Она снова поглядела в окно, через двор, на вздымающиеся каменные стены Главной башни и высокое окно покоев Эдуарда, графа д\'Эвро.
Вчера вечером она его ненавидела, но теперь не было в ее сердце ненависти; там не осталось места ни для чего, кроме страха.
Уткнувшись лицом в ладони, леди Дункан проклинала себя за глупость.
После бесконечно долгой ночи она даже плакать не могла.
Услышав за спиной звук отпираемой двери, она повернулась.
Лэйрд Дункан из Дункана вкатился в спальню. И сразу же помещение заполнило зловоние каких-то испарений, проникших из только что покинутой им комнаты. Леди Дункан смотрела на него, не произнося ни слова.
Он словно бы постарел со вчерашнего дня, лицо его стало изможденным и усталым, в глазах появилось нечто новое, трудноопределимое, однако совсем ей не понравившееся. Сперва он тоже ничего не сказал, только облизал губы.
Когда лэйрд Дункан наконец заговорил, голос его звучал странно, как у человека с трудом оправляющегося после глубокого обморока:
— Теперь бояться больше нечего, — сказал он. — Совершенно нечего.
* * *
Паства преподобного отца Джеймса Валуа Брайта, викария церкви Святого Духа, состояла из нескольких сотен обитателей замка д\'Эвро. Вследствие своего поста он являлся виднейшим — если не иерархически, то по положению в обществе, — священником графства. Не считая, естественно, епископа и каноников кафедрального собора. Однако сознание этого мало радовало преподобного отца. Службы его посещались прискорбно мало — особенно по будням. Конечно же, на воскресную мессу приходило много народа — граф д\'Эвро, пунктуально являвшийся ровно в девять, имел привычку пересчитывать всех своих домашних. Но по будням он в церкви не бывал, а ведь хорошо известно — чуть расслабься господин, как то же самое, если не больше, начинают позволять себе и слуги.
Одно только утешение — леди Элис д\'Эвро. Скромная, некрасивая девушка, лет на двадцать младше своего брата, она во всем была полной ему противоположностью. Тихая рядом с его громыхающей шумностью, скромная, стремящаяся держаться в тени — рядом с его доходящей до аляповатости яркостью, воздержанная во всем — рядом с его постоянными запоями, целомудренная — рядом...
Тут отец Брайт заставил себя прервать размышления. Нет у него права, напомнил он себе, на подобные суждения. В конце концов, ведь даже исповедует графа не он, а епископ.
Кроме того, в данный момент он не должен отвлекаться от молитвы.
Тут он, к крайнему своему изумлению, обнаружил, что уже облачился в стихарь и паллий и что при этом губы его сами собой механически произносят слова молитвы.
«Привычка, — подумал он, — может оказаться крайне губительной для способности к созерцанью».
Отец Брайт окинул взглядом ризницу. Служка, юный сын графа Сен-Брио, посланный сюда, чтобы завершить формирование из него джентльмена, который в не столь отдаленном будущем станет королевским губернатором одного из самых важных графств Бретани, натягивал через голову стихарь. Часы показывали одиннадцать минут восьмого.
Отец Брайт заставил свои мысли обратиться к Господу и беззвучно прочел те же самые молитвы облачения, которые только что произносил автоматически. На этот раз он вкладывал в них всю силу убежденности. Сверх того он добавил коротенькую молитву, в которой просил у Господа прощения за минутную рассеянность.
Открыв глаза, он собрался уже было надевать ризу, как дверь ризницы отворилась, и в нее вошел сэр Пьер, личный секретарь графа.
— Мне необходимо поговорить с вами, отец, — тихо сказал он. И, бросив взгляд на Де Сен-Брио-младшего, добавил:
— С глазу на глаз.
Вообще говоря, отец Брайт устроил бы большой нагоняй любому, набравшемуся наглости вломиться в ризницу в тот момент, когда он переодевается к мессе, но ведь сэр Пьер никогда не прервал бы его без серьезных на то причин. Кивнув, он вышел в коридор, ведущий к алтарю.
— Что такое, Пьер?
— Милорд граф мертв. Убит.
После первоначального потрясения отец Брайт осознал, что новость эта не столь уж и неожиданна. Похоже, глубоко в мыслях он всегда догадывался, что граф умрет насильственной смертью задолго до того, как разгульная жизнь подорвет его здоровье.
— Как это случилось? — спокойно спросил он.
Сэр Пьер в точности пересказал все, что делал и что видел.
