Сын Парвати не рвал цепей, не крушил запоров, не разоружал воинов. Разве могут угрожать стены, запоры и враждебные воины тому, кто сам создает и разрушает порядок мироздания, кто рассыпает звезды и выпивает реки?
Присевшие за углом воины покатились в стороны, словно горошины. Они прикрывали головы от летящих осколков, они крутили головами и оружием, разыскивая противника. Я смотрела на них откуда-то сверху, я видела сложное переплетение лестниц, по которым спешили вниз и вверх смешные неловкие фигурки. Я видела, как пластами сходит со стен штукатурка, как обнажаются и рвутся балки…
Сын Парвати проломил стену, как ребенок, небрежно разрушивший песочную крепость. Внутренняя оболочка гебойды не походила на песок, она состояла из тяжелых бетонных блоков, каждый из которых не подняли бы и два десятка крепких носильщиков. Куски бетона повисли на железных прутьях, как на ребрах скелета. Оторвались и рухнули через два пролета лестницы, придавив солдат с собаками. Толстый офицер неловко упал и не успел подняться, его проткнуло прутьями перил, как куропатку на вертеле. Из разломившейся трубы хлынули нечистоты. Мы прорезали насквозь сразу три этажа. Ганеша слегка взмахнул палицей, и разом выпали двери из темниц, сразу на всех трех этажах. Солдаты прыгали вниз, сквозь пролеты, чтобы не угодить в лапы озверевшей толпы. Где-то снова непрерывно звонил колокол. Хриплый мужской голос призывал всех оцепить дыру.
Видел ли кто-то из этих грубых, больных, завшивленных людей Того, кто нес им свободу? Я уже отчаялась в это поверить.
Но в дыру, по нашим следам, тонкой струйкой потянулись женщины.
— Марта, ку-куда он нас тащит?
— Наружу. Сиди смирно.
Мы свалились в кучу, хотя порой мне казалось, что в колчане Ганеши могли с удобствами разместиться все несчастные пленники зиндана. И те, кого охраняли, и те, кто охранял.
С громовым треском рухнула следующая стена. Падая, она потянула за собой тройной ряд железной паутины, скрученной в жесткие ржавые узлы. Открылась внутренность кабинетов и кладовых. Чиновники в форме, с белыми от страха лицами, падали на колени в ворохах кружащихся бумаг. Я выпила всю силу из их ком-пью-те-ров, серые экраны взрывались стеклянными брызгами. На стыках стены вспыхнули огромные лампы, светя мне прямо в глаза, но Ганеша со смехом дунул на них и загасил, он словно чувствовал, как меня успокоить.
Щель внутри меня походила на родничок младенца. Постепенно она стала затягиваться. Сын Парвати пока не устал, но его первый яростный напор слабел. Впереди, оглядываясь, падая и издавая вопли, бежали люди в пятнистой одежде. Некоторые оборачивались и стреляли. Их пули взлетали и… стучали горохом о железный пол. На повороте коридора, возле узких дверей, возникла давка. Они били и толкали друг друга, позабыв про звания и чины. Они сами затоптали насмерть двоих своих же. Ясно и четко я различала озверевшее лицо каждого, хотя как это происходило, не могу объяснить и поныне. Ведь я лежала на дне колчана, обнимая дрожащих женщин, и ничего, кроме мрака, рассмотреть не могла!
Ганеша ступал величаво и плавно, как и следует ходить по грешной земле Тому, кто дал определение греху. Не замедляясь, он бивнем проткнул стену коридора, двери попадали, и в коридор высыпала целая ватага женщин, все в одинаковых черных одеждах, похожих на уродливые панджаби. Кажется, женщины припустили так быстро, что обогнали нас.
— Домина, они не видят нас, — прошептал мне в ухо Кой-Кой, — они кричат про цунами, про вулканы и войну…
За второй стеной нас встретил колючий ветер и дождь. Где-то внизу, тонкой ломаной соломинкой, промелькнула третья стена. Кажется, она обрушилась прямо на дорогу, перегородив путь экипажам. Объезжать упавшую стену им было негде, поскольку сразу за серой мокрой дорогой плескалась река.
