— Ладно, — сказал Чичко, вдруг потеряв всякий акцент. — Ладно, я расскажу. Но учтите: «Книжный» и «Пассаж» я не трогал. Что я, сам себе враг? И не вешайте на меня что попало…
* * *
Когда они с нарядом нагрянули на квартиру Поэта, там оказалось пусто и вымерше. Будто никто в ней и не жил. Дантес догадался послать ребят за списками жильцов — и в списках фамилия Поэта не значилась. Валентин был уверен, что, вернувшись в Отдел, не найдет его и в своей базе.
— Стерли, — озадаченно сказал Шульц и почесал лоб ластиком.
— Хорошо бы, если б только из списков… А не насовсем?
Скорее всего, впрочем, Поэт стерся сам — это надежный способ исчезнуть.
— А ты уверен, что показаниям Чичко можно верить?
— Я верю своему здравому смыслу, — сказал Дантес. — Скорее всего, так и было. Это Поэт подсказал идею Цитатнику. А потом они задумали игру. Видно, Поэт поздно сообразил, что заигрался. Он мне дал адрес на Радищева. Хотел навести меня на Чичко… и хотел, чтоб Коллегия это видела. А еще он ходил на курсы молодых авторов вместе с Коваленко.
Шульц покачал головой:
— Зачем ему это?
— Из-за денег. Вирши у него в последнее время не шли, зато в казино он, похоже, был завсегдатаем.
Кто бы ни подчищал следы за Поэтом, сделал он это профессионально: к вечеру его уже не помнил ни старичок, торговавший «венками для бабушки», ни соратники по кружку символистов.
— Надо подать в розыск в Интеркор, хотя вряд ли это что-то даст…
— Теперь только если надавить на Цитатника, — вздохнул Шульц. — Но даже с Чичко у нас на него мало что есть.
Темнело. В КОР заканчивался очередной рабочий день. Дантес с Шульцем вернулись в Отдел, где составили отчет и нашли в архиве учебник Розенталя для Чичко.
— Очередные разборки, — потянулся Шульц. — Даже скучно как-то.
— «Разборки»! Смотри, оштрафую за жаргон…
На сем Шульц ушел домой — завтра снова надо было в ФМС. Дантес остался еще ненадолго в кабинете. Опустил шторы, выключил кофеварку. Что-то не давало ему покоя.
Он взял со стола оставленный Шульцем «Процесс», полистал. Там все так же не было содержания.
«Что он Гекубе, что она ему?» — Его не оставляла фраза, сказанная Цитатником.
Что он Гекубе?
* * *
— А, ты нашел мою книгу, — раздался за спиной спокойный голос. — Я, веришь ли, забыл…
Шульц потянулся за томиком, но Дантес отвел руку:
— Все равно ее теперь невозможно читать. Хотя… некоторым книгам это только на пользу, не правда ли?
— Очень может быть, — ответил Шульц равнодушно.
— Знаешь, любопытно, — начал Валентин. — Я поискал в базе Александрийского — и нашел списки семинаров молодых авторов. Оказывается, что Поэт их тоже посещал.
— Что и требовалось доказать.
— А еще я нашел имя корректора, которого Отдел посылал присматривать за этой братией. Догадываешься, чье имя?
Шульц вытянул ручку из стакана, служащего канцелярским прибором, и стал постукивать ею по зубам.
— Положи это, Шульц, — сказал Дантес. В кабинете сделалось тихо. Шульц перестал постукивать.
— Положи перо. Я не шучу.
Медленно-медленно Шульц отвел руку и разжал пальцы.
— Сядь, — сказал ему Дантес. Шульц послушно сел и поглядел на напарника с каким-то веселым интересом:
— Что, думаешь, списался Шульц, стал грошовым графоманом?
— Я слишком хорошо тебя знаю. За деньги ты бы не продался. — Дантес наугад раскрыл книгу, сунул другу под нос. — Все, что ты делал, — ты делал исключительно из-за этого. Но чем тебе сдался несчастный текст, Шульц? Чем тебе сдался «Книжный мир»? Ведь Чичко его не трогал, зону там устроил ты.
— Валь, а тебе не приходило в голову, что мы занимаемся ерундой? Копаемся в буковках… Ну оштрафовал ты сегодня парикмахершу, а она завтра снова будет ходить в мага́зин и стричь ножница́ми. Ну убрал там кто-то точку из заглавия — так ведь дело не в точке. Дело в содержании. Чтобы те, кто пишет, несли за это ответственность.
— Ну… что же ты в редакторы не подался? Тебя бы взяли.
— В редакторы? — недобро хмыкнул Шульц. — Без российского гражданства? А потом… Первый отдел не этим занимается. Я же тебе не про дело «Майн кампф»… Я про те книжки, которые, с точки зрения редакторов, безвредны. Которые могут быть совершенным абсурдом, однако их авторы не задумываются, что меняют картину мира… что должны отвечать. Иные задумываются, но ведь все равно пишут! Тот же Йейтс! «Шан ван Вогт» — и сразу после этого Дублинское восстание! Так ведь никто и не догадался проверить! Хотя Йейтс сам написал практически чистосердечное признание! Разве, не будь такой книги, — он обвиняюще ткнул пальцем в «Процесс», — бюрократия дошла бы до такой степени абсурда?