— А потом я запер дверь и пошел прямо сюда, — закончил он.
— У кого еще есть ключ от покоев графа?
— Ни у кого, кроме самого милорда, — ответил сэр Пьер. — Во всяком случае — насколько мне известно.
— И где этот ключ?
— На месте, в связке у него на поясе. Я специально посмотрел.
— Хорошо. Тогда оставим дверь запертой. Вы совершенно уверены, что тело остыло?
— Остыло и окоченело, святой отец.
— Значит, он мертв уже давно.
— Надо сообщить леди Элис, — сказал сэр Пьер.
— Да, — отец Брайт кивнул. — Графиню д\'Эвро следует уведомить, что теперь она наследует управление графством.
На мгновение на лице сэра Пьера появилось замешательство; видимо, он еще не до конца осознал все последствия смерти графа.
— Я скажу ей сам, Пьер. Она, вероятно, уже сидит на своей скамье. Зайдите в церковь и тихо скажите графине, что я хочу с ней побеседовать. И больше ничего.
— Понимаю, святой отец, — сказал сэр Пьер.
* * *
В церкви собралось человек двадцать пять — тридцать, по большей части — женщины, но Элис, графини д\'Эвро, среди них не оказалось. Тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, сэр Пьер прошел мимо полупустых скамей в нартекс. Здесь и была графиня; она, видимо, только что вошла в дверь и поправляла накинутую на голову черную кружевную мантилью. «Слава Богу, — подумал сэр Пьер, — что не мне придется сообщить ей такую новость».
Довольно некрасивое, редко улыбающееся лицо миледи выглядело, как всегда, печальным. Крупный нос и квадратный подбородок, сообщавшие графу некую вызывающую привлекательность, придавали его сестре вид очень серьезный и довольно-таки — несмотря на великолепную фигуру — бесполый.
— Миледи, — сказал сэр Пьер, остановившись перед ней, — преподобный отец просит вас поговорить с ним перед мессой. Он ждет вас у двери ризницы.
Крепко прижав к груди четки, графиня судорожно перевела дыхание.
— О, сэр Пьер. Простите, ради бога, я почему-то испугалась. Я вас не заметила.
— Извините, миледи.
— Ничего, просто я немного задумалась. Вы не откажетесь проводить меня к преподобному отцу?
Услышав их шаги в коридоре, отец Брайт немного успокоился. Он нервничал, так как месса уже запаздывала на целую минуту; полагалось начинать ее точно в семь пятнадцать.
Как и ожидал отец Брайт, свежеиспеченная графиня д\'Эвро восприняла известие спокойно. Мгновение помедлив, она перекрестилась и сказала:
— Пусть земля ему будет пухом. Я оставляю все на ваше попечение, святой отец, сэр Пьер. Что теперь надо делать?
— Пьер должен как можно скорее сообщить о происшедшем по телесону*
[2] в Руан, Его Высочеству. Я объявлю о смерти вашего брата и попрошу собравшихся помолиться об упокоении его души — однако, думаю, не стоит пока говорить ничего о том, как он умер. Лишние разговоры и измышления просто ни к чему.
— Хорошо, — согласилась графиня. — Идемте, сэр Пьер, я хочу сама поговорить со своим кузеном герцогом.
— Да, миледи.
Вернувшись в ризницу, отец Брайт переложил закладки в требнике.
Хорошо, что сегодня нет никакого большого праздника и произвольный выбор темы службы допускается правилами. Часы показывали уже семнадцать минут восьмого.
— Быстро, сын мой, — повернулся он к молодому Де Сен-Брио. — Поставь на алтарь небеленные восковые свечи. Поспеши, я буду готов к тому времени, как ты вернешься. Да, и смени алтарное покрывало. Положи черное.
— Да, святой отец.
Юноша удалился.
Свернув зеленую ризу, отец Брайт вернул ее на место в ящик, вынув взамен черную. Сегодня он отслужит реквием по душам усопших верных — вдруг, паче чаяния, и граф находится в их числе.
* * *
Его королевское Высочество герцог Нормандский просмотрел официальное письмо, только что напечатанное для него секретарем. Оно было адресовано:
«Serenissimo Domino Nostro Iohanni Quarto, Dei Gratia, Angliae, Franciae, Scotiae, Hiberniae, Novae Angliae et Novae Franciae, Rex, Imperator, Fidei Defensor...» — «Нашему Светлейшему Повелителю, Джону IV, Милостью Божией Королю и Императору Англии, Франции, Шотландии, Ирландии, Новой Англии, Новой Франции, Защитнику Веры...»
