Ричард Матесон

Проценты

— Прошу прощения, — сказала Кэтрин, смущенно опуская глаза. — С моей стороны нехорошо так глазеть. Просто я никогда еще не видела такого прекрасного дома.

Олен Стейнхауэр

В поисках поддержки она взглянула на другой конец широкого стола, застеленного белоснежной скатертью. Однако ответная улыбка Джеральда была такой же вымученной и натянутой, как и ее собственная. Она краем глаза посмотрела на его отца. Мистер Круикшэнк, кажется, был совершенно поглощен нежным, как масло, бифштексом, по которому он сосредоточенно водил серебряным ножом.

Эпоха Отрицания

— Мы понимаем, дорогая, — отозвалась миссис Круикшэнк. — Я ощущала то же самое, когда впервые… — Ее голос угас.

Olen Steinhauer

The Middleman

Кэтрин невольно посмотрела вбок и увидела, что мистер Круикшэнк еще ниже склонился над золоченой тарелкой. Легкий холодок пробежал по спине. Она сделала вид, что ничего не заметила, и взялась дрожащей рукой за изящный винный бокал с золотой каемкой.

THE MIDDLEMAN Copyright

© 2018 by Third State, Inc. All rights reserved.

— Бифштекс восхитительный, — произнесла она, отставляя бокал. Миссис Круикшэнк кивнула и слабо улыбнулась. Наступила тишина, если не считать звяканья приборов о тарелки и треска поленьев в исполинском мраморном камине, который занимал угол гигантской столовой.

© Найденов В. В., перевод на русский язык, 2018



© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Кэтрин снова взглянула на Джеральда.

***

Его взгляд был прикован к тарелке. Он жевал медленно и с паузами, словно размышлял о чем-то и по временам уносился мыслями так далеко, что забывал о необходимости еще и двигать при этом челюстями.

Ее лицо окаменело, пока она наблюдала за этими натужными движениями. Она выпила глоток воды, чтобы прочистить горло. «Я выхожу замуж за него, — подумала она, — а не за этот дом и не за его родителей. Он совершенно нормален, когда поблизости нет его отца».

Посвящается Марго
Ее щеки чуть вспыхнули, словно мистер Круикшэнк мог читать мысли. Затем она опустила глаза и снова принялась за еду. Кэтрин ощущала на себе взгляд пожилого человека и невольно подтянула ноги под стул. От звука, с каким каблуки ее туфель проехали по наборному паркету, мистер Круикшэнк передернул плечами.

Если никто не понимает — Начни собственную революцию, Обойдись без посредника. Билли Брэгг«Waiting For the Great Leap Forwards»[1]
Она не отрывала взгляда от еды. «Перестань на меня так смотреть». — Ее разум сам выплюнул эти слова. После чего она решительно подняла глаза и посмотрела на хозяина. Кэтрин успела заметить, как дергается его правая щека. У нее сжалось горло.



— Какой высоты здесь потолки, мистер Круикшэнк? — забормотала она, не в силах смотреть ему в лицо молча.

«Бригада»

Она отметила, что его рубашка такая же белоснежная, как и скатерть, и безукоризненный галстук-бабочка выделяется на ее фоне двумя соединенными в вершинах черными треугольниками. Кэтрин на мгновение прижала дрожащие руки к коленям. «Я не смогу называть его папой, даже если проживу миллион лет», — подумала она.

Воскресенье, 18 июня, 2017 год

— Ммм? — промычал наконец мистер Круикшэнк.

Глава 01

«Ты прекрасно меня слышал!» — выкрикнул ее разум.

Кевин Мур прислонился к стойке в баре «Суши-Така». Он по привычке сосчитал кольца в ролле с пряным тунцом: одно, второе, третье. Прямо архитектура. Потом начал привычный ритуал: разделил палочки для еды, положил имбирь, рассчитанную порцию васаби. По вкусу оказалось неплохо, но вместе с тем ничего особенного. Правда, с тех пор, как год назад Мур переехал на Западное побережье, он съел уже так много подобной пищи, что этот ритуал стал его второй натурой. Удовольствие, которое он испытывал от суши, относилось скорее к форме, а не к содержанию. И осознание этой незатейливой истины ощущалось как нечто важное.

— Какой высоты здесь потолки? — повторила она с трепещущей улыбкой.

Он перевел взгляд на окно напротив. Кевин, как всегда, наблюдал за происходящим. Несколько минут назад он заметил, как какой-то бездомный мочится на угол офисного здания на противоположной стороне улицы. И еще стоит, повернувшись к стене, как бы всем своим видом демонстрируя крайнее смущение. Но жители Сан-Франциско видели картины и похуже, поэтому на бездомного доходягу никто не обратил внимания. К тому времени, когда завибрировал телефон Мура, лежащий рядом с подносом, бездомный уже скрылся, и больше ничто не могло смутить снующих по улице туристов, бродяг и проституток или помешать им.

— Восемь метров, — сказал он так, словно зачитывал параметры оценщику.

Номер звонившего был Кевину неизвестен.

– Алло? – сказал он, нажав на кнопку вызова.

Она, словно желая убедиться, подняла глаза, радуясь тому, что можно избежать взгляда этих светло-голубых глаз и не видеть тика, который бился под щекой, словно крошечное, заточенное внутри насекомое.

– Пора ехать, Джордж, – произнес мужской голос.

Офисное здание тут же стало расплываться перед глазами.

Ее взгляд прошелся вверх по завешенным гобеленами стенам, вдоль высоких окон с широкими подоконниками, по темным изогнутым балкам, образующим арку под потолком. «Джеральд, — думала она, — спаси меня. Я так больше не выдержу. Не выдержу».

– Уже?

— Восемь, — повторила она. — Поразительно.

– Да, и немедленно, – сказал голос, и связь прервалась.

