Евгения Михайлова

Жажда расплаты

Персонажи и события романа вымышленные. Любые совпадения с реальными людьми и фактами случайны.
Вместо предисловия


«Замечательный день сегодня. То ли чай пойти выпить, то ли повеситься».
Антон Чехов


Часть первая. Причины…

Глава 1

Тот день

Тот день влит ледяным шрифтом в мозги и сердца действующих лиц. Слова, взгляды и вздохи обожжены пламенем печи для закалки стали. Все умерли на короткий, парализующий кровь миг. И все остались живы — для попыток пройти вперед или назад: не имеет значения куда. Ради самого факта живого движения, ради возможности реанимировать мысли, ради осознанной боли. Ради мук, которые никогда не закончатся для этих троих.

Такими оказались эти люди: они не умели легко дышать и поняли это, прожив не так уж мало лет, пройдя по полю обильного опыта, познаний и собственных открытий в науке выживания. В тот острый и беспощадный миг одного дня они все осознали, что не способны прощать. Нет, их многие считали достаточно гуманными, даже добрыми людьми. И в благородной науке прощения они не новички. В целом и общем она им давалась легко. Но только не в тот миг. Не в тот день. Не в приступе боли тех взорвавшихся эмоций, которые будто внезапно поразил тяжкий вирус неизлечимости. Так оно, вероятно, и было, потому что они все понесли с собой в разные стороны эту заразу, эту инфекцию неверия, непрощения и жажды расплаты. Неизвестно как, непонятно зачем, нелогично и почти самоубийственно каждый страстно желал другому зла — не смерти, конечно, не болезни, не безработицы, не нужды. Каждый хотел, чтобы другой, не посторонний, а именно близкий, может, самый родной человек испытал ту боль, которая терзает его самого. Любящий человек хотел видеть самые тяжкие, именно душевные муки объекта своей любви, какие терзали собственное сердце. По крайней мере так этим людям казалось.

И никто никогда даже не смог озвучить воспоминание об этом дне, не говоря о том, чтобы пошутить над тем, что произошло. А ведь такая шутка оказалась бы вполне уместной: ситуация при объективном рассмотрении была банальной и даже почти анекдотичной. Ключевое слово «почти».

Такими были и первые слова Валерии после долгой паузы.

— Господи, как в анекдоте, — произнесла она.

Валерия в первые минуты видела невероятно четко, в малейших деталях не только тех двоих, но и себя. Влетевшую в свою квартиру радостную дуру, которая до такой степени соскучилась по собственному распрекрасному мужу, что понеслась сюда издалека, из роскошного особняка отца, губернатора крупного города. Лера там безмятежно отдыхала с сыном-подростком и вдруг сорвалась, как бешеная, на ночь глядя, ничего толком не объяснив близким. Она так разомлела, так изнежилась от родительского внимания, дорогих даров, ухода и безделья, что вспоминала Владислава только таким, в какого влюбилась с первого взгляда, когда они оба были еще абитуриентами Академии Ильи Глазунова. У Владислава Нестерова уже был стаж работы художником в студии дизайна, Валерия Федорова выбрала для себя профессию критика искусства. Не в силу способностей, а потому что могла выбрать, чего душа пожелает. А хотелось чего-то прекрасного с выходом в свет, к известным, ярким людям. Но Валерия взглянула на Влада и поняла, что все уже нашла. Она никогда не встречала такого красивого, яркого, остроумного, непринужденного человека и настолько притягательного мужчину. Он, конечно, тоже поступил. И, если очень коротко, Влад не отказался от ее любви и связанных с ней привилегий. Этот сверкающий парень был из бедной провинциальной семьи. Отец Валерии посоветовал им пожениться до получения диплома, чтобы он мог заняться карьерой зятя. Тот факт, что Лера не собирается работать, был уже для всех очевиден. Она хотела создать совершенную семью. Ей теперь нравилось в жизни одно занятие — любить мужа и глаз с него не сводить.

Прошло тринадцать лет, семейная жизнь оказалась совсем не похожей на сказки, которые Лера придумывала для себя. Но одно осталось неизменным: она постоянно хотела видеть Влада, безумно скучала по нему и готова была ради минутной встречи мчаться куда угодно. И если бы не папин услужливый водитель, наверное, бежала бы пешком…

Вот и приехала в три часа ночи, отпустила папиного водителя, сказав забрать ее утром в двенадцать, чтобы отправиться обратно: она обещала сыну Вите пойти с ним на футбольный матч местных команд.

И дело даже не в том, что было три часа ночи. Самым ужасным, постыдным, болезненным и унизительным обстоятельством стало для нее ярко-красное платье, обтягивающее бедра и сильно открывающее грудь. Она купила его у довольно известного дизайнера буквально за несколько часов до того, как рвануть в Москву. Дизайнер подгонял его при ней. Валерия истосковалась, измечталась. Она всегда ждала, искала тот особый взгляд Влада, которым он смотрел на то, что ему нравилось. Или на тех, кто ему нравился. Валерия без раздумий отдала бы годы жизни за этот взгляд. У Влада безумно красивые карие глаза, и они обладают удивительной способностью теплеть, разгораться, даже обжигать взглядом восхищения, желания. Но в семейных отношениях Влад оказался очень сдержанным, деликатным и чуть ли не робким. Лера жаждала его откровенного взгляда, как наркоман дозы. Но там, на отдыхе, в папином особняке, очередной бессонной ночью после пестрого и бездумного дня она вдруг подумала о том, что не может вспомнить, когда Влад так смотрел на нее. Возможно, не успевала заметить от волнения. Она всегда волновалась рядом с ним. Вот и решила примчаться при всем параде и наконец зафиксировать, поймать этот взгляд…

Можно сказать, получилось…

В холле горел свет, дверь в супружескую спальню была открыта, на столике у огромной кровати, которую Валерия выбирала не один месяц как самую главную вещь, горела маленькая изящная настольная лампа. Лера ее обожала, как живое существо. В ее нежном, теплом, интимном свете обнаженный Влад смотрел на бессильно откинувшуюся на подушки женщину. Она лишь небрежно прикрыла простыней часть своего бесстыжего, чужого, враждебного и на самом деле очень красивого тела. Так отдыхают после шквала бурной страсти. А в его бархатных глазах цвета шоколада плавилась на огне восхищения нежность и разгорался новый пожар безумства.

Наверное, Лера могла бы простоять у того порога не один час на своих окаменевших, вросших в пол ногах, если бы они продолжили. Если бы не посмотрели вдруг в сторону такой страшной помехи… Да, она успела заметить и испуг во взгляде мужа, и потрясение в больших, вдруг ставших огромными зеленоватых глазах этой твари.

— Как в анекдоте, — сумела произнести с вымученным смешком Валерия и почувствовала, как ее горло перехватило волной расплавленного металла: то была невероятная, никогда не изведанная до того момента ненависть.

Лера страстно ненавидела обоих, но… Она точно знала, что если отпустит в себе все человеческое — контроль, достоинство, ошметки каких-то условностей, то не бросится выцарапывать изменнику глаза, в которых еще не погас позорный огонь преступного желания. Нет. Она бы бросилась уродовать это проклятое женское лицо, рвать зубами ее нежное горло.