— Гарик. — Валентину становилось не по себе. — Но ведь литература — это всего лишь отражение действительности.
— Да? Кто такое сказал? А не наоборот? Все убийства, войны, кровь-любовь… мы повторяем это все, оттого что оно написано! Оттого что «нужные книги в детстве читали» — давай, оштрафуй меня за цитирование! А если б не читали — так, может, и жили бы спокойнее.
— Они ведь наверняка предлагали тебе помочь с паспортом, — тихо сказал Дантес.
— Да при чем здесь паспорт, — устало проговорил его напарник. — Мы не с тем боремся, Валь, и не в тех масштабах!
— Вот теперь, Гарик, — произнес Дантес, глядя в горящие лихорадочным пламенем голубые глаза, — ты меня пугаешь.
Шульц пожал плечами.
— Как они на тебя вышли?
— Это я на них вышел, — усмехнулся тот. — Встретил Поэта в ФМС, как раз в тот момент, когда я был готов все на свете переписать. Он предложил помощь — как ты верно догадался. И, естественно, попросил кое-что в ответ. Тогда я и узнал, что он работает на Коваленко. У меня получилось войти к нему в доверие. Это я напомнил ему о Чичко… И идея с «Узницей» тоже была моя. Цитатнику не понравилось, что Резник перехватил у него место, но тогда они хотели лишь пошутить. «Пассаж» придумали они — как месть за игорный дом.
— И на подследственного у Скворцова ты надавил?
— Я, я… Я знал, что Поэт испугается и в худшем случае исчезнет один, а в лучшем — вместе с Чичко… Впрочем, — спохватился вдруг Шульц, — все хорошо, что хорошо кончается. Ты все равно ничего не докажешь.
— Докажу, — пообещал Дантес.
— О нет, — взмолился Шульц, увидев, как Валентин достает из-за пазухи микрофон. — Только не этот трюк!.. Он даже не клише — просто махровый штамп.
— Про штампы ты с коллегами разговаривать будешь. — Дантес выключил микрофон. — На нарах.
* * *
И все-таки…
Дантес смотрел на то, как Шульца обыскивают — чтоб не осталось ни малейшего клочка бумаги, ни кусочка грифеля. Ему трудно было свыкнуться с мыслью, что друг теперь — стиратель. Как известно, кто может стереть, тот может и написать.
И все-таки…
Разве сам он никогда не думал так же, как Гарик? Не считал, что мир станет лучше вовсе без авторов с их Коллегией и страстью писать чужие судьбы?
Валентин подошел к бывшему напарнику, попрощаться.
— Дешевый ты графоман. — Он ухватил его запястье и сильно сжал. Затем повернулся и пошел прочь. Он надеялся, что Шульцу достанет ума не потерять сунутый в рукав огрызок карандаша.
Что ж, если сумеет…
…то, пожалуй, у Дантеса скоро будет свой человек среди авторов.
Дмитрий Ферштейн. Позиция гражданина Климова по смертной казни
С утренней почтой Климову пришли три письма по работе (одно связанное с госконтрактом, остальные два — мелочевка), ворох уведомлений с форумов и новостные рассылки.
Главным известием, конечно, была казнь Уфимцева, назначенная на двенадцать часов дня. Страницы новостных порталов украсились последней фотографией убийцы, которого тюремный парикмахер уже лишил знаменитой рыжей шевелюры. Приводили список жертв (тридцать одно имя) с подробностями каждого преступления. Крупнейшие сайты вели хронику приготовлений к казни. Сейчас верхняя строчка гласила: «9.49. Приговоренный Уфимцев в последний раз завтракает».
Лидер Прогрессивной партии Абросимов опубликовал обращение из пяти пунктов. Оно осуждало и смертную казнь как таковую, и назначенный способ ее осуществления, и решение о трансляции казни в прямом эфире по телевидению, и приказ наградить следователя, который вел дело, чашей, изготовленной из черепа маньяка. Текст был вполне ожидаемый, не обошлось и без любимого абросимовского выражения «печенежская дикость».
Длившиеся уже месяц дискуссии о высшей мере, хоть, казалось, все уже было сказано и пересказано, вспыхнули с новой силой.
Климов любил выражать свое мнение и не упускал случая это сделать. Вот и сейчас он стал выстукивать: «Еще один довод против смертной казни — губительное влияние на психику исполнителей…» — И тут ему захотелось курить. Он потянулся к пачке и вспомнил, что сигареты кончились вчера. Оставив комментарий недописанным, Климов вышел к ларьку.
Возвращаясь, во дворе он встретил соседа снизу, Тыркина. Тыркин был коренастый мужичок лет сорока с морщинистым лицом и недобрым взглядом. Он собирался куда-то ехать и отпирал машину. Пришлось поздороваться.
«Вот уж кто точно за смертную казнь, — подумал Климов. — У них, в органах, впрочем, все — ее сторонники».
Воскресное настроение от этой встречи поугасло. Климов недолюбливал Тыркина: вечно казалось, что у того руки не мыты, хоть Климов и понимал, что это игра воображения.