Мистер Круикшэнк больше не смотрел на нее. Как и его жена. Только Джеральд встретился с ней взглядом, когда она отвела глаза от потолка. Они секунду смотрели друг на друга. «Не бойся». Ей показалось, она прочла в его взгляде именно эти слова.

Мур немного поморгал, пока картинка перед его глазами вновь не стала четкой. Нет, он не испугался, потому что уже несколько недель только и делал, что ждал этого момента. Каждое утро, направляясь в отдел канцтоваров в торговом центре «Потреро», где он пытался терпеливо отвечать на занудные вопросы клиентов, ожидание неминуемого события не давало ему покоя. Оно могло наступить в любой из таких дней. Но все никак не наступало, и через некоторое время Кевин начал задаваться вопросом, дождется ли он вообще этого дня. Может, Жасмин и Аарон просто погорячились, пустили ему пыль в глаза, и сейчас он просто теряет время. А теперь…

Нет, у него не возникло ни тени страха. Волнение было, да. Но только не страх.

Она снова занялась едой, не в силах унять дрожь в руках. «Что же такое с этим домом, — недоумевала она. — Не могу отделаться от ощущения, что дело не во мне. Это все дом. Он слишком большой. Все в нем слишком большое. И есть в нем что-то еще. Что-то такое, чего я не могу объяснить. Но я это чувствую. Чувствую каждую секунду».

Он снова взял телефон и просмотрел контакты: МАМА. Потом набрал: «Уехал с друзьями, дам о себе знать, когда вернусь. xx[2]». Отправил. После этого извлек из кармана бумажник и вытащил из него карточку «Мастеркард», водительские права, выданные в штате Виргиния, которые так и не поменял, и даже библиотечный абонемент. Оставил только дебетовую карту. Подойдя к ближайшей урне, Кевин опустил в нее грязную тарелку, чашку из-под супа, документы и сотовый телефон и, избавившись от своего груза, невольно выдохнул. Он был реалистом и понимал, что так нужно. Но не мог избавиться от ощущения того, как все-таки привык к своему телефону, собранному, как и у большинства, в одном из китайских полулегальных цехов. Кевин Мур любил современный мир, даже несмотря на всю свою ненависть к отдельным его аспектам.

Она подняла глаза на две гигантские люстры, которые висели у них над головами, словно громадные браслеты из мерцающего самородного золота. Невольно ее взгляд прошелся по всей мраморной стене, от верхних гобеленов до нижнего края окон.

Крышка урны захлопнулась. Дело было сделано.

«Оленьи головы, — подумала она с содроганием, быстро отводя глаза, — целый ряд отрезанных голов таращится на нас, пока мы едим. А на полу то, что осталось от медведягризли, смотрит вверх, разевая рот в вечном оскале».

Он небрежной походкой направился на переполненную транспортом Монтгомери-стрит, а потом двинулся южнее – на Маркет, мимо внушительных колонн здания «Ю-Эс-Бэнк». В банкомате снял со счета последние пятьсот восемьдесят долларов. Наличные он сунул в карман, а затем на углу Пайн нашел еще одну мусорную урну. «До свидания, жестокий мир» – с этими словами в урну отправилась и его дебетовая карта. Он огляделся вокруг, опасаясь, не заметил ли его кто-нибудь в этот ответственный момент. Но никто не посмотрел в его сторону. Как и на человека, писающего у стены. Мало ли что прохожий выбросил в урну. Наверняка какой-нибудь мусор. Так подумал бы каждый, даже если в этот момент посмотрел на него…

Она закрыла глаза, ее захлестнуло прежнее ощущение. «Это все дом, дом».

Кевина охватило неожиданное чувство легкости. С каждым новым часом волнение улетучивалось. Телефон и несколько банковских карт. Как же просто! Вот так, несколькими движениями он, по сути, «отшвартовался» от прежней жизни. Кто теперь поспорит, что его зовут не Джордж? Кто скажет, богат он или беден? Как теперь вообще понять, кто он такой? «Я – эксперт НАСА», мог бы теперь заявить Мур. Или: «Я коп». Единственное, чего ему теперь нельзя было говорить, так это что он – революционер, который сражается с изъянами современного мира.

Когда секунду спустя она открыла глаза, Джеральд смотрел на нее, его тонкий рот сочувственно шевельнулся. «Ты в порядке?» — спросил он беззвучно, одними губами.

На Маркет-стрит он слился с толпой, направляющейся к станции «Барта», чтобы успеть на поезд, следующий в сторону «Питсбург/Бэй-Пойнт». Добрался до платформы как раз вовремя, когда из темноты с гулом вынырнул серый поезд. Несмотря на порывы холодного ветра, Кевин даже слегка вспотел. Стоящие вокруг люди неотрывно смотрели на экраны своих телефонов. В любой другой день он занимался бы тем же.

Она улыбнулась ему, мечтая обежать стол и навечно сжать его в объятиях. «Боже, не смотри на меня так, — мысленно умоляла она, — с такой жалостью и тоской во взгляде. Мне нужна сейчас уверенная поддержка, а не полный скорби взгляд».

Мур вновь почувствовал головокружение. Легкое головокружение, возникшее, как он понял теперь, из-за состояния отрешенности. К тому же здесь было душновато. Он попытался найти себе место, чтобы сесть, но до «Оринды» все-таки пришлось ехать стоя. Потом он уселся рядом со старухой, которая держала в руках раскрытую Библию. Заглянув ей через плечо, мужчина понял, что она читает что-то из Левита. Когда она покосилась на него, он тут же извинился.

– Вы что же, верующий? – спросила пассажирка.

Она смотрела с яростью, сердце колотилось, пока мистер Круикшэнк прочищал горло и откладывал в сторону свои приборы. Он откинулся на спинку стула, и его взгляд властно прошелся по всей длине стола.

Миссис Круикшэнк внезапно положила нож и вилку и села, замерев. Джеральд тоже отложил приборы и поглядел на Кэтрин, на его лице вдруг отразилась боль. Она не поняла. Бросила взгляд на его отца.