Дело было вполне рутинное: простое уведомление своего брата, короля, что вернейший слуга Его Величества Эдуард, граф Эвро, закончил свое бренное существование. Одновременно испрашивалось утверждение Его Величеством непосредственной наследницы графа Элис, графини Эвро, в качестве законной правопреемницы.
Закончив чтение, Его Высочество удовлетворенно кивнул и нацарапал снизу подпись: «Ricardus Dux Normaniae».
Затем, взяв отдельный лист бумаги, он написал: «Дорогой Джон, ты не мог бы малость это попридержать? Конечно же, Эдуард был развратник и — хуже того — бестолочь; несомненно, он схлопотал ровно то, что заслужил, однако мы, к сожалению, не имеем понятия, кто же это отправил его на тот свет. А вдруг как раз Элис и проделала дырку в своем братце — у меня нет никаких надежных данных, что это не так. Как только появятся подробности, сразу же извещу тебя. Со всей любовью, твой брат и слуга, Ричард».
Положив оба письма в приготовленный конверт, он запечатал его. Хорошо бы поговорить с королем по телесону, но только вот еще никто не придумал, каким образом перекинуть эти самые проводочки через Канал.
Запечатав письмо, герцог задержал конверт в руках. На его лице, красивом скандинавской, белокурой красотой, появилась задумчивость. Дом Плантагенетов прошел через восемь столетий, кровь Генриха Анжуйского уже почти исчезла в его отдаленных потомках, но нормандская кровь ощущалась не слабее, чем раньше, пополняемая все новыми и новыми вливаниями от норвежских и датских принцесс. Мать Ричарда, королева Хельга, жена покойного Его Величества Карла III, знала всего десяток-другой англо-французских слов, да и те произносила с густым норвежским акцентом.
И все равно, ни в языке, ни в манере держать себя у Ричарда, герцога Нормандского, не ощущалось ровно ничего скандинавского. Он не только принадлежал к старейшей и наиболее могущественной династии Европы, но и был крещен именем, выдающимся в этой семье. Имя Ричард носили семь королей Империи; по большей части, это были хорошие короли, хотя, быть может, и не всегда «хорошие» в житейском смысле слова люди. Даже старина Ричард I*
[3], довольно-таки разнузданно проведший первые сорок с чем-то лет жизни, потом остепенился, взялся, наконец, за правление королевством и справлялся с этим делом великолепно все оставшиеся ему двадцать лет. Долгое и мучительное выздоровление от полученной при осаде Шалю раны странным образом изменило его к лучшему.
Все еще оставались шансы, хотя и небольшие, что герцогу Ричарду представится случай поддержать честь своего славного имени и в роли короля. Закон гласил, что в случае смерти суверена парламент должен выбрать королем одного из Плантагенетов*
[4] и хотя избрание одного из двоих сыновей Джона Ланкастерского было гораздо реальнее, чем избрание Ричарда, полностью отбрасывать такую возможность было нельзя.
Ну а тем временем честь своего имени будет поддерживать герцог Нормандский.
Свершилось убийство, значит, должно свершиться и правосудие. Граф д\'Эвро был знаменит своим справедливым, хотя и суровым судейством почти так же, как и своим распутством. Равно так же, как его развлечения не знали никакой меры, его правосудие не сдерживалось милосердием. Тот, кто его убил, получит и правосудие, и милосердие — насколько такое милосердие будет во власти Ричарда.
Хотя Ричард этого и не формулировал, даже мысленно, он считал про себя, что роковой выстрел произведен или униженной, подвергнутой насилию женщиной, или каким-либо мужем, которому милорд граф наставил рога. В результате, не зная, собственно, ничего о деле, герцог заранее был склонен к милосердию.
Ричард опустил письмо в почтовый мешок, который этим же вечером пересечет Канал на борту пакетбота, и повернулся в сторону худощавого человека средних лет, чем-то занимавшегося за письменным столом в другом конце комнаты.
— Милорд маркиз, — окликнул он задумчиво.
— Да, Ваше Высочество?
Маркиз Руанский поднял глаза от своей работы.
— А на сколько правдивы все эти истории, что рассказывали про покойного графа?
— Правдивы, Ваше Высочество?
Маркиз немного задумался.