Сын Парвати шагнул в самый центр дороги, и тут трещина внутри меня стала затягиваться. Владыка препятствий впервые вздрогнул в нерешительности, будто бы не зная, куда ступить. Он готовился покинуть нас, эта твердь не привлекала его. Он не произнес ни слова на знакомом языке, он никак не выразил своего отношения к четвертой тверди, он пришел только для того, чтобы нас вызволить.
— Батюшки, все кишки отшибла! — простонала Маргарита Сергеевна.
А ещё тихий плеск воды…
С этого мгновения я ощущала себя в двух местах одновременно. Мы все так же подпрыгивали и бились друг о друга в колчане Спасителя, но ногами я ощущала твердый асфальт.
Это был мой рай.
Я оглянулась. Малое снова вырастало до размеров великого, великое терялось на фоне ничтожного. В десяти локтях позади зияла громадная неровная дыра, из краев дыры до сих пор валились кирпичи. Там, где стена не рухнула, она опасно накренилась. Пешие в волнении отбегали на мостовую, под колеса повозок. Где-то стреляли. Облако красной пыли скрывало внутренности зиндана. Паутина, которую Юля чрезвычайно метко обозвала «колючей проволокой», извивалась и тянулась за нами, словно живая.
Я широко распахнула глаза. Яркие лучи, льющие свой свет с небес, заставили меня на мгновение зажмуриться.
Рыдая от счастья, упала в траву, уткнулась в неё лицом, вдыхала и не могла надышаться пряным ароматом, исходящим от нагретой солнцем земли, запахом полыни, размятой в руке, слушала жужжание пчел, гомон пролетающих птиц, стрекот кузнечиков, разносившийся со всех сторон.
Звук ворвался мне в уши, будто кто-то снял заклятие тишины. А может, так и произошло?
Перевернувшись на спину, утонула в бездонной голубизне небес…
Стена упала, придавив сразу две машины. На набережной с надрывом вскрикивали женщины, гудели гудки, звенели сигналы тревоги в тюрьме. Пронесли окровавленного мужчину, откуда-то, зажав уши, бежали дети.
Мой мир… Вздох облегчения вырвался из груди- я снова здесь, в его объятиях!
— Марта, а нам куда?
Теперь навсегда…
— Неужели этого достаточно? Чего-то всё же не хватает, не так ли?
Я оглянулась вторично и чуть не упала, столь резко надвинулся ничтожный мир. Ганеша исчез, мы стояли под дождем, держась за руки. Юлю колотило, Кеа непрерывно чихала, Кой-Кой уворачивался от теснивших его машин, Маргарита Сергеевна кашляла и протирала очки. Мы застряли на самом центре дороги, на широкой белой полосе.
Я вздрогнула и, резко вскочив на ноги, оказалась лицом к лицу со странником.
— Марта?..
— Опять Вы?
— К Зорану, — сказала я, — мы укроемся в боль-ни-це. Я чувствую, что Зоран проснулся и ждет меня.
— Почему так официально? Кажется, ты разгадала нашу с тобой тайну.
— А нам-то что делать?
Он, улыбнувшись, подошел вплотную и обнял меня за плечи.
На обломках упавшей стены столпились женщины. Их было немного, человек семь, верховодила та бесцветная, с книгой. Книгу она не бросила даже сейчас. Я подумала, что не все потеряно для этого народа, если семь человек из сотни рискнули выйти на волю. Правда, они тут же кинулись искать вожака.
— Всё оказывается гораздо проще, чем мы привыкли представлять себе, не так ли? Стоит только чуть пристальней заглянуть себе в глаза и отыскать в них искру своей души…
— Идите к вашим мужчинам, — сказала я.
— Тогда почему ты снова здесь?