Докурив, Климов обнаружил, что спорить как-то расхотелось. Он стер комментарий, опять проверил почту, посмотрел хронику («Уфимцева повели записывать последнее слово») и пошел в мастерскую работать. Курьер с материалом для нового, серьезного, заказа придет только вечером, ближе к пяти, и покамест Климову заниматься было почти нечем — так, мелкими доделками.
Работа не требовала большой концентрации, так что время от времени Климов прокручивал в голове возможные реплики в разговорах о смертной казни. Центральным пунктом его позиции было: «Преступность снижается не от жестокости, а от неотвратимости наказания, следовательно, смертная казнь не нужна. Значит, из гуманных соображений применять ее не следует. Тем, кто считает пожизненное заключение слишком мягкой карой, надо ответить, что смысл наказания не в мести, а в изоляции и устрашении. Экономический аргумент несостоятелен, потому что к смертной казни приговаривается небольшое количество преступников, и их пожизненное содержание в тюрьме для казны нечувствительно. Узаконенное убийство и мучение людей развращает общество. Существование занятия палача, профессионального убийцы и истязателя, получающего за это деньги, неприемлемо…»
Он мельком глянул на часы — было 12.07. Экзекуция уже началась. Разумеется, смотреть Климов не пошел из принципа. Он с негодованием подумал, сколько зевак сейчас устроилось перед экранами. Люди, конечно, свиньи, но телевизионщики свиньи еще большие…
Когда Климов снова вылез в Сеть, было уже 14.32. Казнь полчаса как завершилась; обитатели Интернета обменивались впечатлениями. «Одинаково не понимаю и довольных увиденным, и возмущенных им, — черкнул он в микроблог. — Цивилизованный человек не станет смотреть убийство». Тут Климов увидел сообщение: «По первому каналу сейчас интервью с палачом», — и потянулся за пультом.
Палач давал интервью в черной маске-шапочке с прорезями для глаз, рта и носа, однако уже в цивильной одежде: в желтой футболке и джинсах.
— …не сидим без работы. Высшую меру наказания действительно приходится исполнять очень редко, особенно по первому разряду, как сегодня. Но рядовая наша работа — розги, клеймение, отрубание пальцев — этим мы занимаемся каждый рабочий день.
Палач говорил, как говорит любой государственный служащий, не привыкший к телекамере, — с запинками, забывая заготовленные слова и восполняя это натужным апломбом. Голос, намеренно искаженный компьютером, звучал гнусаво и невнятно.
— Какими качествами должен обладать человек, чтобы стать экзекутором? Надо ли получать специальное образование?
— В первую очередь требуется физическая сила и моральная закалка. Высшего образования для нашей работы не нужно, но специальное образование очень серьезное. Экзекутор должен хорошо знать психологию, анатомию, фармакологию. Мы постоянно проходим курсы повышения квалификации. Экзекутор должен быть настоящим профессионалом!
— Сама работа, наверное, тяжела не только физически, но и душевно…
— Да, это так. Но у нас есть служба психологической помощи, каждую неделю мы все проходим осмотр психолога. Кроме того, после исполнения высшей меры экзекутору полагается внеочередной отпуск. Да, конечно, работа наша тяжела и порой неблагодарна. Но кто-то должен ее делать!
— Насчет последнего могут быть разные мнения. Многие считают смертную казнь, особенно казнь с применением пыток, слишком жестоким наказанием, говорят, что это негуманно…
— Так говорят люди, которые совершенно оторваны от жизни. Но вы сами-то знаете, что за человек был приговоренный? Вы видели фотографии, видели все, что он сделал? Такие люди… они не люди, они хуже диких зверей. Пусть эти чистоплюи спросят родственников жертв, может ли какое-то наказание быть слишком жестоким!
Интервью закончилось, и пошла реклама. Климов выключил телевизор. Отчего-то больше всего его задел пассаж про «настоящего профессионала». Такими словами Климов привык характеризовать самого себя. Кроме того, его работа тоже не требовала высшего образования. Получалось, что они с палачом как бы стоят на одной полке, и это Климову не нравилось.
Он еще немного поспорил в Сети, просто из азарта, потому что все аргументы, собственные и соперников, в таких спорах давно известны и дискуссию можно предсказать на пять шагов вперед. Прошелся по профессиональным форумам. Ответил на наивный вопрос новичка на «Кустарях-одиночках». Поставил на закачку новый альбом «Квантумсатисов». Занялся и более серьезным делом: добавил страницу в давно задуманную статью об истории резьбы по кости.
Зазуммерил домофон. «Кто там?» — «Курьер». Климов впустил его в подъезд и, подождав минуту, отпер входную дверь.
Внизу, на лестничной площадке, курили Тыркин и какой-то его приятель, оба изрядно нагрузившись. Пьяные голоса раздавались на всю лестницу.
— Мощно ты, Паша, сегодня по телику, — говорил приятель. — Про чистоплюев и вообще.
— Ну а чего! — отвечал Тыркин. — Как думаю, так и сказал.
Пожилой бородатый курьер передал Климову бачок и попросил расписаться в накладной. Климову всегда казалось забавным, как накладные на одну-две позиции печатают на листе А4, оставляя пустой бо́льшую его часть.