— Я бы поостерегся давать точную оценку. Как только у человека появляется такая репутация, число приписываемых ему прегрешений быстро начинает превосходить число действительных. Без всякого сомнения, многие из историй, что рассказывали про него — сущая правда; с другой стороны, много и таких, которые имеют очень слабое отношение к фактам. В то же время, очень вероятно, что есть много происшествий, о которых мы никогда и не слыхивали. Однако совершенно точно то, что он признал себя отцом семи незаконнорожденных сыновей, и я бы рискнул сказать, что при этом он проигнорировал несколько дочерей — все это, обратите внимание, от незамужних женщин. Установить его адюльтеры, конечно же, значительно труднее, однако, думаю, Ваше Высочество может быть уверенным — они случались далеко не редко.
Откашлявшись, маркиз добавил:
— Если Ваше Высочество ищет мотивы, боюсь, что людей с мотивами чересчур много.
— Ясно, — сказал герцог. — Ну что ж, посмотрим, какую информацию добудет лорд Дарси.
Он поднял глаза на часы.
— Они должны быть уже там.
Затем, будто отбрасывая дальнейшие размышления на эту тему, герцог взял со стола новую пачку документов и вернулся к работе.
Понаблюдав за ним несколько секунд, маркиз слегка улыбнулся — молодой герцог относился к своим обязанностям серьезно, но достаточно уравновешенно. Несколько романтичен — но какими были в девятнадцать мы сами? Во всяком случае ни его способности, ни благородство сомнений не вызывают. Кровь королей Англии всегда дает себя знать.
* * *
— Миледи, — мягко произнес сэр Пьер. — Прибыли следователи герцога.
Миледи Элис, графиня д\'Эвро, сидела на обитом золотой парчой кресле.
Около ее кресла с лицом очень серьезным и печальным стоял отец Брайт. На кричаще-ярком фоне стен приемной две их фигуры выделялись словно чернильные кляксы. Обычное для священника черное одеяние отца Брайта оживляла только ослепительная белизна кружевного воротничка и манжет. На графине было черное бархатное платье — графиня всегда ненавидела черный цвет, и в ее гардеробе не нашлось ничего подходящего, кроме траурного платья, сшитого восемь лет тому назад, когда она хоронила свою мать.
Казалось, что от печального выражения лиц черный цвет становился еще чернее.
— Пригласите их, сэр Пьер.
Голос графини звучал ровно и спокойно.
Сэр Пьер распахнул дверь, и в комнату вошли трое — один, одетый как дворянин, и двое в ливреях герцога Нормандского.
Дворянин поклонился и сказал:
— Лорд Дарси, главный уголовный следователь Его Высочества герцога и ваш слуга, миледи.
Говоривший был высоким шатеном с худощавым, довольно приятным лицом.
В его англо-французском отчетливо ощущался английский акцент.
— Рада познакомиться, лорд Дарси, — сказала графиня. — Это наш викарий, отец Брайт.
— Ваш слуга, преподобный отец.
Затем лорд Дарси представил своих спутников. Первый из них, седеющий уже человек, смотревший на мир сквозь пенсне в золотой оправе и всем видом напоминающий ученого, оказался доктором Пейтли, хирургом. Довершал компанию невысокий, коренастый, краснощекий мастер Шон О’Лохлейн, волшебник.
Как только мастер Шон был представлен, он вынул из своей поясной сумки маленькую книжечку в кожаной обложке и протянул ее священнику.
— Моя лицензия, преподобный отец.
Отец Брайт мельком просмотрел документ: все как надо, подпись и печать архиепископа Руанского. К таким вещам закон относился довольно строго, ни один волшебник не имел права практиковать без разрешения Церкви, и лицензию выдавали только после тщательной проверки деятельности волшебника на ортодоксальность.
— Вроде бы все в порядке.
Священник вернул книжечку. Коротышка-волшебник раскланялся и снова положил ее в свою сумку.
В руках лорда Дарси появился блокнот.
— А теперь, как это ни прискорбно, нам придется проверить несколько фактов.
Справившись со своими записями, он посмотрел на сэра Пьера.
— Насколько я понимаю, это вы обнаружили тело?
— Совершенно верно, ваше лордство.
— И как давно это произошло?
Сэр Пьер взглянул на часы. Было девять пятьдесят пять.
— Чуть меньше трех часов назад, ваше лордство.
— В какое время точно?
— Я постучал в дверь ровно в семь, а зашел минутой или двумя позднее — ну, скажем, в семь ноль-одну или семь ноль-две.
— Откуда вы знаете время с такой точностью?