Что я могла еще посоветовать тем, кто даже на воле искал себе решетку?
— Наша земная суть это разум, вечная же суть — душа. Они вновь перестали слышать друг друга.
— Женщина-гроза, ты ошиблась. — Кеа произнесла это таким тоном, что я моментально поняла все. Она могла бы дальше не продолжать, — Зоран…
— Кажется, я поняла тебя… Но мне больше не хочется возвращаться туда, где царят душевная боль, холод одиночества, измена самой себе. Несмотря ни на что…
Зоран умер.
С чего бы вдруг так некстати защемило сердце? Словно от потери….
Странник бросил на меня беглый взгляд и грустно опустил голову:
— Не стану спорить, выбор за тобой…
22
Мы молча шли вдоль берега. Ни один из нас не пытался продолжить разговор. Было ли это на самом деле или мне просто показалось — я начала понимать странника: он нарочно молчал, будто предлагал мне вспомнить…
Последний водомер
— Куда? Куда теперь? — задыхаясь, проревел центавр.
Воспоминания и ностальгия не приходят по одиночке.
Они очутились в узком мрачном переулке. Город почти закончился, роскошные гебойды сменились покосившимися бурыми домишками, стало зелено и ветрено. Последние двадцать минут, или около того, Поликрит гнал во весь опор, перескакивая клумбы, урны, припаркованные автомобили и даже отдельных зазевавшихся граждан. Граждане, кто успевал заметить мчащегося во весь опор человека-коня, приседали, ложились или честно падали в обморок. Формула невидимости, которую с огромным трудом наложил Рахмани, почти прекратила действовать. К счастью, они уже успели миновать самые оживленные участки, где автобусы и грузовики лезли в четыре ряда, как муравьи при великом переселении.
Огромный букет ярко- красных роз, рассыпавшийся у моих ног…. Белый конверт, знакомый аромат от Yohji Yamamoto… \" Почему так, а не иначе?\"
Я не просто догадывалась, я знала, что это Олег. Знала душой, разум же запрещал мне даже мыслить об этом.
Наконец, следуя указаниям Толика Ромашки, компания вырвалась из городских заторов. Лекарь дико нервничал, он предлагал временно реквизировать автобус или грузовик, куда поместились бы все, включая центавра, но Поликрит лишь презрительно сплюнул. Он шатался от усталости, таская на себе троих взрослых мужчин, превозмогал боль в открывшихся ранах, но упорно отказывался влезать в смердящие прокуренные повозки землян.
И я удалилась, осталась в тени, обкрадывая каждый момент своей жизни, проведенный от него в стороне.
\"Если бы я мог уйти, я бы ушел…\" И он остался, несмотря ни на что…
Где-то далеко позади слышались гудки, крики и вой сирен, впереди с грохотом надвигалось что-то длинное, дребезжащее, похожее на механического червя.
И вновь отчаянный зов души был заглушен тихим, вкрадчивым шепотом рассудка, слишком прагматичного и здравого, чтобы ослушаться его.
— Не бойтесь, это трамвай. — Ромашка выскочил на рельсы, всем видом демонстрируя, что страшного трамвая не стоит бояться. — Здесь рядом у него кольцо. Вон там, за забором — трасса, по ней с дач едет начальство…
\"Я бы… сделала всё… всё…чтобы вернуться…\"
— Надо бежать, не останавливаясь, — постановил Саади. — Если не удастся встретить губернатора, вернемся назад. Марта будет искать нас в лечебнице. Пусть они думают, что мы сбежали из города. Мы вернемся и спрячемся в подземелье!
Те слова, брошенные в порыве отчаяния на могиле Олега…
На остановке двери железного чудовища открылись, но никто не вышел. Набившаяся внутрь толпа замерла. Рахмани чувствовал на себе десятки заторможенных взглядов. Какая-то старушка выронила наружу из трамвая палочку, но никто не кинулся ей помочь. Женщина у штурвала, открыв рот, разглядывала центавра. Гиппарх прижимал к груди Ивачича, склавен смотрел мутным взглядом, часто сплевывал в сторону; его больничный халат стал бурого цвета.