– Был в свое время, – ответил он – и не соврал.

Мистер Круикшэнк сидел, дожидаясь, его худые, перетянутые синими венами руки покоились на коленях. Он смотрел прямо перед собой, словно, кроме него, здесь никого не было. У Кэтрин свело живот. Она спешно отложила нож и вилку и села, глядя на ряд белых свечей, поднимающихся из серебряного канделябра в центре стола.

На лице старухи заиграла довольная улыбка, и она протянула ему Библию.

– У меня таких много, – сказала она.

Мистер Круикшэнк поднял наполовину парализованную руку и другой рукой сомкнул ее пальцы на серебряном колокольчике с короной на верхушке. Он звякнул точно два раза, словно бы прозвонить больше или меньше было бы грубым нарушением ритуала.

Кевин попытался отказаться, но ее настойчивость выглядела такой искренней, что он уступил и взял книгу. Когда он вышел на «Уолнат-Крик», это был его единственный багаж. Подождав, пока поезд снова не тронется, он швырнул книгу в урну, после чего спустился по лестнице в подземный переход. Прислонившись к стене, Мур расшнуровал левую кроссовку, а затем снял ее. Держа ее в руке, он вышел с ней на солнце, слегка хромая из-за нетвердой походки и почти не ощущая всей смехотворности своего положения. Встав у обочины, мужчина принялся ждать. Он ждал и наблюдал. Мимо сновали автомобили, но он старался не выглядеть человеком, который чего-то ждет, и лишь тайком вглядывался в ветровые стекла, то и дело посматривая в сторону большой парковки.

Пронзительный звон эхом разнесся по вытянутой комнате. «О господи, это же просто смешно, — думала Кэтрин, — мы на обеде или на церковной службе?»

Инструкции были очень краткие. Нужно было снять левый ботинок и просто ждать. Возможно, появится Аарон. Или, чего доброго, подъедет мать и скажет, чтобы он поскорее прекращал это безобразие. Могло произойти все что угодно.

Она посмотрела на миссис Круикшэнк, на Джеральда. Те сидели молча. Джеральд смотрел на отца, и на его напряженном лице читалась горечь.

Муру показалось, что прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем подъехал старый «Понтиак», выпущенный, если судить по внешнему виду, в шестидесятые годы. Сидящий за рулем поджарый мужчина неопределенного возраста наклонился через пассажирское кресло и опустил стекло.

– Это вы, Джордж? – спросил Кевин.

Не успел угаснуть звон колокольчика, как ведущие в кухню толстые дубовые двери беззвучно открылись и вошли две безмолвные горничные. Пока уносили главное блюдо, Кэтрин смотрела на Джеральда.

– Садись, – услышал он грубоватый голос в ответ.

Он упирался подбородком в обескровленный кулак. Она физически ощущала не покидающее его беспокойство. «Никогда еще не видела его таким, — думала она. — Таким расстроенным».

Мур открыл дверь и погрузился в аромат сигаретного дыма и жареной еды. Джордж завел мотор, и они медленно двинулись вперед.

Когда они выехали с парковки и поехали в сторону Оклендского бульвара, Кевин надел ботинок и завязал шнурки.

Она поерзала на красном плюшевом стуле, когда горничная поставила перед ней высокую вазочку с лимонным мороженым.

– Итак, – сказал он. – Куда теперь?

– Прочь отсюда.

Кэтрин ела, опустив голову, мечтая, чтобы Джеральд сказал хоть что-нибудь, все равно что. Она дрожала от холода, пока мороженое влажно проскальзывало в горло и опускалось в желудок.

– Далеко?

— Слишком холодное, — пробормотал мистер Круикшэнк.

– Теперь это уже не твоя забота, приятель…

Она бросила в его сторону вопросительный взгляд. Мистер Круикшэнк рассматривал скатерть. Бесцветные губы были поджаты: он держал кусочек мороженого во рту, дожидаясь, когда согреется.

Глава 02

А на другом конце Америки, в Нью-Джерси, в самом разгаре была светская вечеринка. Хозяин мероприятия, Билл Феррис, справедливо предположил, что не знает и четверти своих гостей, а большинство гостей понятия не имели, что здесь отмечается его отставка. Уход на пенсию из мира шоу-бизнеса, где он долгие годы проработал юрисконсультом.

Пока она наблюдала за ним, ее вдруг охватило желание вскочить со стула и убежать отсюда как можно дальше.

Некоторые были сбиты с толку тем, что одновременно отмечается еще и День отца, и искренне желали счастья бездетному хозяину вечеринки. Ну а другие – главным образом соседи – явились сюда исключительно ради бесплатной выпивки. Но едва ли это сильно беспокоило Билла. Они с Джиной были существами социальными – десятилетиями вращались среди художников, актеров, гуру и завсегдатаев шведских столов. Им больше всего нравилось наблюдать, как эта пестрая братия общается между собой на нейтральной территории…

Мистер Круикшэнк снова прочистил горло. Кэтрин вздрогнула, и ложечка громко звякнула о стекло. Миссис Круикшэнк улыбнулась, вроде бы благожелательно.

Детей благополучно изолировали внутри огороженного батута. Острый аромат дешевой травки сливался с обрывками бесед о росте безработицы в центральной части страны, о последних корпоративных слияниях, о недавнем оправдании одного полицейского из Ньюарка, который застрелил чернокожего на глазах у жены и дочери, о расследовании фактов отмывания денег в «Плейнс Кэпитал Бэнк» в Оклахома-Сити, о франкфуртской IfW и, как всегда, о «ПОТУС #45».

Теплый ветерок донес чей-то голос:

Снова прозвенел колокольчик. Она вытянулась на стуле. Вошли горничные, сопровождаемые дворецким.

– К черту все, приятель. Сваливаю в Канаду.