— Милорд граф, — немного натянуто ответил сэр Пьер, — всегда настаивал на пунктуальности. У меня образовалась привычка регулярно справляться по часам.
— Понятно. Очень хорошо. А что вы сделали потом?
Сэр Пьер вкратце описал свои действия.
— Так значит, дверь в его покои не была заперта?
— Нет, сэр.
— Вас это не удивило?
— Нет, сэр. Она никогда не бывала заперта, все эти семнадцать лет.
— Никогда?
Бровь лорда Дарси вопросительно поднялась.
— Не бывала заперта в семь утра, ваше лордство. Милорд граф всегда вставал ровно в шесть и отпирал дверь где-то между шестью и семью.
— Значит, на ночь он запирался?
— Да, сэр.
Лорд Дарси с задумчивым видом записал что-то в свой блокнот, но возвращаться к этой теме не стал.
— А уходя, вы заперли дверь?
— Совершенно верно, ваше лордство.
— И она так и заперта с того времени?
Сэр Пьер помедлил и вопросительно посмотрел на отца Брайта. Ответил священник:
— В восемь пятнадцать мы с сэром Пьером вошли туда. Я хотел взглянуть на тело. Мы ничего не трогали и ушли в восемь двадцать.
Мастер Шон О’Лохлейн явно встревожился.
— Э-э... извините меня, преподобный отец. Надеюсь, вы не провели обряд святого помазания?
— Нет, — ответил отец Брайт. — Я решил, что лучше уж отложить это, пока власти не ознакомились с... э-э... местом преступления. Мне не хотелось создавать дополнительные затруднения следствию.
— И очень правильно, — пробормотал лорд Дарси.
— И никаких, надеюсь, благословений, преподобный отец? — продолжал волноваться мастер Шон. — Никакого экзорцизма или...
— Ничего, — довольно раздраженно перебил его отец Брайт. — Думаю, я перекрестился, когда увидел тело, но и не более того.
— Перекрестили себя, сэр? И больше ничего?
— Ничего.
— Ну, тогда все в порядке. Простите мою настойчивость, преподобный отец, но любые миазмы зла, оставшиеся неподалеку, являются очень важными уликами, и их ни в коем случае нельзя рассеивать до проверки.
— Зла?
Миледи графиня была явно поражена.
— Извините, миледи, но... — сокрушенным голосом начал мастер Шон.
Но тут его перебил отец Брайт, обратившийся к графине:
— Не огорчайтесь, дочь моя, эти люди просто исполняют свой долг.
— Конечно же, я понимаю. Просто все это так...
Она поежилась.
— А миледи видела покойного? — вежливо спросил лорд Дарси, бросив предупреждающий взгляд на мастера Шона.
— Нет. Но если вы хотите...
— Посмотрим, — сказал лорд Дарси. — Возможно, в этом не будет необходимости. Можем мы подняться в покои графа?
— Разумеется, — сказала графиня. — Сэр Пьер, вы идете?
— Да, миледи.
Пока сэр Пьер отпирал украшенную гербом дверь, лорд Дарси спросил:
— А кто еще спит на этом этаже?
— Больше никто, ваше лордство. Весь этаж занимает... занимал милорд граф.
— А можно подняться сюда как-нибудь еще, не на лифте?
Повернувшись, сэр Пьер указал в другой конец короткого коридора.
— Вон там лестница. — Он показывал на массивную дубовую дверь. — Но только эта дверь всегда заперта. Кроме того, на ней, как вы видите, тяжелый засов. Ею никогда не пользуются, только когда носят мебель или еще что-нибудь такое.
— А другого пути нет?
Сэр Пьер помедлил.
— По правде говоря, ваше лордство, есть. Я вам покажу.
— Потайная лестница?
— Да, ваше лордство.
— Очень хорошо. Познакомимся с ней потом, после осмотра тела.
Потратив целый утомительный час на поездку по железной дороге из Руана, лорд Дарси теперь очень хотел увидеть наконец то, с чего, собственно, и началась вся эта суета.
Он лежал в спальне, где его и оставили сэр Пьер и отец Брайт.
— Будьте добры, доктор Пейтли, — сказал лорд Дарси.
Он встал на колени около трупа и внимательно наблюдал, как доктор Пейтли, опустившись на колени с другой стороны, заглянул в мертвое лицо.
Врач потрогал одну из кистей, а затем попытался приподнять руку.