Но она по-прежнему стояла неподвижно, все мышцы парализовало. Она уже узнала женщину. Она ее видела однажды у кабинета литературного холдинга, в котором Влад был руководителем отдела иллюстраций. Валерия тогда даже сказала мужу: «У вас новая сотрудница? Хорошенькая». Влад небрежно ответил: «Да. Привез и назначил Мих-Мих. Выпускница журфака. Ты же знаешь, как он тщательно выбирает райских птичек для опеки. Но эта вроде даже писать умеет». Валерию тогда все успокоило: и небрежный тон мужа, и, главное, обозначенная принадлежность красивой девушки высокому куратору холдинга. Михаил Михайлович Герасимов был какой-то шишкой в правительстве, неглупым и неплохим человеком, практически всесильным, с одной слабостью — он очень любил роль благодетеля и покровителя юных дарований женского пола. Даже в случаях, когда о дарованиях нет и речи. «А такую Мих-Мих точно не выпустит из виду и рук», — подумала тогда Валерия. Она уже познала горечь понимания печального факта: Владислав не скован цепями предрассудка под названием «супружеская верность». Но она свято верила в его порядочность: он ни за что не причинит ей боли унижения и брошенности. Она верила даже в то, что их особой близости не опасны ни его случайные эмоции, ни несерьезный флирт или даже короткий роман. Он сумел ей это внушить без разрушительных выяснений отношений. И почему-то в ту ночь Лере сразу стало понятно, что это исключение, гроза, буран и горе. И вот главная виновница. В любом случае она, даже если Влад ее силой затащил в их дом, в их постель. Что исключено, конечно. А почему поняла…Тот взгляд Влада. Таким он не был еще никогда.

— Закрой дверь, пожалуйста, Лера, — произнес Владислав своим мягким баритоном, в котором иногда звучали повелительные нотки, как сейчас. — Нам нужно одеться.

Она повиновалась, но с места не сдвинулась. Очень быстро они вышли, кое-как одетые. Женщина обошла Леру, схватила с вешалки синий плащ и сумку. Влад смотрел только на нее, свою любовницу, как будто был не в состоянии произнести то, что отменило бы этот ужас и позор. И он по-прежнему стоял босиком. Это придало Лере храбрости, подарило что-то похожее на надежду: он остается с ней! И она сумела сказать почти легко:

— Владик, неужели ты не проводишь девушку? На улице ночь, ветер, дождь. Ты мог бы отвезти ее домой, если у нее есть дом…

В этот момент женщина открыла дверь трясущимися руками, сказала «прощайте» и побежала по лестнице, не подумав вызвать лифт. Они были на десятом этаже.

Та ночь

Та ночь стала логичным завершением исторического дня Даши. Вечером она впервые за всю свою семейную жизнь не гасила, а затягивала дежурную ссору с мужем Петей. Им обоим уже не первый год казалось, что ссора — это не просто единственное содержание отношений. Это убийца и реаниматор их союза одновременно. Петя как заведенный выискивал поводы для подозрений, ревности, истерических претензий. Она вяло отбивалась, со временем просто уходила в другую комнату, пыталась чем-то заниматься, но он бился в запертую дверь, которую приходилось открывать, поскольку муж Даши страдал настойчивостью лишь в том, что не надо. Даша пускала его, чем возрождала совсем уж нелепые надежды. Ему мерещилось, что после скандала они обнимутся, как прежде, и радостно поплывут в любовный экстаз. Что ссора сможет разбудить ее желание. В таком порядке. Петя оказался не то чтобы тупым — поверхностным и монотонным, как дятел, посвятивший жизнь долбежке деревьев, только без естественной прелести милой птички. У Пети все происходило тяжело и натужно, в том числе понимание.

Когда Даша открывала дверь, Петя бросался к ней в порыве чувств, вызванных ужасным заблуждением: он во имя спасения собственной самооценки внушал себе ложную идею о том, что Даша, как и он, идет на ссору, чтобы разогреть их взаимную любовь, как он ее понимал. Они, конечно, что-то теряют в будничных преодолениях, связанных с постоянным погружением в проблемы, соблазны и ловушки внешнего мира. А ссоры, как мощный возбудитель, возвращают их к сути несомненной и доказанной преданности, которой не страшны привычные скандалы. Тот случай, когда милые бранятся…

Петя в любом диалоге слышал только себя, как дятел, оглохший от своего стука. Находил повод для ревности, выстраивал, как ему казалось, логичную «доказательную базу», увлекался до степени вдохновения. С позиции такого опыта умело доводил жену до крайнего раздражения, отчаяния. Фиксировал лишь внешние симптомы ее состояния и умудрялся совершенно не допускать до сознания то, что Даша говорила. А она давно уже все говорила всерьез. Что разлюбила, что за шесть лет брака не нашла в их союзе ни одной точки соприкосновения. И что вышла за него замуж по детской глупости: у нее замедленное взросление. А до сих пор пытается существовать рядом с ним, чтобы не огорчать родителей, которые сейчас далеко и не смогут ее поддержать.

Все это чистая правда. Даше было восемнадцать лет, когда в их компании выпускников одной школы появился Петр Денисов, который учился уже на третьем курсе физтеха. Он выглядел настолько взрослее всех ребят, его считали настолько просвещенным и опытным, что он и для Даши стал авторитетом, сошел за умного и, главное, за взрослого мужчину. Петя начал по-настоящему, по-взрослому ухаживать, и Даше показалось, что она тоже влюбилась. А когда пообещала, что выйдет за него замуж, тут вроде и деваться уже было некуда. Даша всегда выполняла свои обещания.

Она в один год поступила в МГУ и вышла замуж. В тот же год и наткнулась лбом на непреодолимую стену нелепости собственных решений. Она оказалась в западне без любви, доверия, без надежного и разумного спутника, который совсем перестал взрослеть, в отличие от нее. И, главное, без выхода к внешнему миру, хотя бы к такому удачному коллективу сокурсников — интересных, одаренных, разных, привлекательных, веселых… Даша даже разговаривать с кем-то боялась: вдруг Петя следит из-за угла.

На вручение дипломов к ним пришли представители разных изданий, телевидения, радио. Присматривались, задавали вопросы, приглашали. Даша получила не менее пяти интересных предложений. Но однажды к ней подошел очень солидный человек, который представился Михаилом Михайловичем Евдокимовым. Он оказался большим чиновником, сказал, что прочитал ее дипломную работу и предлагает ей самой выбрать себе работу из списка тех мест, которые считает наиболее перспективными. Так Даша оказалась в отделе культуры известного медиахолдинга. К этому времени сомнений в том, что Евдокимов относится к ней слишком хорошо, уже не было. Мелькала даже мысль отказаться от его участия и этого заманчивого места. Но все уже полетело вперед, закружилось, и жизнь настолько изменилась, что некогда было даже фиксировать перемены в себе и вокруг.

И только в тот знаменитый вечер, во время ссоры с мужем, который разжигал собственные подозрения и обвинения с особым вдохновением, Даша вдруг четко поняла: да не нужно больше бежать и закрываться. Надо просто все сказать ему и себе.

И сказала именно то, что даже он не смог не услышать. Потому что это была не теория, не общие слова.

— Петя, я люблю другого человека. Мы встречаемся, понимаешь? Мы — любовники. У нас с тобой больше нет ничего общего, а наша близость мне давно неприятна.

Петя застыл, побелел… Ей показалось, что он теряет сознание. Но он только вышел в ванную, там долго умывался, кашлял, сморкался, возможно, плакал… Вышел и сказал:

— Убирайся из моего дома. Мразь ты и шлюха.

Она сжалась от ужаса: никогда еще муж так грубо не оскорблял ее. И каким-то непостижимым образом вдруг пришло облегчение: до него наконец дошло. Он понял даже то, что они не могут больше находиться рядом ни минуты. Вот что значит сила факта и склонность Пети к точным наукам.

Даша взглянула в окно: там была уже глубокая ночь, шел дождь. На часах почти полночь. Ей было тяжело, больно и страшно, но она точно знала: надо бежать, иначе вся монотонность их общего плена лишит ее дыхания и надежды на спасение. Это первый и, возможно, единственный шанс. Схватила плащ, сумку и вылетела из квартиры, которая, к слову, была им куплена ее родителями.