Распрощавшись с курьером, Климов отнес бак в мастерскую. Переоделся в рабочее и включил вытяжку. Сорвав пломбу и печать, открыл бак и вынул отрубленную голову.
Страшная маска с отрезанным носом и выжженными глазами мало напоминала румяную физиономию, фотографии которой обошли весь мир. В последний раз взглянув на лицо Уфимцева, Климов стал стесывать его острым ножом, чтобы потом, удалив мозг, отправить череп вывариваться.
Ольга Дорофеева. Пятое царство природы
Нажав кнопку «Отбой», Ковач задержал взгляд на телефоне и вздохнул.
Если бы внутри телефона сидел маленький человечек, он, конечно же, сразу бы осознал свою вину и самостоятельно набрал правильный номер, по которому Ковачу предложили бы несколько кандидатур на выбор. Вот так, да — у нас как раз есть три соискателя на эту или подобную должность. Мужчины, МГУ, биофак, опыт работы. И никаких шампиньонов, упаси боже!
Но у японцев давно кончились смышленые человечки, и телефоны теперь выпускались бестолковые. Приходилось все делать самому.
— Кажется, у нас когда-то проходил технолог по компосту, — задумчиво сказала девушка из очередного агентства, выслушав его просьбу. — Но вообще у вас заявка очень сложная, да еще и на два месяца. Найти не успеем, как ваш специалист выздоровеет. Может, вам на биржу труда обратиться? Или аспирант какой захочет подработать?
«Или школьник…» — Сдержанно поблагодарив, Ковач задумался. Биржа труда? С одной стороны, как бы эти любители не заморили его драгоценных шиитаке. А с другой — без специалиста они и сами скоро того…
* * *
— Ну, не знаю. — Инспекторша оторвалась от экрана компьютера. — Такая редкая специальность, мне не попадалась ни разу. Но пару дней назад приходила женщина, вроде бы биолог.
— Вроде бы?
— Документы она потеряла… С Украины приехала, закончила Харьковский университет, не смогла восстановить диплом почему-то. Но записалась биологом, где… ага, вот: миколог, производство посевного… — запнулась, — ми-це-ли-я, технолог производства… Ну что, вызвать ее для интервью?
«Документы потеряла, потеряла кошелек — посадили на горшок. Если она вообще видела это производство, технолог, блин, из Харькова. Два месяца продержаться, два месяца…»
— Будьте добры, — ответил Ковач.
* * *
Женщина оказалась уже немолодой, рыжеволосой, рыхлой, как перезревшая квашня. Больше всего она походила на засидевшуюся в школе учительницу, сонно дефилирующую от одного класса к другому и привычно повторяющую одни и те же темы. Ковач остро подозревал, что так оно и было на самом деле, поэтому не без возмущения пододвинул соискательнице поддон с несколькими бурыми грибочками.
— Lentinula edodes, — она осторожно, даже ласково взяла двумя пальцами невзрачную шляпку, улыбнулась, как старой подруге. — А это — Flammulina, похоже? Ну да, раз у вас производство, то должна быть Flammulina. На опилках выращиваете?
Ковач пожевал губами, подумал, потом встал.
— Пойдемте, покажу.
«Два месяца она продержится».
* * *
Дальше все пошло своим чередом. Биологиня со старомодным именем Леоция воцарилась в лаборатории и принялась холить и лелеять загрустившие было грибочки. Технологический процесс она не просто знала на отлично — она его словно чувствовала кожей. Входя в цех, безошибочно определяла температуру; запуская пальцы в опилки, мурлыкала и регулировала время полива. Драгоценные шиитаке расцветали огромными розовыми кустами, поворачивая ей вслед влюбленные шляпки. Мицелий зрел, контрольные высадки наливались здоровьем. Ковач, хотя и предпочитал дам с маникюром, был доволен и даже подумывал, что неплохо бы иметь двух технологов. Но зарплата, зарплата!.. Даже значительный прирост «поголовья» шиитаке еще одну зарплату не компенсировал бы.
К тому же в личном деле Леоции не все было так гладко, как на производстве. Мало того что она не имела никаких документов, кроме паспорта, так еще наотрез отказывалась говорить о своем трудовом прошлом.
— Может, я на секретном производстве работала, — сонно улыбалась она на расспросы замдиректора. — Не имею права разглашать. Но я ведь вас устраиваю, да? А через месяц ваш технолог вернется, мне все равно уходить. И зачем вам?
— Какие секреты с грибами, — вяло спорил Ковач.
— Не скажите. Генная инженерия, например.
— Грибы-убийцы? — До сих пор он слышал только про помидоры, да и то — в очень малобюджетной комедии. — Солдаты? Мухомор марширует в сторону фронта?
— Такие солдаты будут дороже, чем люди. — Технолог хихикала. — Про модификацию не думали? Например, у грибов не растут волосы, только бахрома. А если добавить человеческий ген…
— А, хватит, Леоция Петровна. Секретное производство выращивало волосатые грибы. Чтоб их чистить было интересней. Лучше признайтесь, что дома по хозяйству сидели, — все мне спокойней будет.
Или на рынке китайскими шмотками торговала. Или мыла подъезды. Или — работала на компанию-конкурента.
И до сих пор работает. Но это предположение было уж совсем никуда и заставляло сердце Ковача биться беспокойно.