— Совсем уже окоченел, вплоть до самых пальцев. Одно пулевое ранение. Калибр довольно небольшой — я бы сказал, двадцать восьмой или тридцать четвертый — трудно сказать, не исследовав пулю. Похоже, прямо в сердце. О пороховых подпалинах говорить трудно, кровь пропитала одежду и засохла. Однако эти пятнышки... Хм-м-м. Да. Хм-м-м.
Глаза лорда Дарси не упускали ни малейшей детали, правда, на самом трупе, собственно, не было почти ничего заслуживающего внимания. Но тут его взгляд привлекло нечто, отсвечивающее золотым блеском. Встав, он подошел к большой кровати под балдахином и заглянул под нее. Монета? Нет.
Он осторожно поднял заинтересовавший его предмет и внимательно его оглядел. Пуговица. Золотая, со сложным восточным орнаментом и одним бриллиантом, в самом центре. Сколько она здесь лежала? И откуда взялась?
Во всяком случае — не с одежды графа: его пуговицы маленькие, украшены его собственным гербом и на них нет никаких драгоценных камней. Кто ее обронил, мужчина или женщина? Пока что это останется неизвестным.
Лорд Дарси повернулся к сэру Пьеру.
— Когда здесь убирали в последний раз?
— Вчера вечером, ваше лордство. Милорд граф был в этом крайне щепетилен. Покои всегда убирались и подметались, пока он ужинает.
— В таком случае она должна была закатиться под кровать в какой-то момент после ужина. Вы не узнаете ее? Она ведь довольно необычна.
Личный секретарь покойного графа внимательно осмотрел лежащую на ладони лорда Дарси пуговицу, не прикасаясь к ней.
— Я... Я не уверен, — запинаясь, проговорил он наконец. — Она похожа... но только я не уверен...
— Бросьте, шевалье, бросьте! Где, как вам кажется, вы могли видеть ее? Или другую вроде нее.
В голосе лорда появились резкие нотки.
— Я не пытаюсь ничего скрывать, — с такой же резкостью ответил сэр Пьер. — Я только сказал, что не уверен. И я все еще не уверен, но это очень просто проверить. Если вы позволите...
Повернувшись, он обратился к доктору Пейтли, все еще стоявшему на коленях возле трупа:
— Вы разрешите мне взять ключи графа, доктор?
Пейтли вопросительно поднял глаза на лорда Дарси; тот молча кивнул.
Отцепив ключи от пояса, врач вручил их сэру Пьеру.
Секунду посмотрев на них, секретарь выбрал маленький золотой ключ.
— Вот этот, — сказал он, снимая ключ с кольца. — Идемте со мной, ваше лордство.
* * *
Дарси последовал за ним через комнату к стене, покрытой большим гобеленом, века, должно быть, шестнадцатого. Засунув под него руку, сэр Пьер потянул за спрятанный там шнур. Весь гобелен скользнул в сторону, словно панель, и лорд Дарси увидел, что он висел на карнизе, установленном футах в десяти от пола. За гобеленом открылась вроде бы обычная дубовая отделка, но сэр Пьер отыскал незаметное отверстие, вставил в него маленький ключ и повернул. Точнее, попытался повернуть.
— Очень странно, — в голосе сэра Пьера появилось удивление. — Она не заперта!
Он вытащил ключ и надавил на панель, толкая ее в сторону. Та отъехала, и за ней обнаружилось что-то вроде кладовой.
Кладовая эта оказалась битком набитой женской одеждой, всех разновидностей и фасонов.
Лорд Дарси тихо присвистнул.
— Посмотрите на это синее платье, ваше лордство, — сказал сэр Пьер. — То, которое с... да, да, это самое.
Лорд Дарси снял платье с вешалки. Те же самые пуговицы, абсолютно те же. И одной не хватает, спереди! Оторвана!
— Мастер Шон! — не поворачиваясь, окликнул он.
Мастер Шон подошел, слегка вразвалочку. В его руке был странной формы бронзовый предмет, который сэр Пьер не то чтобы узнал, но как-то смутно припомнил. Волшебник бормотал себе под нос:
— Зло, сплошное зло. Ну точно, и вибрации по всему помещению. Да, милорд?
— Проверьте это платье и пуговицу, когда у вас руки дойдут. Интересно бы узнать, когда эта парочка рассталась.
— Хорошо, милорд.
Пер Петтерсон
В Сибирь!
Глава I
1
Когда я была маленькой, лет семи, не больше, я пугалась всякий раз, как мы проезжали львов. Я видела, что Люцифер тоже боится и в этом месте вдруг припускает галопом; но только много позже поняла, что на отлогом спуске мимо въезда в усадьбу со львами коня нещадно нахлестывал дед, потому что он был нетерпелив. Это знали все.