Она пробежала под ливнем так далеко от дома, сколько смогла без передышки. Остановилась и осмотрелась, чтоб знать, что Петя не помчался ее догонять и точно уже не увидит из окна. Так. А теперь один вопрос: куда ехать. Родители уже три года живут в Париже, где папе предложили работу. Московскую квартиру продали, чтобы там устроиться. Собственно, ответ на вопрос куда, один — к Тамаре, конечно. Только к ней Даша может явиться в любое время суток, уверенная в том, что ей будут рады. Только Томе не нужно ничего объяснять и не потому, что это трудно, а в силу ее способности все сразу правильно понять. И что уникальнее всего: Тамаре дано прочувствовать суть случившегося, причины и степень боли травмированной души. И главное: Тамара всегда одна. Ее принцип существования: каждый человек имеет право защищать свое уединение любыми способами, и никто не обязан терпеть против своего желания другого носителя таких прав.

Тамара — дочь папы Даши от первого брака. Она — произведение двух совершенно разных и сильных индивидуальностей. Мать — грузинская художница и композитор. Папа — ученый в четвертом поколении, известный в мире математик. Они когда-то встретились, остановились, ошеломленные яркостью друг друга, стремительно поженились и в таком же темпе расстались, не смирившись с тяжестью инородного таланта на собственном поле. Но свою первую дочку папа очень любит и настоял, чтобы она переехала в Москву, к нему поближе. Тома на пятнадцать лет старше Даши. А умнее, наверное, на века, как считает Даша с пяти лет, когда их впервые познакомили. У Томы невероятное лицо — сильное и выразительное, как на грузинских портретах ее мамы, черные прямые волосы, она всегда одета в черные платья или черный брючный костюм.

Многие, если не все, считают Тамару жестким и нелюдимым человеком. И только близкие знают ее чудесную душу — преданную, благородную и самоотверженную.

Даша набрала номер сестры, та почему-то долго не отвечала, а потом красивый грудной голос Тамары произнес:

— Что-то случилось, дорогая? Почему ты так поздно не спишь?

— Я на улице, Тома. — Даша старалась изо всех сил не заплакать от облегчения, что сестра ответила. — Я убежала от Пети и больше туда не вернусь.

— Понятно. Я не удивлена и даже рада, Даринка. И страшно корю себя за то, что не сообразила дать тебе второй ключ от моей квартиры. Я в Калининграде в командировке, девочка. Давай спокойно подумаем: ты можешь еще кому-то позвонить?

— Конечно, Тома. Я просто не решила кому. Не думала об этом. Я всегда думаю только о тебе. Но я найду, ты только не беспокойся.

— Хорошо. Позвони, пожалуйста, когда найдешь.

Даша долго просматривала список контактов. Людей столько, что, наверное, можно было бы ими заселить небольшой необитаемый остров. И все, кажется, хорошо к ней относятся. Бывшие одноклассники и сокурсники. Сослуживцы по холдингу, новые интересные знакомые, которых встретила во время работы: интервью, репортажи. С некоторыми возникло что-то похожее на дружбу, некоторые откровенно демонстрируют Даше симпатию, они будут рады помочь… Но! Сейчас уже ночь, у людей семьи. Кто поймет такую блажь — сбежала от мужа и просится на ночевку.

На букве «В» Даша задержалась. Несколько раз просмотрела контакт ВН — Владислав Нестеров — и прокручивала дальше. Именно это нет, ни в коем случае!

Даша и Влад встречаются уже почти год. Она влетела в этот буйный пожар без тормозов и раздумий, она даже не сможет вспомнить подробности того подлунного полета. В голове, во всем теле только постоянное томление и ожидание того, о чем раньше не догадывалась, без чего умудрилась прожить без малого двадцать шесть лет. И вдруг очнулась и пошла на звук ласкового, мягкого и требовательного баритона. Ощутила в совершенно чужом человеке то родное тепло, без которого, как сразу почувствовала, ее человеческая и женская суть просто самовоспламенится, как сухая трава, и останется горстью пепла на остывающих комьях земли. Но все это время Даша помнила и о муже, и о родителях, о собственном долге и обещаниях. Она бы остановилась любой ценой… Если бы заметила хоть каплю фальши в том, что говорил и делал Влад. Если бы почувствовала в его поступках опыт и повадки бывалого соблазнителя, привыкшего к постоянным и многочисленным победам. Она была очень внимательной. И поверила в то, что Владислав полюбил по-настоящему, даже в то, что такое случилось впервые в его жизни, несмотря на достаточное количество коротких романов. Он говорил о них с иронией, как о чем-то легком, обычном и даже скучном.

— Ты не представляешь, как другие женщины отличаются от тебя, — сказал Влад однажды.

— В чем? — уточнила Даша. — Я не понимаю.

— Во всем, — ответил он. — Абсолютно во всем. Никогда не думал, что встречу такую.

Владиславу сорок четыре года, у него есть жена и тринадцатилетний сын.

…Даша взглянула на время в телефоне: час ночи. Она вообще-то может позвонить любому контакту и просто сказать, что попала в беду, не может попасть домой, да что угодно… Назвать любую техническую причину. Такое бывает с тысячами людей. И никто не станет особенно расспрашивать и, конечно, пригласит к себе… Но тут вспомнила!

— Ты можешь позвонить мне всегда, в любое время дня и ночи, — сказал ей однажды Влад. — Если не смогу говорить, скажу: «Вы ошиблись номером» — и положу трубку. Но я обязательно перезвоню. Это будет через минуты. Не забывай об этом.

Он знал о ее сложных отношениях с Петей. А Даша все сказанное Владом уже воспринимала как откровение и высшую мудрость, не меньше.

Она нажала вызов. Он быстро ответил. Даша подождала немного слов: «Вы ошиблись номером». Но Влад просто сказал:

Матесон Ричард

— Даша, я дома, один. Жена и сын поехали к ее родителям, у тестя юбилей. Примерно дней на десять, может, больше. Прошло четыре дня. Лови такси и запомни адрес.

Выпей кровь

И мрачный свет тяжелого, невыносимого дня вдруг ярко вспыхнул молнией надежды, во всем появились смысл и значение. Даша полетела в свою самую сверкающую ночь. До нее они встречались в квартирах друзей Влада — на час, два, три… Проваливались в блаженство, выбирались в униженном опасении быть застуканными женами или детьми очередного друга.

Через пару часов Даша стояла в своем тонком плаще под ливнем, в незнакомом дворе, дрожала и думала о том же: куда бежать, к кому стучаться, к каким чертям бросить свое несчастное, опозоренное, растоптанное тело, какой отравой залить свой скулящий мозг, чтобы он перестал тикать. Боль, потрясение были несравнимы с тем, что она испытала, убежав из дома. Тогда был ужас перед собственной решимостью и временной неизвестностью, но не было сомнения в том, что все правильно, что это перемена. Сейчас — страшная тяжесть отверженности, участи постылой жертвы предательства, которую, перед тем как выгнать из приюта ее радости, изваляли в смоле презрения с перьями насмешки. «Ты не проводишь девушку домой? Если у нее есть дом», — спросила жена Влада, его хозяйка с беспощадным лицом надзирательницы над нелепым красным платьем, которое окрашивало всю сцену разоблачения в цвет ее безусловной победы.

Ричард Матесон.

И Влад не произнес ни слова, не шевельнулся. Он не сделал и шага, чтобы хотя бы открыть Даше дверь. Она сама неумело открывала эту чужую дверь. И он знал, что Даше некуда идти.

Выпей кровь

Перевод А. Хохрева

Владислав не мог лучше и спокойнее продемонстрировать свою позицию: он остается в своем доме, со своей законной женой. И только одна из двух женщин имеет право лечь с ним в постель, чтобы в благополучном тепле проспать остаток ночи, встретить общее утро, вместе позавтракать в проверенном и защищенном супружестве.