* * *
Служба безопасности в компании «Экзотика» занималась исключительно охраной проходной и территории, поэтому с деликатным поручением Ковач решил обратиться к сисадмину Зайцеву. Тот задание понял правильно.
— Пробью по базам, еще могу запрос на Украину направить. Но быстро не будет, придется потрудиться. Где, говорите, она родилась?
— Поселок какой-то в Красноярском крае, — сказал Ковач. — Занесло ее в Харьков. Зайди, я тебе копию паспорта дам.
Энтузиазм Зайцева вызывал у него неприязнь, особенно вкупе с ярким воспоминанием о том, как в компании недавно подвисла клиентская база и тысячи драгоценных шиитаке завяли на отгрузке в ожидании накладных. К Леоции у Ковача таких претензий не было. Правда, работала она недавно, и вот эта неясность, страх этот… Замдиректора неожиданно решил контролировать ее пожестче, чтобы не пропустить возможной диверсии, и на следующее утро в восемь часов уже стоял перед дверью лаборатории.
— Проходите, посмотрите, как я здесь хозяйничаю, — после традиционных приветствий и реверансов Леоция провела его к вешалке с халатами и шапочками. Рядом на стуле стояла коробка с бахилами. — Стерильные условия, а как же. Это же не наша территория, а их. Грибное царство.
— Что? — переспросил Ковач.
— Одно из пяти царств, — объяснила технолог, поправляя голубую шапочку на гладко прилизанных волосах. — Растения, животные, бактерии, вирусы — и грибы.
— Вот что! А я было подумал, — замдиректора усмехнулся, — что царство здесь, в лаборатории. И вы — грибная царица.
— Бросьте, я просто прислуга. Смотрите, какие у меня прекрасные подопечные.
— Вроде раньше не видел этих грибов. По виду шиитаке, но странные.
— Это контрольная высадка. — Не глянув на поддон, Леоция прошла мимо. — Я поливаю их по другой схеме.
— А я подумал…
— Ой, откуда у меня другой мицелий? Конечно, дома была небольшая коллекция, но там условий нет совсем. Хочу, — она вопросительно посмотрела на Ковача, — сюда принести, а то совсем загнутся грибочки.
— Надеюсь, это не те, генномодифицированные? — засмеялся замдиректора. — Для чего этот поддон, такой большой?
— Посажу сюда какого-нибудь красавца, — улыбнулась в ответ Леоция. — Потрогайте, какой компост воздушный.
Ковач осторожно опустил ладонь на черную теплую поверхность. Влажная и податливая, она казалась живой, как шкура большого зверя, дышала, шевелилась под пальцами. Замдиректора погрузил руку в земляную россыпь — и вдруг вскрикнул от неожиданной боли: по пальцу резануло металлическое острие.
— Боже, забыла рыхлитель! — Леоция метнулась в сторону и вернулась с бумажными салфетками. — Давайте руку!
— Не надо промокать, — засопротивлялся Ковач, глядя, как салфетки напитываются кровью. — Надо промыть и обработать, там же компост, инфекция…
— Да нету у меня ничего! — Леоция швырнула красный комок в поддон. — Пойдемте в санчасть.
Кровь остановилась, и ранка, совсем небольшая, почти запеклась, пока они шли. Медсестра, насмешливо хмыкнув, мазнула ее йодом.
* * *
Запрос на Украину был отправлен, наверное, не по Всемирной паутине, а в клювах почтовых гусей, неторопливо шагавших мимо пограничных застав внутри единой когда-то страны. Во всяком случае, ответ на него пришел только через неделю, когда Ковач уже смирился с возможностью промышленного шпионажа, расслабился и перестал бояться. Результаты запроса ввергли его в ступор, а в голове забился бестолковый вопрос: «Что же делать дальше?»
— Но это еще ничего не значит, — обнадежил Зайцев. — Может, она под другой фамилией заканчивала. Потом вышла замуж, поменяла. И имя в документах могло быть другое — Елена, например. А то что это за комсомолка — Леоция?!
— Позвони ей, спроси, — решил Ковач. — Потом еще раз запрос отправишь.
— А смысл? Она же временная.
— Посмотрим.
Новость не давала ему покоя. Через несколько часов он не выдержал и решил навестить засекреченного миколога-технолога. «Заодно предупрежу, чтобы сообщила Зайцеву всю необходимую информацию. И контрольных шиитаке посмотрю», — думал он, направляясь к лаборатории.
— Здравствуйте, проходите, — кивнула гладкой головой Леоция. — Вот халатик…
— Что это за компост? — строго спросил Ковач. — А это что за гриб?
В большом поддоне лежало розовое, крупное, причудливо изогнутое.
— Auricularia, — удивилась Леоция. — Неужели не узнали?
— Такая большая?
— Будет еще больше. Я ее специально выращиваю, подкармливаю. Царевна растет. — Она нежно прикоснулась к мясистому краю, пронизанному красноватыми жилками.
— Вообще-то царь природы — человек, — заметил Ковач.
— Не скажите. — Леоция покачала головой. — Разве что в мире животных, да и то… Думаю, лев, тигр или слон охотно оспорили бы ваше заявление.