Львы были желтого цвета; я сидела на телеге спиной к деду, одна или вместе с братом Еспером, болтала ногами и следила за тем, как зверюги на взгорке становятся все меньше и меньше. Они поворачивали в мою сторону головы и молча пожирали меня желтющими глазами. Хотя львы были такие же каменные, как и тумбы под ними, но пронзительными взглядами они умудрялись изрешетить меня в секунду. А не глядеть на львов я не могла. Потому что стоило мне посмотреть на камешки на дороге, меня сразу укачивало, и я падала.
— Они нас догоняют! Ой, сейчас догонят! — кричал брат, который знал про меня и львов, я поднимала голову: львы уже настигали нас. Сорвавшись с каменной привязи, они росли и росли; я скатывалась с телеги на всем ходу, сбивая в кровь коленки, и убегала в поле. Они — дикие звери и не выйдут из лесу, надеялась я.
— Оставь эту дуру в покое! — орал дед. Я замирала на месте, по колено в липкой мокрой траве, ощущая босыми ногами каждую ость, каждый камешек и комок земли. Дед натягивал вожжи, рявкал на коня, тот вставал; тогда старик поворачивал к Есперу свое заросшее бородой лицо и осыпал его жуткой бранью. Мой дед был сама злость, и под конец я всегда принималась защищать брата, потому что жить без него не могла.
Я возвращалась на дорогу, садилась на облучок и улыбалась Есперу. Дед ударял кнутом, Люцифер трогал, и брат отвечал мне улыбкой.
Той же дорогой я иду с отцом. Рождество. Мне девять лет. День необычайно холодный, голые тополя и земля вдоль дороги стянуты инеем. Вдоль серой опушки крадутся серые тени, стройные лапы ступают бесшумно, при каждом вздохе теплое облако окутывает округлые пасти — с дороги мне все видно ясно. Воздух плотный, как стекло, и все предметы кажутся ближе. На мне шапка и шарф, а руки я спрятала глубоко в карманы. В одном из них дырка, и можно гладить мех изнутри. Иногда я оглядываюсь на отца. Спина у него сверху скособочена. Он заработал горб в поле, но больше ноги его там не будет, он сам так сказал. Отец столярничает в городе. Он получил от деда мастерскую, когда съехал с хутора.
Отец стискивает зубы. Голова у него не покрыта, он глядит покрасневшими глазами прямо перед собой, а я смотрю на его уши: белые-белые. Точно фарфоровые. Отец отводит локоть, чтобы вытащить руку из кармана, но передумывает и заталкивает ее обратно. Пройдя половину пути, я сама протягиваю ему теплую руку; он не глядя начинает тихонько разминать мне пальцы, хотя я просто думала погреть его, потому что он замерз.
Мистер Шон перекинул синее платье через руку, а пуговицу опустил в свою поясную сумку.
— Одно могу сказать, милорд. Вот тут мы говорили про миазмы зла, так вот, в этой комнате их полным-полно.
Он продемонстрировал странный металлический предмет, который он держал в руке.
— На этой штуке чувствуется, так сказать, грунтовка — нечто, присутствовавшее здесь годами и впитавшееся потихоньку. Но на поверхности наложился заряд кошмарной силы. И он абсолютно свежий.
— Трудно удивляться, если прошлой ночью здесь совершено убийство — а то и сегодня утром.
— Хм-м-м, да. Да, милорд, смерть тут чувствуется, но есть и что-то еще. Что-то не совсем мне понятное.
— И все это вы можете сказать, просто подержав в руках этот бронзовый крест? — с любопытством спросил сэр Пьер.
— А это не совсем крест, сэр, — дружелюбно ухмыльнулся мастер Шон. — Это то, что известно под названием crux ansata. Древние египтяне называли его анкх. Обратите внимание, что у него вверху не прямая перекладина, как у Истинного Креста, а петля. Так вот, Истинный Крест — конечно же, если его нужным образом энергетизировать, благословить, — Истинный Крест стремится рассеять зло. В отличие от него, анкх, воспринимая зло, вибрирует вместе с ним — из-за этой самой петли, образующей обратную связь. И энергетизируют его не благословением, а совсем другим... м-м... заклинанием.
— Мастер Шон, не забывайте, мы расследуем убийство, — прервал грозившую затянуться лекцию лорд Дарси.