Когда жители квартала узнали о сочинении Жюля, они окончательно удостоверились в том, что он сумасшедший.

Обида была острой, пронзительной. Даше казалось, что она никогда уже не сможет легко вздохнуть. И меньше всего она думала о Валерии, жене Влада. Да, она показалась ей отталкивающей, жестокой, но, в конце концов, она была в своем праве. Это не ей Влад так пылко и красиво признавался в любви каждый божий день. Не она решила Дашу приютить в эту ненастную ночь. Возненавидела ли Даша Влада? Конечно нет. Как может возникнуть ненависть к человеку, близости которого жаждет все ее существо, которого она выбрала из всех как самого красивого, умного, блестящего, теплого, понимающего и родного… Но она, наверное, уже не сможет назвать свою привязанность любовью. Даша даже сейчас уверена, что они с Владом не смогут перестать встречаться, что их встреча — роковая. Это не отменить, не забыть, от этого не убежать. Но это больше не сулит безоблачного счастья и отсутствия страданий. Растоптано главное — доверие.

Подозревали об этом очень давно.

В ту ночь Даша испытала самое сильное чувство за всю свою жизнь. Оно оказалось сильнее даже роковой влюбленности. То была жажда расплаты. Когда-то и как-то Влад должен испытать такую же боль.

Своим \"слепым\" взглядом он заставлял людей корчиться от страха. Грубый, нутряной голос не вязался со столь хрупким телом. Белизна кожи отвращала многих ребятишек. Казалось, она отделена от плоти. Он ненавидел солнечный свет.

Его идеи не могли прийти в голову нормальному человеку.

Даша уже бежала по пустой улице, как будто ей в спину дул горячий ветер ада. Только подальше от этого проклятого дома. Остановилась, когда все вокруг уже освещало утро. Дальше нельзя. Появятся люди, они не должны ее увидеть такой — жалкой, несчастной, изгнанной. Надо срочно спрятаться, отсидеться, пока не вернутся силы жить, смотреть и говорить.

Жюль хотел стать вампиром.

Даша даже подумала о том, чтобы позвонить Мих-Миху. Он точно в любом положении что-то придумает. На улице не оставит. Но тогда придется ему рассказать о романе с Владом. Мих-Мих и Влад давно и хорошо знакомы. Даша может убеждать кого угодно в том, что Мих-Мих привязан к ней платонически, как опекун по призванию. Но ей, как и всем, понятно, что это не так. Ему очень не понравится такая информация. Конечно, есть вариант — ничего не объяснять, но это как минимум нечестно и непорядочно. Он, разумеется, все узнает в конторе, в которой, как в большой деревне, быстрее всего разлетаются сплетни. С какой стати причинять боль человеку, который всегда готов понять и помочь. Нет, лучше забиться в чужой подъезд, как бездомная бродяжка.

Все верили тому, что в ночь его появления на свет, ураган выворачивал деревья с корнем. Говорили, что он родился с тремя зубами. Что прокусывал матери грудь и пил ее молоко с кровью.

Рассказывали, что после наступления темноты, Жюль рычал и гавкал в своей колыбели. Что в два месяца он начал ходить и рассматривать восходящую луну.

Даша в очередной раз пролистала контакты. Теперь все сложнее. В середине ночи еще возможны достоверные объяснения: многие люди попадают в неприятности по ночам. Но утром… Как-то придется осветить события ночи. Правду не произнести даже под пытками. А придумывать сюжет обмана и после этого воспользоваться чьей-то помощью — совсем постыдно и подло. Даша вдруг без раздумий выбрала один контакт — Антон Казимирович Ковальский, ответственный секретарь из редакции холдинга. Это не самый приятный, но самый верный вариант. Только ему можно ничего не объяснять.

Так говорили.

Родители волновались за своего Жюля. Они прекрасно видели недостатки своего единственного ребенка.

Убитое утро

Вначале им показалось, что он слепой, но врач объяснил, что это просто ступорозный взгляд. Еще он добавил, что Жюль со своей огромной головой может быть либо гением, либо идиотом. Оказалось, что все-таки идиот.

До пяти лет он не разговаривал. А потом как-то раз пришел вечером ужинать и, сев за стол, произнес: \"Смерть\".

Антон Ковальский не спал в эту ночь. Он вообще очень мало спал по ночам. Те были временем его вдохновения. Никакого казенно-принудительного порядка. Никаких обязанностей, которые невозможно отменить или перенести. Никакого общения с так называемым коллективом, который всегда и везде за очень малочисленными исключениями является стадом тупых, иногда еще и злобных существ, лишенных даже индивидуальности. Антон — коллекционер раритетов. Это не только уникальные вещи, предметы искусства. Это и вкусы, запахи, несомненные признаки человеческого таланта, обаяния, свет настоящей красоты. Ковальский с презрением отвернется от тысячи человек, отказав им в капле своего внимания, и признает гением практиканта, написавшего несколько по-настоящему сильных строк.

Родители не знали радоваться им или ужасаться. Решив про себя, что Жюль не понимает, что обозначает это слово, они привели весы в равновесие.

Но Жюль понимал.

Антон постоянно нуждается в женщинах в силу темперамента, но близкие отношения с ними для него — система и порядок использования необходимых вещей. Разве что попадется раритет, какого он еще не встречал.

С того самого вечера он принялся составлять собственный словарь, поражавший всех, кто его знал, огромным объемом. Он не только запоминал каждое обращенное к нему слово и все что было написано на вывесках, в журналах и книгах, но придумывал еще и свои собственные.

Типа прикосноночь. Или любубивать. Он смешивал в единое целое несовместимые вещи, потому что не мог объяснить свои мысли другими словами.

Антон и весь мир использовал: вся его жизнеспособность была целенаправленной. Ковальский заставлял мир подчиниться ему, стать комфортным для выбранного способа существования, способным доставлять радость или хотя бы удовлетворение. Это не отменяло и не смягчало его глубокого презрения и ненависти к миру за то, что какие-то создатели возненавидели его самого с самого младенчества. Антон — физически сильный человек, с развитыми, натренированными красивыми руками, ногами. У него властное, выразительное лицо, выдающийся ум, неутомимая способность к просвещению, разнообразные дарования. Но он горбун с детства. В самом ужасном и откровенном варианте увечья. И судьба была так жестока, что забросила его с беспомощной матерью в глухую сибирскую деревню, откуда женщина так и не сумела добраться до какой-то медицины, чтобы спасти своего сына от такой беды.

Пока другие детишки играли в салочки и казаки-разбойники, Жюль сидел на крылечке, смотрел в проулки и придумывал слова.

Антон выбрался сам, когда был уже взрослым. Тот путь никогда не вспоминает. Только образно: брел пехом и ехал на перекладных, как Ломоносов, полз на брюхе, разрывая кожу и плоть до сердца, прикидывался глухим, слепым и мертвым, чтобы спастись от человеческой агрессии. Но он донес главное до островков цивилизации — несгибаемую волю и силу разума.

До двенадцати лет он практически не попадался ни на чем дурном. Правда как-то раз его засекли в темном дворе, когда он раздевал Оливию Джоунз. А еще он разрезал на собственной кровати котенка.

Но между этими двумя событиями простирались годы. Поэтому скандалы забылись. В школе его просто тихо ненавидели. Он почти не учился. В каждом классе проводил два, а то и три года. Учителя звали его по имени. По некоторым предметам - например, письму и чтению - Жюль добился превосходных результатов.