— А слон-то почему? Слоны приручаются человеком, подчиняются ему.
— Скорее, соглашаются сотрудничать. Это своеобразный симбиоз. Вообще мне кажется, что будущее — за симбиозом. Только существо, соединившее в себе все пять царств живой природы, сможет стать настоящим царем.
— То есть? — заинтересовался Ковач. — Как это могло бы произойти?
— Я миколог и разбираюсь только в грибах, — пожала плечами Леоция. — Может, человеку достаточно просто захотеть?
— Захотеть? Взять старую булку и сказать: плесень-плесень, стань моим симбионтом? Или съесть? Или… намазаться?
— Думаю, намазаться будет недостаточно, — серьезно ответила биолог. — Наверное, должна быть какая-то стадия перерождения. В прах и из праха. Возрождение новой жизни, как феникс, появляющийся из пепла.
— Хорошо, что это только ваши фантазии. Кстати, Леоция Петровна, что хотел сказать: вам позвонит Зайцев…
* * *
Через несколько дней Ковач встретил Леоцию в торговом центре. Точнее, не встретил, а увидел издалека: биолог стояла за стеклянной витриной у кассы, перед ней красовалась стопка светло-коричневой одежды.
— Вон та? — Марина, дочка Ковача недоверчиво подняла брови, прищурилась. — Она что, «фрогги» покупает? Повезло ее детям!
— Детям? — Ковач попытался вспомнить соответствующую страницу паспорта Леоции, никаких записей там будто бы не было. — У нее вроде нет детей… Может, сама решила помодничать?
— Да ладно! Это молодежная марка! Посмотри на нее — ей джинсы и на нос не налезут. Не, дочке покупает, точно.
— Нету у нее никого. — Ковач представил себе дочку Леоции: пухлую, розовую, но почему-то с темными, как шляпки шиитаке, глазами. — Хотя… кто его знает? Она странная.
— И недешево здесь, — продолжала Марина. — Пап, а давай и мне джинсики купим? Как вон те, «кофе с молоком»?
— Давай, но… попозже. — Встречаться и раскланиваться с технологом ему совершенно не хотелось. Голова и так шла кругом. Клиентская база продолжала сбоить, а Зайцев, мерзавец, с утра не вышел на работу. Появился ближе к вечеру, разговаривать не захотел, сославшись на чрезмерную занятость и на то, что он «сейчас как раз все исправляет».
«Если и завтра отгрузку сорвем, уволю к чертовой матери», — думал Ковач, автоматически протягивая кассиру кредитку. Дочка довольно шуршала пакетами.
* * *
На следующий день его плохие предчувствия не оправдались, но неприятный осадок все равно оставался. К тому же Зайцев опять опоздал. На этот раз Ковач решил поговорить с ним серьезно.
— Как же, исправил! — фыркнула сотрудница. — Опять все вручную набивали. У нас база данных неправильно организована, каждая отгрузка оформляется как новый клиент, а надо…
«Амбициозная молодая девушка, — думал Ковач. — Как же ее зовут?..»
— …говорю, а он: «Потом, все потом. Сейчас, — типа, — надо баблос делать. Поедем, Танька, в Сочи…» Какая я ему «Танька»? У нас отпуск, кстати, в разное время.
«Значит, Татьяна. И на чем Зайцев собрался заработать?» — Слово «баблос» почему-то неприятно напомнило о промышленном шпионаже.
— …со служебного телефона по межгороду, и еще на Украину, за границу. И так долго разговаривал! Ему там, видно, «нет», а он настаивает, расспрашивает. Потом только слушал и поддакивал, с полчаса, наверное. Телефон занял, я… — девушка запнулась, — по делам даже не могла позвонить!
«Беда, — затосковал Ковач. — Надо увольнять, пока не поздно. А где взять другого?»
— …ушел. Не домой, сумка его здесь. Позвонил по внутреннему и говорит: «Привет из Харькова». Потом: «С тебя причитается». Почему-то смеялся: «У меня, — говорит, — зарплата маленькая, а что ты мне хочешь предложить?» И договорился встретиться у ремонтного блока. Больше ничего не слышала, но совершенно точно: базу надо менять. Я раньше работала в ОИТе на комбинате, там несколько тысяч клиентов, и представьте…
* * *
На улице уже темнело. Идти к ремонтному блоку, который на самом деле был большим перестроенным гаражом, почему-то не хотелось. Недолго думая, Ковач позвал с собой охранника.
— Зайцев! Николай! — дверь оказалась открытой, но внутри было темно и тихо. Охранник щелкнул выключателем.
Яркий свет залил полупустое помещение, и они увидели на полу неопрятную зеленоватую кучу, прикрытую мужской курткой. Из кучи торчали ноги в растоптанных ботинках, руки…
— Зайцев. — Не веря собственным глазам, Ковач наклонился было и отпрянул. Безжизненное тело густо покрывала зеленая плесень — она росла на одежде, на волосах, на изуродованном гримасой лице.
В соседнем боксе послышался шум, что-то упало. Ковач с охранником бросились туда. Замдиректора не очень удивился, увидев Леоцию. Она была не похожа на себя: худая, словно высохшая; желтушно-желтые впалые щеки, заострившийся нос, волосы торчали клочьями как солома.