— Кофе в библиотеку, — коротко приказал мистер Круикшэнк. Его тяжелый стул заскрежетал по полу, отъезжая назад, и Кэтрин стиснула зубы. Она заметила, как колыхнулось, будто на ветру, тело старика, когда он встал.

Когда приехали Дэвид и Ингрид Паркер, Билл стоял у парадного крыльца, расписываясь за бочонок темного немецкого пива «Шайнер-Бок», который пришлось заказать сверх нормы. Он поцеловал Ингрид в вечно румяные щеки и справился о ее здоровье – у нее только что начался второй триместр.

– У тебя пропадает столько еды, – заметила Паркер, закидывая назад длинные каштановые волосы. Она заботливо отращивала их целый год, чтобы потом пожертвовать их на парики для больных раком. – Чем тут у тебя можно полакомиться?

Джеральд уже поднялся и обогнул стол. Он помог ей встать, и она благодарно схватилась за его руку.

– Все в твоем распоряжении, – заверил ее Феррис и улыбнулся.

— Ты была великолепна, — сказал он тихо. — Просто идеальна.

С Паркерами он познакомился десять лет назад, в две тысячи седьмом, во время своего месячного пребывания в Берлине, куда приезжал на переговоры о продаже одной мелкой студии. Они подружились. Ингрид занималась составлением заявок в «Старлинг Траст» на получение грантов, в то время как Дэвид наслаждался распутной жизнью писателя-эмигранта. Правда, его дебютный роман «Серый снег», история выживших узников концлагеря, которые пробирались к себе на родину, в Югославию, через апокалиптический пейзаж послевоенной Европы, собрал прекрасные отзывы на родине. И к тому времени, когда его встретил Билл, Паркер уже неистово работал над продолжением – романом «Красный дождь».

Она ничего не ответила. Кэтрин так и держала его за руку, пока они шли через просторную комнату к двери.

Читательская аудитория Дэвида оказалась небольшой, но он вел романтическую жизнь изгоя, и до две тысячи девятого года такое положение вещей его вполне устраивало. Но в начале того года в одном из жилых домов взорвалась бомба, заложенная террористами. В тот момент писатель как раз переходил улицу. Подобное соприкосновение со смертью разом изменило все, и теперь его стремление к успеху сделалось просто неудержимым. Первым шагом стал переезд на Манхэттен, в самое сердце американского книгоиздания, где, как ему казалось, перед ним откроются все двери. Вначале Ингрид сопротивлялась, но в итоге Дэвид все-таки настоял на своем. Она добилась перевода в нью-йоркскую штаб-квартиру фонда «Старлинг Траст», и они переехали в съемную квартиру в Верхнем Ист-Сайде. Там Паркер и проводил все дни, сгорбившись над неразлучным ноутбуком. Сочинял, набирал, переписывал. Старался превратить в подлинный шедевр. Он просто жаждал успеха.

Они в молчании двигались по огромному коридору. Стук шагов как будто терялся в бесконечности. Кэтрин кинула взгляд на длинную широкую лестницу, по бокам которой висели живописные холсты в золоченых рамах.

Вот почему после пяти лет тяжелой работы Дэвид был ошеломлен, когда редактор взял да и отклонил все восемьсот страниц его «Балканской Америки». Потом выяснилось, что Ингрид беременна, и денежный вопрос обострился как никогда. Ее зарплаты хватало лишь на аренду квартиры. Экономя на всем, они тщетно пытались планировать свои будущие расходы, когда в семье появится пополнение…

— Ты не… — начала она, но, увидев, что Джеральд ее не слушает, замолкла.

На заднем дворе Дэвид встал рядом с Биллом, который следил за стейками из говядины вагю[3]. Хотя гостей вполне профессионально обслуживали нанятые официанты, в том, что касается гриля, Феррис настаивал на личном участии. Они внимательно посмотрели в сторону батута. Только что приехал специально нанятый клоун – развлекать отпрысков левых. В этот момент Билл рассказал о своем споре с Джиной.

Он смотрел вперед, на отца, лицо его было бледным и отстраненным. Она посмотрела на него так, словно рядом с ней был незнакомец. «Что же происходит?» — снова и снова задавался вопросом ее разум.

– Она, видите ли, хочет переехать на юг. Во Флориду. Представляешь? Меня тошнит от одной только мысли о жизни в таком культурном захолустье.

Она оглядела коридор и ощутила, как ее охватывает страх. Хотелось закричать, сжаться в комок, лишь бы оказаться подальше от этих стен. Во всем здесь было нечто жуткое. Она была уверена в этом. Ничего конкретного, только бросающее в дрожь предчувствие.

Паркер ответил сочувственной улыбкой, но мысли его в тот момент бродили где-то очень далеко от затронутой темы.

– Что там у вас с Ингрид? – спросил Феррис.

Когда они вошли в библиотеку, ее кольнула другая мысль. Возможно ли, что его родители теперь против их женитьбы? Уже после того, как дали слово?

Улыбка тут же исчезла с лица Дэвида.

«Что же я творю? — подумала она. — Я же все просто выдумываю. Все без исключения».

– Она дает мне месяц.

– На что?

Джеральд повернулся и взглянул на нее, и она поняла, что все время, пока размышляла, не сводила с него глаз.

– На то, чтобы я нашел себе стабильную работу.

– Но ведь у тебя, кажется, еще имеются кое-какие сбережения, не так ли?

— Что случилось, Кэтрин?

– Мы слишком много потратили. Все проели. Вчистую.

— Дорогой, ты такой молчаливый.

Билл промолчал.

– Никогда не думал, что деньги могут так быстро кончиться, – сказал гость.

Он печально улыбнулся и крепче сжал ее руку.

– Да что там говорить…

Дэвид снова выпил, посмотрев на суетящихся повсюду гостей.

— Правда? — спросил он. — Прости. Дело в том… ладно, я объясню позже. Я… — Он оборвал шепот, потому что они уже подходили к родителям.