Началась Москва и Литинститут, а там нашлись люди, которые его оценили. Сейчас Антон занимает серьезный пост, он один из самых авторитетных людей в профессии. У него большая комфортабельная квартира, два прекрасных автомобиля и личный водитель. И ему принадлежат все ночи его особой, полной, многоцветной жизни, в которой он по-настоящему реализует себя. Он не просто коллекционирует раритеты и любуется ими. Они — его собеседники, кормильцы, поильцы. Они — свидетели его вдохновения и ценители результатов. Антон и сам неплохо рисует, хотя никогда и никому не показывал своих работ. Сам себе эксперт: это не шедевры, но в них есть особый смысл и нерв, какие не часто увидишь и в шедеврах. Он играет на своем антикварном рояле. Техника слабая, конечно, практики никакой. Научился, потому что иногда в его мозгу звучат мелодии, которые он ни разу раньше не слышал. Обычно это связано с пережитым волнением, неосознанным ожиданием или внезапным моментом тайного торжества, никому больше не заметного.

В остальных он ничего не смыслил.

Антон Ковальский пьет лучшее в мире вино, ест особо изысканные блюда из тех, которые ему доставляет по звонку итальянский шеф-повар небольшого частного московского ресторана — не для всех, не для богатых и не для чиновников с их проститутками. Это ресторан для ценителей и любителей. Его владелец Никита Соколов — один из очень немногих друзей Антона. Главное в нем — ненавязчивость, культура беседы, основанная на уважении к необычному мнению за гранью всех банальностей, и тонкий отзвук понимания, даже благодарности в ответ на искренность. Соколов тоже учился в Литинституте, но выбрал то, что счел настоящим призванием.

Как-то раз, когда ему исполнилось 12 лет, мальчик отправился в кинотеатр на вечерний субботний сеанс. Показывали \"Дракулу\".

— Я не Пушкин и никогда не стану Буниным. Давно понял, что так мне не дано, а хуже не хочется. Я вообще хочу украшать жизнь другим способом. Люблю есть и кормить людей, — коротко говорит Никита, когда к нему пробиваются репортеры. — Как-нибудь выберу время и напишу книгу об этом, чтоб оправдать образование. Пока набираю материал, и он, кстати, не столько гастрономический, сколько психологический.

Каждое блюдо, приготовленное его поваром Марио, имеет свой смысл и свою мелодию, — считает Антон.

Когда фильм закончился, он продрался сквозь толпу нервно переговаривающихся подростков, пришел домой и на два часа заперся в ванной.

В ту ночь он после чудесного ужина записал собственную мелодию, которая не первый месяц звучит в мозгу так часто, как никогда раньше. Поработал над аккордами, записал, послушал отстраненно, со стороны. Это очень неплохо. Опять же: не шедевр ни разу, но кому-то могло бы понравиться. Только никто не уловит того, что слышит сам Антон. Этот слабый и нежный стон одного сердца, сосланного в чужое тело. Плач красоты, которую никто не видит. Потому Антон никому и не даст послушать эту мелодию, хотя она ему нравится больше прежних. Никто не поверил бы, что у этого композитора есть сердце, тем более такое. Значит, это не тот композитор.

Родители орали, молотили в дверь, угрожали, но все было бесполезно.

Антон посмотрел в темное, залитое осенними слезами окно. Вот он главный миг ночи. Он увидел отражение человека, каким он должен был прийти в этот мир — статного, красивого и непобедимого. Этого достаточно для скромного торжества.

В конце концов Жюль открыл защелку и уселся за стол ужинать. У него был перебинтован большой палец правой руки, а на лице сияло удовлетворение.

Антон нажал вызов контакта по имени Галя.

На следующее утро он пошел в библиотеку. Было воскресенье. Жюль целый день просидел на ступеньках, ожидая открытия. Поздно вечером вернулся домой.

— Приезжай.

На следующий день он наплевал на школу и снова пришел в библиотеку.

— Буду через сорок минут, — ответила женщина. — Я в Москве у подруги.

\"Дракулу\" он обнаружил на пыльной полке в глубине зала. Взять ее почитать Жюль не мог, потому что не был записан, а для записи следовало привести кого-нибудь из родителей.

На часах начало второго ночи. У Гали никогда не бывает сонного голоса. Антон давно определил для себя место и миссию Гали в пестрой толпе обычных людей. Это рабочая лошадка. И в таком определении нет ничего оскорбительного. Лошадь — трогательное, живописное и преданное животное.

Поэтому он сунул книгу за пояс штанов, вышел из библиотеки, отправился в парк и прочитал книгу от начала до конца. Мальчик добрался до последней страницы уже в сумерках.

Галина была высокой брюнеткой с узким, худощавым лицом и темными, пристально наблюдающими и напряженно ожидающими глазами. Она постоянно ждала знака, приказа, призыва — нужно сделать то, это, десятое и сотое. Нужно бежать, мчаться, срочно исполнить. Нужно обслужить. У нее даже ноздри трепещут от усердия, как у бегущей лошади.

И тут же принялся снова перечитывать роман, перебегая в поисках света от фонаря к фонарю.

Галина Николаева — лучшая секретарша Ковальского. Не только на этом месте работы. Она в принципе лучший секретарь, какого он встречал в жизни. Она, несомненно, достойна того, чтобы продолжить служебные отношения и доказать ему, что она и в личном, интимном плане — лучший секретарь. Ну не партнерша же, не подруга и, конечно, не любовница. Ее задача — обслужить его потребности по свистку и при этом не оставить ощущения чего-то грязного и пошлого. Разумеется, это платная работа — не очень мало, чтобы не обидеть ее и не лишить энтузиазма, и совсем не много, потому что много это не стоит, и она должна такое понимать.

Он не услышал ни единого бранного слова из тех, что обрушились на него за пропущенный обед и ужин: поел, прошел к себе и дочитал роман до конца. Его спросили, откуда книга. Он ответил, что нашел.

Антон заглянул в холодильник, чтобы проверить, есть ли еще пирожные и мороженое, которые он заказывал специально для Галины. Он сам терпеть не мог сладкое. Все есть: чизкейк и наполеон. Из мороженого она больше всего любит «Мадагаскарскую ваниль» и «Соленую карамель». Антон задумался. А почему, собственно, для него имеет значение, что она любит больше всего на десерт? Она бы молча съела все, что дадут. Не прокралась ли в эти чисто деловые отношения коварная человеческая привязанность? Конечно нет. Это просто невозможно. Они работают вместе больше восьми лет, а он знает о Николаевой только то, что ей сейчас сорок лет. Понятия не имеет и никогда не спрашивал, почему она живет одна в какой-то конуре в Подмосковье, почему вечно голодная при вполне приличной зарплате и его регулярных выплатах за особые услуги. Это совершенно не его проблемы, ему даже противно об этом думать. Пусть приходит из ниоткуда и туда же уходит в точно отведенные часы и минуты. Но одну постыдную тайну Галины Антон, конечно, давно открыл и рассмотрел. Он очень надеется, что об этом больше никто в офисе не узнает. Если что-то заметят, он сумеет ее прикрыть. Но, возможно, именно эта маленькая уродливая тайна будит в нем что-то похожее на жалость и сочувствие. А от таких эмоций до привязанности, пусть самой крохотной, — рукой подать. Или даже до условного родства. У каждого свое увечье. И не всякий горб заметен со стороны.

Шло время, а мальчик вновь и вновь перечитывал книгу. В школу он больше не ходил.

Вечерами, когда Жюль утомленно засыпал, мать брала затрепанный том в гостиную и вместе с мужем принималась его разглядывать.