Уловив нотки неодобрения в его голосе, волшебник кивнул:
— Да, милорд.
И ушел, как и прежде, вразвалочку.
Лорд Дарси повернулся к сэру Пьеру.
— Так где эта самая ваша потайная лестница?
— Сюда, ваше лордство.
Подведя лорда Дарси к одной из боковых стен спальни, он таким же образом отодвинул еще один гобелен.
— Боже правый, — пробормотал лорд Дарси, — да у него что, за каждым гобеленом что-нибудь спрятано?
Но сказал он это достаточно тихо, чтобы не услыхал личный секретарь.
* * *
На сей раз перед ними предстала каменная стена, казавшаяся сплошной.
Однако, когда сэр Пьер надавил на один из небольших камней, часть стены распахнулась внутрь; в образовавшемся проеме виднелась лестница.
— А, понятно, — сказал лорд Дарси. — Вот что он, значит, сделал. Это старая винтовая лестница, идущая внутри башни. Внизу у нее два выхода. Один ведет во внутренний двор, а другой — нечто вроде запасного выхода наружу, за пределы крепостной стены, но этот ход замуровали еще в шестнадцатом веке, так что осталась одна дверь — во двор.
— Так ваше лордство знакомы с замком д\'Эвро? — удивленно спросил сэр Пьер. На его памяти лорд Дарси никогда прежде не бывал во владениях графа.
— Только по чертежам из Королевского Архива. Но я взял за правило... — Фраза прервалась на полуслове. — Господи, — негромко произнес лорд Дарси. — А это что еще такое?
«Это» было прежде скрыто от глаз; теперь, когда сэр Пьер отодвинул гобелен, предмет стал частично виден. Он лежал на полу примерно в футе от потайной двери.
Встав на колени, лорд Дарси совсем отодвинул гобелен.
— Так, так. Карманный двухзарядный пистолет двадцать восьмого калибра. Золотая насечка, прекрасная гравировка, перламутровая рукоять. Просто заглядение, настоящее произведение искусства.
Подняв оружие, он внимательно его осмотрел.
— Сделан один выстрел.
Поднявшись, лорд Дарси показал пистолет сэру Пьеру.
— Видели вы его когда-нибудь раньше?
Личный секретарь внимательно осмотрел оружие, а затем отрицательно покачал головой.
— Насколько я помню, нет, ваше лордство. Графу он точно не принадлежал.
— Вы уверены?
— Вполне, ваше лордство. Если хотите, я покажу вам графскую коллекцию ружей и пистолетов. Милорду графу не нравились крошечные пистолетики вроде этого; он предпочитал крупнокалиберное оружие. И никогда не стал бы держать у себя такую игрушку.
— Ну ладно, надо все-таки взглянуть, что же там, за этой дверью.
Еще раз подозвав мастера Шона, лорд Дарси отдал пистолет ему на сохранение.
— И старайтесь не пропустить ничего, мастер Шон. Пока что все мало-мальски интересное, за исключением самого покойного графа, обнаруживалось то под кроватью, то за ковром. Так что проверяйте все. Мы с сэром Пьером осмотрим лестницу.
Лестница оказалась темной, хотя сквозь узкие бойницы проникало достаточно света, чтобы глаз мог различить происходящее внутри. Она шла по спирали между внешней и внутренней стенами Главной Башни, совершая четыре полных витка, прежде чем достичь уровня земли. Лорд Дарси, спускаясь вслед за сэром Пьером, внимательно оглядывал ступени, стены и даже низкий сводчатый потолок.
После первого витка, одним этажом ниже покоев графа, он остановился.
— Здесь была дверь.
На стене отчетливо вырисовывалось прямоугольное пятно.
— Да, ваше лордство. Раньше двери были на всех этажах, но теперь они замурованы. И замурованы надежно, как вы сами видите.
— А куда они вели раньше?
— В конторы, в мой кабинет, в канцелярию, в управление стражи на первом этаже. А ниже — темницы. Жил в башне один только милорд граф, остальные домочадцы живут на втором этаже главного корпуса замка.
— А гости?
— Обычно их устраивают в восточном крыле. Сейчас у нас только двое гостей. Лэйрд и леди Дункан пробыли в замке четыре дня.
— Понятно.
Они спустились еще на четыре ступеньки, когда лорд Дарси, словно невзначай, спросил:
— Скажите, сэр Пьер, а вы были посвящены во все дела графа д\'Эвро?
И только еще через четыре ступеньки он услышал ответ: