, я жду! Где признание?! – послышался сквозь дверь голос следователя.
— Честное слово, очень, лестное предложение… — медленно сказал он, — я бы с удовольствием поразмыслил над ним, Вячеслав Константинович, но…
— Какое \"но\"? — с интересом спросил профессор…
Он не зашел, а, должно быть, только приоткрыв дверь своего кабинета, кричал через коридорчик.
… —У меня есть работа, жена, двое сыновей-близнецов, друзья и целая планета, — я поднялся на ноги и улыбнулся. — Разве этого мало?
– Сейчас, сейчас, Николай Степаныч! Сию минутку, не найти в столе никак! – в ответ, усилив голос, прокричал Михал Михалыч. – Ну давай скорее, слышишь! – зашептал он Илье. – Ну! Ну давай!!
* * *
Илья дрожал, внутреннее напряжение в нем достигло предела, он готов был расплакаться, забиться в истерике… А следователь все подталкивал его под локоть.
ИНТЕРЛЮДИЯ: ДОМ
– Ну давай, давай, подписывай!.. Скорее подписывай!..
Моя душа была щитом,
была мечом стране,
моя душа была крестом;
над сгинувшим в войне..
Но час пришел, и прерван путь
сквозь злые времена,
и человеческая суть
во мне пробуждена.
И вот меж вражеским постом
и сном бесплодных нив,
задумал я построить дом
разрухе супротив.
Как предки после Соловков,
иль немца поборов,
шли сквозь крушение веков
вершить свой русский кров.
…Дом — это словно долг вернуть,
Долг роду своему.
…Пусть снова будет длиться путь —
но верно ждут в дому.
А что случится с ним потом —
пускай решит судьба.
…Задумал я построить дом,
и в этом есть борьба.
– Я жду! – опять кричал из-за двери Николай Степанович.
— Стихи М.Струковой.
КОНЕЦ
У Ильи в ушах поднялся звон, он побледнел, слегка пошатнулся; листок с его признанием поплыл перед глазами.
– Тебе плохо? – забеспокоился Миша, подставил стульчик. – Ну нельзя же так доводить себя, подпиши, и дело с концом – отдыхай.
ПРИЛОЖЕНИЯ:
Илья уже даже не в состоянии был говорить, он помотал головой и выронил ручку. Следователь ловко поднял ее с пола и снова вложил Илье в руку, но пальцы Ильи не держали, и он снова выронил; и снова упорный следователь всунул ее в руку. А Илье было уже все равно. Он словно плыл в тумане, и уже крики из-за двери никак не волновали его душу, перегруженная, она спала. Сколько еще времени Миша уговаривал его подписать бумагу и что говорил, он не понимал. Потом в кабинет врывался Николай Степанович и пытался утащить Илью к себе, оскорбляя его на все лады. Миша даже чуть не подрался с ним из-за Ильи Но самого Илью это уже как-то не волновало. Это драматическое представление его уже не трогало.
Пришел он в себя уже в камере. Что было в кабинете следователя, он помнил смутно – он даже не знал, подписал ли он какую-нибудь из бумаг или подписал обе. Он был в одурманенном, ватном состоянии. Потом его снова вызывали. Грозный Николай Степанович топал на него ногами, орал и сквернословил, но Илья уже слабо реагировал на него. Потом его отвели в камеру и снова вызвали…
1. Вооруженные силы и общественные отношения.