В дверь позвонили. Галя озабоченно сняла мокрую куртку и аккуратно стряхнула ее за порогом квартиры. Она была в той же одежде, что и на работе: серый свитер и черные джинсы. Она приходила на работу в этом и вчера, и три дня назад. Перед серым свитером был голубой. Галина постоянно куда-то перемещается по вечерам и ночам — на метро, автобусах и электричках. Только по делам, с документами, материалами Ковальский отправляет ее на служебных машинах, а в особо важных случаях на своем авто с водителем Степаном. При этом Галя всегда умудряется выглядеть чистоплотной и аккуратной. Антон не находит в своем секретаре, очень личном по ночам, ничего особо привлекательного ни с эстетической, ни с мужской точки зрения. Но это для него второй вопрос. Первый и главный состоит в том, что он без секунды колебания выставлял за дверь женщин куда более эффектных и ухоженных, чем Галя, за глупую и неуместную фразу, дурацкий смешок, отвратительную гримасу или самый слабый запах пота. Галя была для Антона олицетворением необходимости, уместности и приемлемости именно для него одного. Такое сочетание можно больше не встретить, он это понимает и ценит. Галя, конечно, не знает, что он уже присмотрел небольшую, недорогую, но удобную квартиру неподалеку. Это для нее. Для неутомимой и безотказной рабочей лошадки, которая заслужила право на свой уголок в стороне от безумного переплетения дорог, по которым она мчится без остановки, без устали и, похоже, без смысла, лишь по инерции. Потому что никто еще ей не приказал: отдохни.

Как-то раз они заметили, что Жюль начал подчеркивать карандашом определенные предложения.

Типа: \"Губы краснели свежевыпитой кровью, ручеек ее стекал по подбородку и марал белизну савана\".

Антон проводил до двери Галину ровно через час. Это никогда не бывает ни на минуту дольше.

Или: \"Когда показались сгустки крови, он прижал мое лицо к ране на груди...\"

Он был спокоен и задумчив. Пора расставаться со своей тихой, никому не видимой и такой полной ночью. Она дала ему все, что он хотел. Хорошо бы еще приманить к себе сон на пару часов. А дальше — утро, которое надо встретить во всеоружии защищенности и готовности к нападению. Утро — самый преданный враг. Утро — всегда угроза, вероятность катастрофы. Утро Антона — это до сих пор, с несчастного детства калеки — тайная, никем и ничем так и не убитая надежда на то, что сбудется смутное желание, для которого он даже не ищет слов. Что-то, чего ни одна ночь ему не дала, как бы он ни убеждал себя в обратном. Если бы Ковальский пользовался самыми банальными штампами, он назвал бы это надеждой на чудо. Но он презирает штампы. А банальности, в том числе и чудеса, шарахаются от него как от чумы.

Увидев это, мать выкинула книгу в мусорный бак.

Уже заглядывал в окна рассвет, уже Антон благодарил улетающую, ласковую ночь за то, что его постоянно взвинченный разум окутывает нежное покрывало сна… И тут зазвонил телефон.

Когда утром Жюль не обнаружил книги на обычном месте, он страшно заорал и примялся выкручивать матери руку до тех пор, пока она не показала место, куда ее выкинула.

— Антон Казимирович? — проговорил знакомый женский голос, как будто по его телефону мог ответить кто-то другой. — Это говорит Даша Смирнова. Даже не знаю, как объяснить свой звонок в такое время. Просто… Короче, только вы сейчас и пришли мне на ум. В общем, я немного в беде и не знаю, что делать.

Затем побежал в подвал и рыл мусор до тех пор, пока не обнаружил заветную вещь.

— Мне кажется, что ты на улице?

Отправившись в парк и так и не отмыв руки от яичного желтка и опивков кофе, он сел на скамью и принялся перечитывать текст.

— Нет, не кажется.

В течении месяца он читал его и в конце концов выучил наизусть. После чего выкинул книгу и только вспоминал о ней.

— Тогда не нужно больше ничего говорить. Останови такси и приезжай. Адрес сброшу, встречу у подъезда. С таксистом расплачусь.

Из школы стали приносить записки об отсутствии Жюля на занятиях. Мать страшно рассердилась. Тогда Жюль решил на время вернуться.

— Да у меня есть деньги… Вроде. Даже не знаю, как…

Ему хотелось написать сочинение.

— Как благодарить? Вот этого категорически не надо ни сейчас, ни потом. А то не приму. Шутка. Выхожу через пятнадцать минут и жду.

И однажды он его написал. Прямо на уроке. Когда ученики закончили сочинять, учительница спросила: не хотел бы кто-нибудь прочитать свое произведение перед классом.

— Но я могу не очень быстро. Даже не совсем понимаю, где я.

Жюль поднял руку.

— Это не важно. Я жду. Перезвони только в том случае, если мне лучше приехать за тобой. Скажу сразу: тут нет никаких проблем. Я практически не сплю по ночам. А ты еще успеешь отдохнуть перед работой.

Учительница была удивлена: она вывела его к доске. Жюль очень волновался. Лист бумаги дрожал в руках. Учительница улыбнулась.

Даша вышла из такси минут через сорок. Антон подошел к машине, расплатился с водителем. Постарался ободряюще улыбнуться девушке, которую даже качнуло от ветра, усталости и пережитого потрясения. Даша не ответила на улыбку. Только посмотрела затравленно и горестно трагическими глазами, как будто они встретились на месте ее казни. Он вышел ее спасти, а она не решила, хочет ли спасаться.

- \"Моя мечта. Сочинение Жюля Дракулы\". Улыбка увяла.

В квартире Даша сняла насквозь промокший плащ, и они оба увидели, что ее серые брюки и синяя водолазка тоже мокрые, хоть выжимай.

- \"Когда я вырасту, то стану вампиром\". Губы учительницы скривились. Глаза широко распахнулись и едва не вылезли из орбит.

— Забавно, — произнес Антон, — ты как будто вплавь сюда добиралась. А на улице сильный ветер, так и до пневмонии недалеко. Делаем так: я сейчас налью горячую ванну, добавлю туда хорошие вещи — расслабляющую пену, целебную соль. Повешу чистые полотенца и банный халат: он мой, но только из прачечной. Ты там грейся, оттаивай, а я пока что-то поставлю на стол. На улице мне показалось, что ты упадешь от слабости, усталости и какой-то тяжести.

- \"Я хочу жить вечно, никому ничего не прощать и всех девчонок сделать вампиршами. Хочу дышать смертью\".

- Жюль!

Антон достал бутылку своего лучшего красного вина, блюдо с ломтиками копченого лобстера и вазу с кубиками фруктов и ягодами: ананас, арбуз, дыня, клубника и вишня. Марио самое простое блюдо доводит до внешнего совершенства.

- \"Хочу, чтобы мое вонючее дыхание вобрало в себя запах мертвой земли, склепов и гробов\".

Даша вышла из ванной в большом пушистом белом халате. По-прежнему удрученная, но личико порозовело, волосы вымыты. Села за стол, посмотрела, попыталась улыбнуться:

Учительницу передернуло. Руки мелко затряслись: она не могла поверить собственным ушам. Взглянула на детей: мальчишки хихикали.

— Прямо восторг какой-то. Но я вряд ли смогу что-то проглотить.

Девочки не смеялись.

— Не сможешь, — никто тебя не станет заставлять. А вот вина выпей. Это то, что доктор прописал.

- \"Хочу быть холодным, с гнилой плотью и чтобы в моих жилах текла украденная кровь\".

Даша медленно выпила бокал бордового лучистого напитка с удивительным вкусом и запахом. Замерла на время, ощущая, как победное, мягкое и ласковое тепло пытается не только растопить обледеневшее сердце, но и расплавить острые иглы в нем. То были орудия чужой ненависти, презрения и дикой враждебности. Все попадало точно в цель и вновь бросало Дашу в ее жалкую унизительную беспомощность, с которой ей жить теперь всегда. Но дышать стало явно легче, и Даша кивнула, когда Антон налил ей еще вина в бокал. Получилось даже съесть всего по кусочку, похвалить.

- Пожалуй, ххрррр... - Учительница мощно прочистила горло. Достаточно.

— Я приготовил тебе постель в комнате для гостей. Даже грелку положил, — сказал Антон. — В тумбочке рядом с кроватью есть легкие успокоительные препараты. Посмотри, может, захочешь выпить. Работу не проспишь, я разбужу. Но есть и вариант — остаться спать сколько получится, а потом приехать. Я могу сказать Юлии, что ты мне позвонила. Причину придумаем.

Жюль принялся говорить громче и торопливее.

— Она не поймет, почему вам, Антон Казимирович… И нет, я поеду к десяти.

- \"Хочу вонзать свои белые зубы в беззащитные шеи жертв. Хочу, чтобы они...\"

— Даша, тебе сейчас, в моем халате, не трудно будет перейти на «ты» и «просто Антон»?

- Жюль, на место - сию секунду!

Даша подумала, как ученица на уроке, и серьезно ответила:

- \"Хочу, чтобы они словно бритва вспарывали

— Антон — не трудно. А вот «ты»… Наверное, не получится.

плоть и вены\", - в отчаянии прокричал мальчик.

— Ничего страшного. Так было бы проще общаться, но, конечно, без усилия. Может, со временем.

Учительница вскочила: детей трясло. Больше никто не хихикал.

— Может… Антон, я думаю, нужно объяснить… А то как-то дико получается: нагрянула среди ночи, мылась, ела, пила, а в чем дело, не сказала.

- \"И чтобы потом теплая кровь потоком устремлялась мне в глотку...\"

— Мне это не нужно совершенно. Речь о твоей личной жизни, твоих проблемах. Разве что я смогу помочь… Я бы, наверное, смог, если бы ты приняла помощь. Не исключаю, что тебе станет легче уже от того, что ты чем-то поделишься.

Учительница схватила его за руку и поволокла упирающегося, царапающегося, вопящего Жюля к директору.

- Это моя мечта! Моя цель! Мое искреннее стремление!

— Да, поделюсь, — торопливо согласилась Даша. — Я ушла от мужа. Ушла плохо, после жестокой ссоры. Побродила под ливнем по городу, куда-то забрела. Вдруг стало так страшно и одиноко, что показалось: умру, если не выберусь на какую-то сушу. Вам позвонила не потому, что вы живете один. Просто вы человек, которому можно доверить вот это… То, что сейчас осталось от моей жизни. Не стану уточнять, ладно?

Это было ужасно.

— Разумеется. Может, пройдем в библиотеку и ты выберешь какую-то книгу, чтобы немного отвлечься?

Жюля заперли в комнате. Учительница вызвала родителей. Они разговаривали скорбными голосами.

— Да, попробую. Только вряд ли получится. Я, кажется, ослепла этой ночью.

Люди в квартале обсуждали школьное происшествие. Многие сначала не поверили. Говорили, что это дети все выдумали.

Антон внимательно посмотрел на нее. Последнюю фразу она точно сказала искренне. Все остальная история, конечно, вранье. С мужем, может, и поссорилась. Но было это гораздо раньше, и не могла она забрести пешком от дома туда, где оказалась. Ковальский видел в деле ее домашний адрес. Беда приключилась уже потом, когда она оказалась в очень удаленном от своего дома районе. Антон, расплачиваясь, спросил у таксиста, где он ее подобрал.

Потом пришлось.

Они подумали: каких же тварей мы вырастили, если они способны такое выдумать.

Антон внимательно наблюдает за новой сотрудницей уже больше года. Сначала насмешливо смотрел, как Мих-Мих водил по кабинетам руководства свою очередную подопечную сыкуху прямо из универа, без дня опыта. Потом удовольствия ради проследил за взглядами мужчин-сотрудников: у этих козлов, кажется, слюна капает не только изо ртов, но из глаз тоже. Сам на подопечную Мих-Миха даже не взглянул. У них с Евдокимовым не могут совпадать вкусы: того интересуют лишь две характеристики — возраст и пол. Только в их холдинг он привел не меньше десяти протеже разной внешности и с разным уровнем отсутствия способностей. Наиболее везучие и сообразительные уже удачно вышли замуж и стали домохозяйками или «светскими львицами». Впрочем, одно исключение все же случилось. Юлия Виноградова, заведующая отделом культуры, набралась опыта и стала одним из самых профессиональных журналистов. Она здесь работает лет тринадцать и, что называется, проросла в дело и коллектив. В Виноградовой есть что-то маниакальное, потому и вцепилась корнями слишком глубоко, увязла до краев существования. В ее облике появилось что-то трагическое и грозовое. И, как всем теперь известно, причина у нее есть. Еще какая.

После инцидента люди стали избегать Жюля.

По части женской привлекательности на вкус Ковальского Юля — на большого любителя. Мих-Мих сейчас ей едва кивает при встрече. Но Дашу попросил устроить именно к Юлии. Похоже, его заботят и рабочие успехи нового объекта внимания. У Виноградовой есть чему поучиться. Если хватает извилин. Но это вряд ли.

Они сторонились, давая ему пройти, чтобы он не дай Бог их не задел, или не посмотрел в их сторону. Когда мальчик проходил по улице, матери загоняли детей по домам. О Жюле слагали небылицы.

Записки из школы продолжали приходить.

А через неделю Ковальский получил первый материал Даши Смирновой, прочитал и вызвал ее в кабинет. У него было несколько конкретных замечаний, они имели главным образом воспитательный смысл: новый сотрудник должен считать его мнение самым авторитетным и решающим. Но это во-вторых. Во-первых, новенькая не просто способная, это сильный, уверенный автор. Это уже интересно.

Жюль заявил матери, что туда он не вернется. Что это решено окончательно и бесповоротно.

Когда к Жюлю пришел надзиратель, мальчик убежал через окно по крышам.

Она вошла, он взглянул… И все замечания вылетели из головы. Она же красавица, эта Даша. Это очевидно в тревожной степени. Такая женщина может быть только опасностью. Для окружающих и для себя. Он вскоре убедился, что прав. А тогда, в кабинете, только и сказал:

Пролетел год.

— Отличный текст. Очень хорошо — есть мысль, вывод и эмоциональность без соплей. Я хотел кое-что поправить, но не стал. Решил не вторгаться в границы еще незнакомой мне индивидуальности. Но подумаю о серьезной теме для тебя.

Жюль, что-то разыскивая, бродил по улицам. Он сам точно не знал, что именно ищет: в проулках, мусорных баках, на автостоянках, на востоке, западе,севере и юге.

Так что Даша — далеко не наивная дурочка, которая станет переживать как великую трагедию ссору с мужем. И это тоже вранье, хотя ссора наверняка была. Антон видел ее Петю, когда тот однажды приехал за женой. Как говорится, обычный парень. А если точнее, выглядит как лакей номер пять при королеве. Да еще и характер, похоже, хреновый. Они прошли мимо: муж что-то раздраженно бубнил под нос и выглядел надутым.

Но не находил.

Даша повернулась, показала две книжки:

Спал он мало. Ни с кем не разговаривал. Его взгляд всегда был устремлен в землю. Придуманные слова Жюль позабыл.

— Это не читала. Возьму на всякий случай. Пусть полежат рядом. Читать, конечно, не смогу. Я названия просматривала по нескольку раз, чтобы понять слова. Обычные и короткие слова. Нужно срочно поспать, а то Юля меня прикончит: у меня лежит неправленый и невычитанный материал автора, который идет в номер.

А потом он зашел в зоопарк.

Электрический разряд прошил тело мальчика насквозь, когда он увидел летучую мышь-вампира.

Ее руки под широкими рукавами халата казались тонкими, слабыми и почти детскими. Из выреза была видна полной и прекрасной формы грудь. Нервы Ковальского напряглись до предела, какого он не испытывал никогда. И они взорвались в ослепительный миг. Весь мир погас, а в последнем ярком луче осталась лишь женщина — надежда. Та самая, которая давала себя знать лишь слабым просветом и шепотом тьмы всю жизнь, с изувеченного младенчества. Та самая, сладко терзавшая его в последние месяцы мелодия, которая родилась только этой ночью. Та невыразимая потребность в совершенстве, из которой и родилась его жизнеспособность. Вера в то, что это сбудется где-то и когда-то. Только она и возвышала его презрение к примитивному и уродливому миру, не давала превратиться в увечного и злобного изгоя, отвергаемого самой жизнью.