— Не подходите… — Голос прозвучал непривычно сипло, скрипуче. — Вон с дороги! Пропустите меня! Предупреждаю — мне терять уже нечего…
— Стой, стрелять буду! — крикнул охранник, цепляясь за кобуру.
«Интересно чем? — лениво и отстраненно подумал Ковач. Про свою службу безопасности и ее вооружение он знал все. — Но Леоцию надо как-то остановить. — Краем глаза он заметил верстак, на нем что-то долгоносое, знакомое еще по работе в студенческом стройотряде. — Эх, вспомним молодость!..» — Одной рукой замдиректора схватил горелку, другой ловко щелкнул зажигалкой. Ударило пламя.
— Леоция. — Ковач старался говорить спокойно. — Пожалуйста, оставайтесь на месте. Мы не причиним вам вреда, мы просто хотим узнать… — Он переложил горелку из одной руки в другую.
В глазах женщины мелькнул страх — или ему показалось?
В этот момент случайно сорвавшаяся искра упала Леоции на пальто. Она автоматически попыталась ее смахнуть, но ладонь вспыхнула, как пропитанный керосином ком ветоши. Пламя тотчас же охватило Леоцию целиком. Она горела диковинно и страшно, насквозь и изнутри, рассыпаясь золотыми брызгами, как соломенный человек в Масленицу, с шумом и треском. Через несколько мгновений все было кончено.
Ковач с охранником смотрели на дымную, просверкивающую искрами груду пепла.
— Надо бы милицию… — кашлянув, наконец сказал охранник.
— Да, — ответил Ковач.
— Пойду вызову?
— Да.
— Вам тоже не стоит здесь оставаться. Горелку-то поставьте…
— Конечно.
Они вышли из блока, постояли у двери.
— Наверное, лабораторию надо опечатать, — зачем-то сказал Ковач. Ему просто хотелось уйти.
Охранник замялся, неловко похмыкал, но не стал спорить.
* * *
У дверей корпуса Ковач столкнулся с девушкой. Он бы и не заметил ее, но они почти налетели друг на друга.
— Извините, — пробормотал замдиректора, присматриваясь к незнакомке. Совсем юная. Явно не из сотрудников. Пухлые розовые щечки.
— Нет, это вы меня… — Принюхалась, остановилась. Спросила с удивлением в голосе: — Пожар, что ли? Пахнет горелым… И вы испачкались. Тушили? — Она протянула руку и коснулась куртки Ковача. Только тут замдиректора понял, что был покрыт сажей — легкой, очень маркой.
— Скорее, поджигал, — неожиданно для себя брякнул он.
Девушка молча рассматривала испачканную руку. Внезапно ее темные глаза сверкнули.
— Мерзавец! — И она с размаху ударила Ковача ладонью по лицу. Кажется, оцарапала скулу ногтями или кольцом — кожу неприятно защипало.
— Что вы?.. Кто вы такая?..
Но девушка уже бежала прочь, в сторону проходной. «Ерунда какая-то! Придурочная… А лицо вроде знакомое». Замдиректора изумленно смотрел ей вслед. Черная курточка, спортивная сумка в руке, кофейные джинсы, как у его дочки. И волосы шикарные — темные, длинные, густые. Такие когда-то были у его мамы.
* * *
В лаборатории, само собой, никого не было — только грибы все так же радовались лампам, воде и компосту. Не надевая халата, Ковач бесцельно прошелся по комнатам, осмотрел высадки.
Большой поддон был пуст.
Под ногами что-то зашуршало. Наклонившись, он увидел измятый пакет с логотипом «Froggy».
* * *
До проходной Ковач бежал бегом, но девушки там уже не было.
— Молодая такая? На собеседование приходила, — объяснил вахтер. — Сказала, что потеряла пропуск. Что же мне ее, не выпускать? Кстати, у вас щека зеленая, испачкались где-то.
— Конечно. — Ковач потер скулу, но смотреть на руку не стал. Он и так понял.
— А вы уже уходите? — Вахтер еще не знал, что случилось в ремонтном блоке. Разумеется, он не мог знать и о том, что Ковачу больше некуда идти.
И что он уже не был прежним Ковачом.
Молча развернувшись, замдиректора направился обратно к корпусу. Там, в лаборатории, было единственное правильное для него место.
Как она говорила? «Достаточно просто захотеть»? «В прах и из праха». Может, она была права…
Может, у него еще был шанс?..
Сергей Фомичёв. Йота
— Вот и славно, — сказал Грицко, принимая из рук капитана ордер. — Осточертело торчать на Земле. Погостили, пора и честь знать.
— Да ты же из корабля не выходил, — возразил Роман и устало свалился в кресло.
— Как же не выходил? — Грицко вставил пластик ордера в приемное устройство. — У пассажирского терминала целый день отирался.
— Зачем? — Капитан принялся разминать плечо.
— Скупал неиспользованные обеды с лайнеров. От этих буржуев много чего остается. Цены смешные, а вкус получше стандартных флотских концентратов.
— Куркуль!
— Загружены в планшеты космические карты, — весело затянул Грицко, просматривая файл сопровождения. — Четыре контейнера с плюшевыми медвежатами на Де́серт? Это что, розыгрыш? Какой дурак выдумал тащить игрушки через полгалактики?
— На таможне тоже озаботились этим вопросом, — усмехнулся Роман. — Перещупали груз, сделали химический анализ, просветили рентгеном.
— Контрабанда?
— Все чисто. Мало того, парень, что выступил посредником, утверждает, будто закупил товар на ближайшей оптовой базе. Мытари проверили, все так и есть. Как бы то ни было, это большая удача, что нам подвернулись медвежата. Я как раз искал попутный груз на периферию, и вот — пожалуйста.
— Попутный? А основной тогда какой же? — Грицко пролистал файл. — Пассажир? Черт! А я все свободные каюты жратвой забил.
— Придется освободить одну. И вообще пора бы тебе прекращать это хомячество. Нам лету — месяц от силы, а ты всякий раз набиваешь припасов на год.
— Запас карман не тянет. А мне, знаешь ли, пришлось однажды торчать на убогой луне без еды. Отощал, страшно было к зеркалу подойти.
— Григорий, это было пятнадцать лет назад!
— Тем больше вероятность, что вскоре такое может случиться еще раз, — уперся пилот.
Роман махнул рукой. У всякого человека, достаточно долго болтающегося на межзвездных трассах, имелись свои слабости и пунктики. Маниакальное стремление набить до отказа кладовки относилось не к самой опасной группе всевозможных маний и фобий. Встречались случаи и посерьезней.
— Полет до Сакраменто и обратно, — продолжил чтение Грицко. — Оплачен компанией «Полюс». Йота. Псевдоним и только? Где имя, фамилия? Это что, секретный агент?
— «Полюс» занимается генетической оптимизацией.
— Что?! Генопт?! Я не желаю болтаться целый месяц на одном борту с модифицированным уродцем.
— Тебя никто и не спрашивает. За единственного пассажира мы получим больше, чем за весь остальной груз. За счет плюшевой медвежатины отобьем кредит, а основной контракт пойдет в прибыль, чем плохо?
— Чем плохо? Да я теперь заснуть не смогу. Видал как-то парочку таких. Хлопцы из эскорта шепнули, будто перевозили их для работы с токсичными отходами. Волос нет, кожа рыхлая, зубы торчат, как у вурдалаков. Страх! Как подумаю, что вот такой монстр будет за перегородкой храпеть или по кораблю шастать, мурашками покрываюсь. Тебе нужен второй пилот с воспаленным от паранойи мозгом?
— Брось, твои приятели тебя, скорее всего, разыграли. Генопты — такие же люди, как мы. — Капитан подошел к иллюминатору. — Можешь сам убедиться.
На площадку выехал зеленый «Чечако». Из него выбралась девушка лет двадцати в теннисном костюме и теннисных же туфлях, хотя, по мнению Грицко, для спортсменки она выглядела слишком хрупкой. Мясца недоставало, как выражался в подобных случаях его родной дядя. Забросив на плечо увесистый рюкзачок, девушка нажала кнопку на брелоке. Система возврата пикнула, машина, мигнув поворотниками, уехала, а пассажирка направилась к рампе.
— Йота. Погибель для пилота, — проворчал Грицко.
* * *
Пока он освобождал каюту от стопок запакованных в фольгу ланч-боксов, бортовой вычислитель принял данные пассажирки. Бросив взгляд на экран, Грицко в очередной раз чертыхнулся. Вместо имени — псевдоним, в контактах — адрес компании, а там, где у обычных людей значилась профессия, высветился код спецификации.
— Визы в порядке, медицинский допуск к полетам имеется, официальных ограничений на свободу передвижения в портовом информатории не выявлено, — протокольно произнес Роман. — Прошу на борт, сударыня.
— Держите. — Грицко протянул ей сверток. — Это аварийный комбинезон. Он гораздо легче скафандра. Кислородной шашки и поглотителя, встроенных в маску, хватит на пятнадцать минут активной деятельности, если не паниковать. Вполне достаточно, чтобы добраться до спасательного корабля или неповрежденного отсека. Нужное давление поддерживается упругостью материала. Но вы должны подогнать его под себя перед отлетом. Важно, чтобы ткань везде прилегала плотно, иначе заработаете гематому или чего похуже… там есть особые швы…
— Спасибо, я умею подгонять костюм.
Она направилась в каюту.
— Хотел бы я посмотреть на нее в таком облачении, — мечтательно произнес Роман.
— Типун тебе на язык! Я не желаю попадать в переделку ради сомнительного удовольствия увидеть синтетическую девчонку в обтягивающем наряде. Купи себе голограмму или манекен и наслаждайся.
— Что ты все ворчишь? — Капитан заложил ладони за голову и вытянулся в кресле, прикрыв глаза. — Я просто мечтаю.
— Не люблю загадок. На кой ляд пограничному миру чертов профессионал? Всю жизнь там без них обходились. Каждый и швец, и жнец, и на дуде игрец. А гонорар этой девочки наверняка потянет на годовой бюджет небольшой планеты. Кстати, а что за спецификация — «одиннадцать-двести»?
— «Одиннадцать» — это медицина. Я как-то встречался с массажисткой. Так у нее похожая спецификация была.