– Возможно, нам все-таки стоило выкинуть белый флаг и возвратиться в Берлин. Мы спорим всякий раз, когда включаем новости. Эта страна – сплошной хаос.

Перед камином были расставлены тяжелые стулья и кушетки. Худое тело мистера Круикшэнка покоилось на одной из кушеток. Его супруга опускалась на стул.

– Тогда не смотри новости.

Мистер Круикшэнк похлопал по кушетке рядом с собой.

– Но Ингрид больше ничего не смотрит! – вздохнул писатель. – Знаешь, где она оказалась после последних выборов? Маршировала по улицам с плакатом «Не мой президент». Прямо перед башней Трампа. Орала как сумасшедшая. А на прошлой неделе? Поехала в Ньюарк, чтобы выступить против копа из Джерси. Ну который застрелил того парня… Как его…

— Садитесь сюда, Кэтрин, — сказал он.

– Джером Браун.

Паркер пожал плечами.

Она испуганно присела. Кэтрин ощущала запах чистоты и крахмала, исходящий от его рубашки, и запах помады, какой были покрыты его редкие седые волосы.

– А когда вернулась, вид у нее был просто мерзкий. Думаю, у нее в волосах запеклась кровь.

– Она же не единственная, кто тогда участвовал в протестах, – заметил Билл.

Она старалась не дрожать. Волны жара от камина прокатывались по ногам. Она подняла глаза. «Очередной потолок в восемь метров», — подумала она. И книги, тысячи книг. Прячущиеся в тени мраморные бюсты хмуро смотрели вниз с верхних полок книжных шкафов. Потолок был покрыт громадными фресками в зеленоватых тонах. Повсюду виднелись очертания живых тропических растений в огромных кадках, и их листья были похожи на зеленые кинжалы.

– Вот ты выбирался хоть раз на такие мероприятия?

— Вам двадцать пять, Кэтрин, — произнес мистер Круикшэнк. Вопросом это было лишь наполовину.

Феррис покачал головой.

– Вот и я. Мы с тобой – люди взрослые.

Она сложила руки.

Билл проверил стейки. Мясо все-таки успело подгореть.

— Да. — Горло ее сжалось. «Первый обед с родителями моего жениха», — подумала Кэтрин. Она напряженно ждала, что он скажет дальше.

Глава 03

Однако мистер Круикшэнк больше ничего не сказал. Краем глаза она видела, как его костлявые пальцы неутомимо барабанят по коленной чашечке.

Пять месяцев назад после встречи организации со скучным названием «Анархисты Западного побережья» в лофте одного из домов в Окленде Кевин был впервые приглашен в узкий круг избранных. Швед по имени Олаф, носивший в качестве акта радикальной иронии галстук-бабочку, обсуждал размещенную на сайте «Министерство пропаганды» последнюю обличительную речь Мартина Бишопа, посвященную «фармацевтической мафии». Присутствовали около пятнадцати человек не старше тридцати лет, и когда студент-медик из Калифорнийского университета попытался объяснить экономическую составляющую в научных исследованиях фармацевтических компаний и ее влияние на цены, Мур не выдержал и вмешался:

— Отец, я… — внезапно заговорил Джеральд. Голос его оборвался, когда у него за спиной открылась дверь и вошел дворецкий с кофе.

– Вы похожи на корпоративного зазывалу. С каких это пор медицина вдруг стала прибыльной отраслью? Можно сделать прибыль на автомобилях или тех же игрушках, но на больницах и лекарствах, интернете и базовых продуктах? На том, что просто необходимо для жизни? Это не бизнес. Это человеческое право.

«Вечер никогда не закончится», — думала Кэтрин, когда дворецкий наклонялся к ней с подносом. Она взяла чашечку кофе. Налила немного сливок из серебряного молочника, положила пол-ложечки сахара и размешала как можно тише.

Студент-медик, не привыкший к тому, чтобы его перебивали, был явно раздражен.

Мистер Круикшэнк потягивал черный кофе без сахара. Его чашка чуть позвякивала о блюдце. Кэтрин изо всех сил старалась не замечать этого звука. Она пыталась сосредоточиться на треске поленьев в камине. Но все равно слышала проклятое позвякивание.

– Тогда поезжайте на ферму и выращивайте там себе еду!

– В сутках, приятель, всего двадцать четыре часа, и не думаю, что в наше время стоит пятиться в семнадцатый век. Разве это нам обещал капитализм?

Она взглянула на Джеральда, потом на его мать. Оба сидели, глядя в чашки. У нее вдруг окаменели все мышцы. «Не знаю, почему я так боюсь, — подумала она. — Боюсь его отца, его матери, его дома. Это просто ужасно, бояться того, что является частью Джеральда, но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу, чтобы он увел меня подальше от всего этого».

Кевин даже себя самого удивил таким выплеском, да и другие тоже выглядели удивленными тем, что тощий черный парень, тихо сидевший на всех предыдущих собраниях, вдруг подал голос. Позже Жасмин – двадцатишестилетняя художница-акционистка – пригласила его выпить.

– Знаешь, ты прав. Он пиарщик, зазывала, и таких тут половина. Я даже начинаю подозревать, что наш Олаф – шпион, – заявила она.

Она снова взглянула на Джеральда. В нем что-то зрело. Нарастало, словно раздуваемый ветром огонь. Она видела это. Она сидела и дожидалась, понимая, что вот-вот чтото произойдет, он заговорит, или закричит, или разобьет об пол чашку. Его горло подергивалось, когда он ставил свою чашку и быстрым движением облизывал губы. Она напряженно ждала, и ее руки дрожали. Она поняла, что не в силах дышать и все в комнате, за исключением Джеральда, словно уплывает куда-то вдаль.

– Шпион? – переспросил Мур, стараясь изобразить на лице потрясение. – На федералов, что ли, работает?

– Почему бы и нет?

Затем, когда этот миг прошел, она заметила мраморный бюст далеко у него за спиной. «Над дверьми на бюст Паллады у порога моего, — напыщенно и неуместно процитировал вдруг внутренний голос. — Сел — и больше ничего»[1].

– Горстка представителей поколения двутысячных для них ровным счетом ничего не значит. Они только и делают, что ищут повсюду русских хакеров и исламских боевиков.

– Возможно, – кивнула Жасмин. – Но если так и есть, то они упускают из виду нечто большее. И потом сами же себя будут упрекать.

— Отец, — быстро проговорил Джеральд, и ее взгляд сосредоточился на его лице. Он сидел на краешке стула, вжимая ладони в колени.

– Нечто большее? Уж точно не «Анархистов Западного побережья».

Она оцепенела, дожидаясь ответа мистера Круикшэнка.

– Я не о них говорю.

– О ком же тогда?

— Джеральд, — отозвался тот, и Кэтрин, вдруг поперхнувшись, нервными пальцами отставила чашку с блюдцем.

Артистка улыбнулась и подняла свой бокал с пивом.

– За Революцию, Кевин. Это будет что-то.

Джеральд смотрел на отца. «Господи, да говори же!» — кричало ее сознание.

Аарон пришел позже. Жасмин представила его Кевину в баре «У тетки Чарли» до начала шоу трансвеститов. Новый знакомый небрежно пожал Муру руку, затем выложил на стойку свежий номер журнала «Роллинг Стоун» и развернул на странице с заголовком «Новое лицо революции». Это была яркая, хотя и не вполне лестная, хроника жизни Мартина Бишопа, тридцатисемилетнего активиста из Теннесси, юношеский баптистский пыл которого заново расцвел на почве социальной справедливости. Сначала он и его соратник-ниспровергатель, головорез из Пенсильвании по имени Бенджамин Миттаг, сделали себе имя среди прогрессистов в Остине, штат Техас. Блог («Министерство пропаганды» – www.propagandaministry.com) с огромным количеством подписчиков послужил толчком к тому, что при финансовой поддержке онлайн-платформы «Кикстартер» было организовано турне по университетским городкам с целью «бросить правду в лицо сильных мира сего». Последователи Бишопа именовали себя «Тяжелой бригадой».

— Мне… мне кажется, — запинаясь, начал Джеральд, — мне кажется, у Кэтрин есть право знать. До того, как мы поженимся.

В переполненных аудиториях Бишоп разглагольствовал с пылом проповедника, и некоторые даже сравнивали его с Мартином Лютером Кингом-младшим, хотя он часто цитировал текст на личной печати Томаса Джефферсона: «Повиноваться Господу, сопротивляться тиранам». Властвующая элита, говорил он слушателям, создала защитные барьеры и настолько отгородилась и дистанцировалась от девяноста девяти процентов остальных, что едва замечает скулеж тех, кто бросает ей вызов сидячими забастовками, демонстрациями, крикливыми надписями на плакатах и футболках и поп-музыкой. Элита не видит ничего, что внушало бы ей хоть какие-то опасения.

Один жуткий миг стояла тишина. Затем мистер Круикшэнк произнес:

– Кого же ей тогда бояться? – спрашивал он аудиторию, после чего указал на людей, которые пострадали в судебных тяжбах и во время тюремного заключения: на творцов хаоса. Хакеры, осведомители и разъяренные толпы, которые крушили все на своем пути. – Взгляните на Сиэтл![4] Взгляните на Руби-Ридж![5] А битва за Бруклинский мост?[6] – разглагольствовал он, обращаясь к толпе в Сент-Луисе.

— Знать? — Голос его звучал холодно.

Кто бы ни открыл глаза массам на правящий класс, кто бы ни выставил напоказ тот факт, что его авторитет иллюзорен, именно такие случаи показали, что за цивильной маской власти скрываются спецподразделения полиции и крупные адвокаты.

Она взглянула на него, и ее снова испугал тик под его правым глазом.

Обращаясь к студентам Нью-Йоркского университета, Аарон спросил:

Она отвернулась и заметила, как сильно побледнела мать Джеральда. Та в страхе смотрела на сына.

– Неужели все ослепли? Полицейские расстреливают наших черных братьев и сестер! Тюремно-промышленный комплекс заполняет наши тюрьмы самой дешевой рабочей силой, и все это делается в интересах «Макдоналдс», «Вендис», «Уолмарт» и «Викториас Сикрет». Современные рабы наполняют колл-центры «Веризона» и «Спринта». За девяносто центов в день! Даже если вы остаетесь в стороне, не думайте, что не придут и за вами. Банки при первой же возможности оттяпают ваше жилье. Нефтяные компании посылают ваших детей в пустыню, чтобы те погибали ради их проклятой прибыли! Я где-то не прав?

Джеральд сжал руки в кулаки.

И толпа в едином порыве ответила:

– Нет!

— Ты понимаешь, о чем я говорю, — сказал он, — о…

– Если все это напоминает войну и попахивает войной, то как оно называется?

– Война!

— Хватит, — с угрозой в голосе произнес его отец.

После митинга в Сент-Луисе три десятка накачанных сторонников «Бригады» прорвались в одно из отделений «Ситибанка» и разгромили холл, прежде чем подоспела полиция. Именно тогда против Бишопа впервые было выдвинуто обвинение в терроризме – если не официальными властями, то судом общественного мнения и его самым ярым телевизионным критиком, Сэмом Шумером. Каждый день в «Фейсбуке» появлялись новые порции тревожных новостей – иногда фальшивых, иногда правдивых – о Бишопе и его последователях. «Бригада» стала синонимом «надвигающихся беспорядков».

Джеральд замолчал. Он сжал рот. Затем внезапно ударил кулаком по колену.

Сидя рядом с Аароном, слушая, как тот зачитывает свои любимые отрывки из обзора «Роллинг Стоун», и инстинктивно понимая, куда клонится разговор, Кевин чувствовал прилив воодушевления. «Бригада».

— Нет! — воскликнул он, и все его натянутые нервы воскликнули вместе с ним. — Я не хочу, чтобы она испытала потрясение, какое испытала мама, когда…

Настроение у Аарона как человека маниакально-депрессивного склада менялось с такой же непредсказуемостью, с какой непоколебимостью держались его марксистские убеждения. Он работал с Мартином Бишопом еще в Остине, много лет назад, когда все только начиналось. У него в запасе наверняка было немало всяких историй, но их черед, видимо, еще не наступил.

– Вопрос, который я должен вам задать, Кевин, звучит просто: какова ваша позиция? – спросил он.

— Я сказал, хватит! — Голос мистера Круикшэнка возвысился и задрожал.

– Рядом с вами, конечно же.

Кэтрин почувствовала, как двинулась подушка на кушетке, когда старик судорожно качнулся сначала вперед, затем назад.

– Я хотел сказать, как вы для себя видите будущее? После достижения того, ради чего оказались на этой земле?

Джеральд быстро встал, лицо его напряглось. Он развернулся и двинулся в конец комнаты.

Такие вопросы обычно задают на тестировании. Собственно, это и был тест, и здесь Кевин не ошибся. Но вместе с тем он почувствовал некоторый подвох. Бегло осмотрев пространство вокруг барной стойки, где подкрашенные мужики потягивали коктейли, он поразмышлял над беседами, в которых участвовал с тех пор, как осел в этом городе и погрузился в подпольный мир утопических течений. Левых, правых и всех промежуточных. Так много мнений, так много рассуждений и мечтаний о будущем…

Он ответил:

— Джеральд, нет! — закричала мать, поднимаясь на ноги.

– Я буду знать это, когда сам все увижу.

Она споткнулась, снова выпрямилась и поспешила за сыном. Схватила его за рукав. Кэтрин ошеломленно наблюдала, слыша, как сбивчиво и настойчиво звучит голос миссис Круикшэнк.

Его ответ показался Аарону ничуть не хуже остальных.

Две недели назад они втроем как раз пили пиво на квартире Жасмин в Чайнатауне, когда Аарон сообщил хорошие новости.

Мистер Круикшэнк тоже поднялся.

– Слово сказано, товарищи. Мы должны быть готовы.

– К чему? – спросила Жасмин.

— Вас это не должно беспокоить, — сказал он поспешно. — Это не так важно, как кажется. — Она избежала его взгляда и услышала, как его ноги в черных туфлях быстро вышагивают по ковру.

– К тому, чтобы исчезнуть.

Кэтрин подняла глаза и увидела, что все трое стоят у дальней стены комнаты. Джеральд яростно жестикулировал, видимо не в силах сдержать себя. Его движения были беспорядочны. Голос часто срывался. Трижды он пытался подойти к полке с книгами в красных кожаных переплетах. И трижды отец удерживал его.

Аарон передал номера их телефонов куда надо и объяснил, что скоро – через несколько часов, дней, а может, и месяцев – поступит команда. И они должны быть готовы расстаться со своим прошлым. Оставить все позади.

— Нет! — гневно взревел он. — Я не могу это допустить. У тебя нет права…

Это не стало сюрпризом. За истекшие месяцы, когда СМИ усиленно раздували страхи по поводу риторики, характерной для митингов «Бригады», когда имел место инцидент в Сент-Луисе, а в мелких городах то и дело происходили столкновения последователей движения с самопровозглашенными защитниками отечества, это превратилось в одну из любимых тем Бишопа: «Нам нужно создать собственное пространство диалектики. Мы должны организовать свое подполье, где могли бы защитить себя от фашистов, управляющих страной. Когда они явятся по наши души, нам понадобится надежное убежище. У нас должна быть возможность исчезнуть».

Его голос снова затих. Она отвернулась и принялась смотреть на огонь, чувствуя, как стучат зубы. Что же это происходит, что это такое? Ей хотелось прокричать свой вопрос. Ее выводило из равновесия то, что она ничего не понимает и каждую секунду осознает свое неведение.

До беседы с Аароном Кевин предполагал, что Бишоп говорит о метафорическом подполье. О подполье мысли. Очевидно, это было не так.

Аарон вручил каждому листок бумаги, где было обозначено место встречи и сигнал, который они должны подать, когда за ними заедут. Он приказал, чтобы никто из них ни с кем этой информацией не делился. Даже друг с другом.

Что же это за зловещая угроза, которая отравляет самый воздух дома? Почему даже в Джеральде есть этот страх, чего он боится в собственном доме?

– Все слишком серьезно, – объяснил он. – Мы ведь серьезные ребята?

Нет, решила она. Это даже не страх. Это похоже на глубоко въевшееся чувство вины. Вины, похожей на никогда не заживающую рану, которая каждый раз открывается снова, стоит только ее залечить.

– Абсолютно, – ответил Мур.

Жасмин кивнула и хихикнула.

Вина. Но в чем?

Теперь, сидя в старом «Понтиаке», мчавшемся вдаль по бесконечному шоссе, Кевин услышал, как водитель, которого звали Джордж – собственно, это все, что он знал об этом человеке, – сказал:

— В чем? — Слова прозвучали громче, чем она ожидала.

– Я сталкивался с этим дерьмом еще до Бишопа и Миттага.

– Не сомневаюсь, – поддакнул Мур.

Кэтрин спешно огляделась, чтобы убедиться, что ее не услышали. Она заламывала руки в тоске.

Они ехали уже добрый час, обогнув северную оконечность Сакраменто по трассе 80. На шоссе было удивительно пусто.

Они вернулись к камину. Ей было слышно, как их туфли протопали по ковру.

Джордж покосился на пассажира.

– Ты мне не веришь.

— Я отвезу тебя домой, — спокойно произнес Джеральд. Она взглянула в его непроницаемое лицо. Миссис Круикшэнк тронула его за плечо, но он отстранился. Кэтрин взволнованно поднялась и машинально взялась за предложенную ей руку.

– Я тебя не знаю.

– Но про восемьдесят девятый год наверняка что-то знаешь?

Они пошли к двери. Она слышала, как мистер Круикшэнк что-то раздраженно говорит жене. «Ни разу сюда не вернусь, — рассерженно подумала Кэтрин. — Ненавижу этот дом. Он большой, уродливый и неуютный. Но как же люди, которые в нем живут?» — спросила она себя. И проигнорировала этот вопрос.

– Мне тогда был всего год.

– Но ты ведь слышал про восемьдесят девятый, верно? Ну то есть у тебя ведь есть какое-нибудь образование, парень? Восток, Запад? Берлинская стена?

Джеральд помог ей надеть пальто. Она не посмотрела на него. Поцеловала прохладную щеку миссис Круикшэнк. Пожала руку мистеру Круикшэнку. «Ненавижу ваш дом», — продолжала думать она.

– Конечно. Слышал об этом.

— Большое спасибо, что пригласили меня, — сказала она. — Все было чудесно.

– Ну так вот. А мне было уже десять. Хорошо помню, какая тогда поднялась шумиха. Какой был праздник. Отец был просто одержим холодной войной. В восемьдесят втором вырыл убежище на заднем дворе. Между прочим, именно там я лишился девственности. – Водитель подмигнул собеседнику. – Ну, как бы то ни было, пришел тысяча девятьсот восемьдесят девятый: Берлинская стена рушится, и я хорошо помню, как папа смотрит все по ящику. Всех этих ликующих немцев с «кефалями»[7] и бутылками дешевого шампанского… Отец увидел их и закричал. Как он был счастлив… Тогда он сказал мне, что мир навсегда изменился. И потребовал непременно запомнить тот день. Когда бывшие враги стали друзьями. Когда мечи были наконец перекованы на орала. Такие вот дела. Мне было всего десять лет, но я хорошо помню. Помню, как был взволнован. То есть официально мы уже жили в будущем. В Шангри-Ла[8]. А потом… – Джордж наклонил голову, и было слышно, как хрустнули его шейные позвонки. – Знаешь, что случилось потом?

— Мы рады, что вы нас навестили, — отозвалась мать Джеральда. Ее супруг кивнул.

– Ну, расскажи…

Они с Джеральдом прошли по длинной дорожке до машины. Один раз она посмотрела назад через плечо, но двери были уже закрыты.

– А надо ли? Не стоит. У вас ведь был «Макдоналдс» и еще длинный список подобных корпораций, которые неудержимо рвались в новые свободные страны, прибирая к рукам их земли и ресурсы. Вы заполучили толпы выходцев с Востока, стремящихся поскорее разбогатеть. Вы развязали войну в Югославии. Вы медленно, но верно разваливаете Африку. Геноцид в Руанде. У них был шанс, – сказал шофер, пристально глядя на едущие впереди автомобили, – шанс сделать наш мир лучше. Но вместо этого всех ждала та же самая история. Алчность, алчность… Ничего не изменилось. И десятилетия спустя люди с удивлением замечают, что мы снова находимся в состоянии войны. Это надломило моего отца. Черт побери, это едва не сломило меня, к тому же я был еще слишком молод, чтобы все правильно понять. Такая система, как наша – которая не использует шанс на то, чтобы сделать мир лучше, которая видит перед собой лишь сиюминутную выгоду… – Он громко вздохнул. – И ты видишь такое каждый божий день. На текущей неделе это «Плейнс Кэпитал» и IfW. Кое-кому из богатых задниц не захотелось платить налоги, и они взяли да и всучили свои миллиарды теневым банкирам. А те спрятали деньги на новых счетах – под чужими именами. Если бы не подняли шумиху журналисты, будь уверен: никто бы не затеял никакого расследования. – Джордж покачал головой. – Впрочем, неважно. Ни один богатый белый – уж поверь! – не собирается за это заплатить. – Он так сильно сжал руль, что даже суставы на его пальцах побелели. – Такую систему, как эта, нужно просто втоптать в грязь, уничтожить.

Они сели в машину, не произнеся ни слова. Джеральд сидел за рулем, глядя в ветровое стекло. Она слышала, как он тяжело дышит в темноте.

Кевин искоса наблюдал за водителем. Сколько лет этому парню? Если было десять в восемьдесят девятом, значит, сейчас тридцать восемь? С немытыми волосами до плеч и с сигаретой в губах он вполне смахивал на восемнадцатилетнего хиппи.

— Милый, что все это значит? — спросила она.

– А давно ты знаешь Мартина? – спросил Мур.

– Да нет. Мой кумир – это все-таки Бен. Я слышал, как он выступал на одном митинге в Толедо. От его голоса даже краска слезала со стен! Я был просто покорен.

Он медленно повернулся и взглянул на нее. Неожиданно придвинулся и вжался лицом в ее мягкие волосы.

– А я вот не помню, чтобы слышал его выступления.

Она погладила его по щеке.

– И больше не услышишь. Как он говорит? Очень страстно и убедительно. Привлекает к себе слишком много внимания федералов. Именно так всегда и происходит, когда речь идет о том, чтобы надрать задницу полицейским и устроить взрывы в почтовых отделениях. В общем, он отстранился, ушел в тень. Чтобы правительство слезло с наших задниц. – На лице Джорджа мелькнула усмешка. – Едва ли это сильно помогло. Но мы пока в деле, приятель.

— Скажи мне, — попросила Кэтрин.

– Так кто же всем заправляет – Миттаг или Бишоп?

– Хочешь иерархии? Тогда, парень, вступай в Демократическую партию. – Шофер на секунду посмотрел в зеркало заднего вида, а затем продолжил: – А ты-то что? Ты ведь наверняка давно знаешь про всю эту кутерьму.

— Как… как я могу просить тебя выйти за меня? — проговорил он.

– Почему?

Она проглотила комок в горле, чувствуя, что холодеет.