Глаза широко раскрылись, а бесцветные зубы тускло блеснули.

Антон сам не заметил, как оказался рядом с Дашей. И он ничего не говорил, он только слышал свой голос, который вырвался из взорвавшейся груди.

Жюль стал постоянным посетителем зоопарка. Он приходил смотреть на летучую мышь. Разговаривал с ней, называл Графом. Потому что чувствовал: это - человек, оборотень

— Ты даже не представляешь сама, какая ты прелесть, какое счастье и блаженство… Я хочу тебя, как зверь…

Его настиг новый виток культурного развития.

Тут-то свет и умер. Они вдвоем убили его. Остались только стены постылого холостяцкого жилища и вспышка страха в чудесных глазах нежной и хрупкой женщины, которая сжалась как от смертельной опасности. А он даже не дотронулся до нее.

Он украл в библиотеке еще одну книгу. О жизни животных.

— Боже, — произнес Антон после мучительной паузы. — Я, кажется, испугал тебя как кретин. Просто выпил больше, чем обычно. Перед твоим звонком от меня ушла моя подруга. Мы с ней немного увлеклись. Иди спать, девочка. Я разбужу тебя в половине десятого. Я и сам уже начинаю видеть сны.

Нашел описание летучей мыши-вампира. Вырвал страницу, а книгу выбросил.

Выучил нужное наизусть.

Даша в своей комнате накрылась одеялом с головой. Какая чудовищная ночь. Сначала ее топили в горящей смоле. Потом она умудрилась так страшно ранить единственного человека, который попытался ее спасти. Она все прочитала в глазах Антона. Он понял ее идиотский испуг как отвращение. На самом деле она просто не ожидала очередного потрясения. Испугалась самого факта, что возникла еще одна тяжелая ситуация, для которой нет никаких сил. Она бы маму родную сейчас не смогла обнять и не нашла бы нужных слов. А сложный, проницательный и такой гордый Ковальский никогда не примет объяснений и, конечно, не простит. Не забудет, что показал ей свою слабость.

Теперь Жюль точно знал, как именно вампир ранит животных, как лакает кровь, словно котенок сливки. Как ходит на костяных отростках сложенных крыльев и скрюченных ножках, словно черный волосатый паук. Почему вампир ничего не ест, а питается только кровью.

Ковальский не пошел в свою спальню: там его удобная кровать уже превратилась в ложе пыток. Он пометался немного по квартире, затем закрылся в самом дальнем от комнаты гостей помещении — гардеробной. Там, среди стеллажей и вешалок с одеждой он опустился на пол.

Месяц за месяцем Жюль разговаривал с летучей мышью. Это стало смыслом его существования. Одного предела мечтаний он достиг.

Там до созревшего утра жалобно скулил изувеченный малыш. Там свирепо, грозно и отчаянно рычал и ревел на пределе боли смертельно раненный лев.

Как-то раз Жюль заметил, что самый низ проволочной сетки ослаблен.

К моменту приезда водителя Антон был собран, спокоен, как всегда, только бледнее, чем обычно. Перед выходом он набрал номер Даши и сразу отключился. Вслед послал сообщение: «Если проснулась, можешь собираться на работу. Если хочешь спать, делай это. Я все решу. Еда в холодильнике, деньги на такси у зеркала в прихожей. Спасибо за компанию, царица ночи».

Его черные глаза осматривали по клетке. Никто не смотрел в эту сторону. День был пасмурный. Посетителей почти не было. Жюль подергал за проволоку.

Она слегка отошла.

Глава 2

Тут он увидел, как из обезьянника вышел служитель. Жюль отдернул руку и отправился восвояси, насвистывая только что придуманнный мотивчик.

Поздно по ночам он босым проход спальни родителей, прислушивался к храпу матери и бормотанию отца, надевал ботинки и бежал в зоопарк.

В паутине дня

Всякий раз, когда сторож уходил к себе, Жюль пробирался к клетке с летучей мышью и все больше и больше ослаблял проволоку сетки.

День — это неотвратимая суета. Она часто раздражающая, иногда оскорбляющая личность, чья суть — творчество. Творчество мысли, озарений. Творчество борьбы и покоя. Творчество ненависти, презрения и любви. Но только суета — пропуск на поле под названием «деятельность». Только суета дает возможность примкнуть к толпе, которая пытается что-то общее создать, чтобы уничтожить, иногда вместе с собой. За суету платят, и это бывает унизительнее, чем нищета.

Заканчивая, он незаметно ставил кольцо на место и шел домой. Разрыва никто не замечал.

Суета — это прекрасно. Она сама по себе способна стать содержанием бытия и спасением от всего, что ею не является.

Он приходил к Графу каждый день, говорил, что непременно научится ползать вниз головой и скоро его освободит.

Антон Ковальский без особых усилий создал для себя систему, в которой он — активный участник любой рабочей ситуации и он же — рефери с правом осудить или оправдать. Его позиция объективна, безупречна и потому недосягаема для критики или недовольства.

И они будут пить девичью кровь. Bместе.

Однажды Жюль высвободил кусок и вполз в клетку к Графу.

Этим утром ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы выбраться из машины у офиса и пройти в свой кабинет. До последней минуты его соблазняла мысль — придумать какое-то важное дело и уехать в глухой угол типа той хибары в Подмосковье, которую он умудрился когда-то купить на свой первый гонорар и сохранил за собой до сих пор как раритет стоика. Есть заманчивые варианты душевного спасения и бегства, такие совершенные в своей простоте. Вместе с желтыми листьями в интернет залетела именно такая завершенная идея:

Было совсем темно.



«Осень, в небе тучки,
Солнца по чуть-чуть.
Хочется на ручки,
Водки и уснуть. —
@Дворник дядя Федор».



На коленях мальчик подобрался к маленькому деревянному домику. Прислушался, надеясь уловить мышиный писк.

Все гениальное просто, все обыденное, поверхностное норовит выпить твои силы и завязать нервы узлом. Но Антон, конечно, вовремя вошел в свой кабинет. Первые звонки, первые бумаги, первое короткое совещание дня… Были даже моменты, когда он на ходу успевал подумать, что паутина суеты бывает сотканной из канатов спасения.

Сунул руку в проем, нашептывая свои обычные слова.

…В дверь, как всегда робко, заглянула Галина.

А когда почувствовал иголочный укол, то чуть не подпрыгнул.

— Антон Казимирович, можно? Я не по работе. У меня другое.

С неописуемым наслаждением Жюль вытащил из клетки трепыхающегося мохнатого зверька.

— Это горит?

Затем выбрался из клетки и побежал из зоопарка - вдоль пустынных улиц.

— В общем, да.

Наступало утро. Небеса окрасились серый цвет. Домой идти было нельзя. Следовало найти убежище.

— Заходи.

Он крепко прижал к груди лижущего палец вампира и перебрался через ограду во внутренний дворик своего квартала.

Галя села по обыкновению на краешек стула рядом с его столом:

Зашел в полуразвалившуюся хижину. В ней было темно и сыро. Воняло. Жюль запер дверь, сунул палку в металлические обода и проверил, нет ли где-нибудь просвета, чтобы мышь не смогла улететь. Просвета не было.

— Антон, ты в курсе, что Валя Полунина из критики уходит в отпуск?

И тогда он выпустил вампира. Мышь пролетела в угол хижины, зацепилась когтями за притолоку и замерла.

— Да, конечно. И?