Они перевернули мою жизнь, давая мне уникальную возможность познать то, о чем некоторые лишь догадываются и мечтают.
Теперь я знала, какая магия повернула вспять однонаправленное движение моей судьбы.
— Рахмани, если ты желаешь прятаться от своего долга, брось меня тут, на дороге, — выдавил он.
А что сделала я? Взяла и отшвырнула это дар как можно дальше, не позволяя себе поверить в него и принять….
— Спрячемся? Снова спрячемся? — сплюнул гиппарх, когда трамвай со старухами остался позади. — Слушай, Рахмани, я больше никуда не побегу. Мне наплевать на ваши обычаи, у центавров есть свои. Если у вас принято постоянно зарываться в норы, то наш дом — это простор! Мы никогда не прятались, слышишь, ты, человечек?! У нас нет когтей, чтобы карабкаться на ветки и чтобы рыть норы. Потому что нам норы ни к чему, мы не таимся! И здесь я таиться больше не собираюсь! Я послушал тебя и побежал только потому, что на руках раненый, но больше ты меня не заставишь подчиняться. Ты позабыл, с кем имеешь дело, человечек!..
Всего лишь потому, что не верила себе…
Замедлив шаг, огляделась: родной пейзаж, всё те же луга, пестреющие цветами, те же привычные с детства звуки- стрекот кузнечиков, пение птиц…
— Я не позабыл, клянусь, я не имел намерения унизить тебя. — Рахмани подумал, что только драки с колоссом ему и не хватало. Он решил пойти на хитрость. — Прошу тебя, гиппарх, давай не будем ссориться. Домина Ивачич просила меня, чтобы я любой ценой прикрывал тебя от опасности…
Почему рай, в котором я проснулась безмерно счастливой, внезапно потерял свой яркий праздничный окрас, тускнея на глазах?
— Ты?! Меня? — фыркнул Поликрит, но гнев его пошел на убыль.
— Вы слишком поглощены миром внешним, совершенно забывая открыть свой внутренний мир. — подал голос странник. — Откройте его. В нем сокрыто гораздо больше силы. Пользуйтесь ей осознанно. Считаешь, что с тобой произошло нечто необычное, не поддающееся логическому осмысливанию, не так ли? Но знай — события, кажущиеся на первый взгляд довольно странными, заставляют задуматься и пересмотреть свое отношение к себе и своему образу жизни, чтобы помочь избавиться от заблуждений, догм и уверенности, будто каждый из вас является именно тем, кем в силу программирования страны, религий, родителей, наставников или любых других людей себя считает.
— Поскольку домина Ивачич только тебе обязана спасением, — продолжал Саади, — и все мы обязаны тебе, гиппарх. Благодаря тебе мы здесь. Я обещал Марте, что буду тебя охранять.
— Ну, вот! — я огорченно покачала головой. — Ты и я, моя суть и мой рассудок, мы снова порознь… А думала, что возвратилась в рай.
— Охранять?! — расхохотался центавр. К великому облегчению Саади, от праведного гнева гиппарха не осталось и следа. — Тебе ли меня охранять?
— Мы ищем рай во вне, тогда как…
— Знаю, он может быть или не быть, иного не дано, лишь в нас, в наших мыслях, чувствах, поступках и действиях.
— Здесь, налево. — Ромашка огляделся, его слегка трясло. — Лучше подождем за фабрикой. Оттуда видно, когда перекрывают дорогу для правительственных машин.
— А ещё… Помнишь, ты сказала: \"… Без него райские кущи не окрасятся своими неподражаемыми красками. А это уже не небеса, какими бы прекрасными на первый взгляд они ни казались.\"
Поликрит на сей раз послушно свернул к высокому забору, одним рывком выломал замок из калитки и ступил в захламленный, заросший крапивой двор. Трое-четверо нищих, разогревавших что-то на костре, в испуге кинулись врассыпную. Из разбитых окон фабрики взлетела стая ворон. Здесь почти не воняло бензином, копотью и душным городом, стало свежо и сыро. Рахмани с тревогой следил за состоянием Зорана. Его друг окончательно очухался во время уличной тряски, он не желал больше валяться в объятиях центавра, но возродившаяся так внезапно жизненная сила носила горячечный, болезненный характер. Едва спустившись на землю, Ивачич принялся копаться в горке ржавых банок, затем подсел к костру, но не задержался там и минуты.
— Екатерина и Петр… Скажи, они счастливы сейчас?
— Рахмани, мы должны идти. Что это за развалины?
— Зависит от тебя… — ответил странник и, помолчав, в точности повторил только что заданный мною вопрос. — Ты и Олег… Вы счастливы сейчас?
Рахмани, брат мой, где Марта?
Я удрученно опустила голову, не проронив ни слова в ответ.
Неужели правитель города ездит во дворец через мусорную яму?
— \"… Без любви жизнь есть \"медь звенящая, или кимвал звучащий\" (1 Кор. 13:1). Помнишь? И между вами сейчас лишь твой выбор. То же с Екатериной и Петром. Вернись… Пойди, наконец, за голосом сердца… Олег, он ехал в надежде застать тебя живой и здоровой, ехал, чтобы остаться с тобой, ибо \"что Бог сочетал, того человек да не разлучает\" (Мф 19:6). Он нашёл тебя на развалинах не подающую признаков жизни…. Но, к счастью, у тебя хватило благоразумия не уйти навсегда. В душе ты знала, что когда-нибудь, возможно, через тысячи лет, вам все же придется вернуться и начать игру заново…
Ромашка уверенно вел отряд через завалы арматуры. Наконец снова выбрались к деревянной стенке, за которой слышался вой пролетающих машин.
— Заново? — повторила я словно эхо.
Снорри легко взобрался на верхотуру, вернулся озабоченный:
— Там, впереди, стражники сдерживают повозки. Их много, не дают никому проехать. Дом Саади, сдается мне, мы на верном пути, но…
— Да, совсем недавно ты сказала, что не хочешь возвращаться, тем самым определяя свой выбор. Миг счастья свел тебя с ума, заставив поверить, что ты обрела свой рай. Воспоминания же погрузили в пучину беспросветного одиночества, несмотря на то, что я оказался рядом. Такие ситуации встречаются часто на нашем пути. Встреча с Марко…Ваши пути пересеклись не случайно. Две родственные души, ты узнала его, он тебя, в прошлых жизнях у вас были совсем иные роли, однако, он не тот, к кому твоя душа стремится вечно.
— Марко…
— Что «но»? — свирепо откликнулся Зоран. — Вчера вы побывали во дворце правителя, но не сумели выпросить аудиенцию. Сегодня вы готовы прятаться в подвале. Что будет завтра?! Рахмани, я тебя спрашиваю: как ты мог впустить в сердце страх? Гиппарх, твой народ никогда не славился робостью. Разве вы явились сюда для того, чтобы кормить в яме пиявок?! Разве вы стали настолько трусливы? Разве это тактика твоих великих предков, гиппарх, — ждать, пока враг придет и выкурит тебя из норы?! Разве ты предал устав и своих командиров не для того, чтобы спасти гордые табуны Фессалии?!
Трудно представить, но с тех пор, как джип Олега вывернулся из-за поворота проселочной дороги, я ни разу не вспомнила о нём.
Поликрит низко зарычал.
Страсть, внезапно вспыхнувшая под небом солнечной, жизнерадостной, неповторимой Италии… Жаркие ночи в объятиях Марко, чуткого, нежного и неистового одновременно…
Он проломил грудью забор, вытоптал чей-то участок, снова проломил забор, высоко подняв на вытянутых руках отощавшего Зорана, и выбрался на заросшую шиповником обочину шоссейной дороги. Машины неслись в обе стороны, как кометы, но никто не интересовался маленькой группой, пробиравшейся в кустах. В сотне локтей широкая дорога раздваивалась, там стражники с полосатыми палками сдерживали напор сотен экипажей. Моргали и вращались огни, дребезжали моторы, на противоположной обочине собралась уже стайка подростков.
Неужели всё это можно отпустить и забыть, а, вспомнив, почувствовать лишь легкую грусть, сожаление и укоры совести?
Кортеж вынырнул из-за угла — четыре быстрые мощные повозки, чем-то похожие на хищных рыб. Другие повозки замирали перед ними, мужчины в форме отдавали честь. Огни на развешанной стальной паутине становились зелеными.
— Он не заслужил такой участи… Я причиню ему боль, предав…
— Это они, — Ромашка облизал губы. — Но не вздумайте вылезать на трассу прямо перед машинами. Я вам сразу говорил — это безумная идея…
Черные машины медленно преодолевали рельсы на переезде. Стражники в сером перекрыли прилегающие улочки. Подростки на крошечных мопедах объезжали гаишников по тротуарам. Группа дорожных рабочих в желтых робах остановилась поглазеть на высокое начальство.
— Зато вам не придется жить во лжи… Ничто не случайно… Вы сможете лучше разобраться в себе, определиться с чувствами и в итоге попытаться сделать правильный выбор. Итак, каков будет твой?
Ловец чуял близкую черную тень.
Я усмехнулась:
Тень чьей-то смерти.
— Ты знаешь его не хуже меня.
— Я ему обещал. — Рахмани ослабил брамицу. На всякий случай приготовился сдернуть с лица платок. На всякий случай. — Когда-то я обещал моему брату, что помогу ему собрать войско для освобождения его страны.
— Но они не приняли нас вчера, это опасно, — сделал последнюю попытку Толик. — Поймите, они вас не воспринимают как посланцев другой планеты. Они считают вас бандитами, как вчера в ящике говорили. Они считают, что орудует банда…
Берег реки, глаза странника, птицы, небо, река- всё на глазах растворялось в зыбкой пелене тумана, отгородившего меня от внешнего мира…
— Я обещал ему, — глухо повторил Саади. Фиолетовые молнии плясали у него на кончиках пальцев.
Туман растаял так же внезапно, как и появился, будто его и не было вовсе…
— Даже если знать заранее, что его убьют?
Я очутилась в больничной палате, наблюдая за происходящим как бы со стороны. Неподвижное тело на узкой кровати реанимационного отделения, мое тело… Мерное тиканье подключенных к нему приборов.
Весьма угнетающая картина… Не хотелось задерживать на ней свое внимание. Я собралась было уже занять свое место, проснуться и продолжить земной путь, выбранный когда-то и сотворённый ни кем-нибудь, а мной, но, поддавшись чисто человеческому любопытству, задержалась, проскользнула сквозь стену, очутившись в коридоре.
Они все были там, дорогие мне, близкие люди: мама прикорнула, сидя в кресле, Яна, нетерпеливо теребившая листочек фикуса в огромном горшке рядом с диваном, и Олег. Я видела лишь его макушку. Он сидел рядом с маленьким столиком, облокотившись на него и уронив голову в раскрытые ладони.
Дверь кабинета заведующего реанимационным отделением отворилась. Олег вскочил, вопрошающе глядя на выходящего в коридор доктора.
— Олег Борисович, поверьте, мы делаем все, чтобы ей помочь…
Врач запнулся, не смея продолжить.
— Говорите! — Олег был взвинчен до предела, я поняла это, стоило лишь взглянуть на сжатые в кулаки руки.
— Не знаю, поймёте ли Вы? С ней всё в порядке, удивительно, но нет даже небольшого воспаления после переохлаждения организма… Кома, Олег Борисович, она непредсказуема…
— Что Вы хотите этим сказать? — нетерпеливо перебил его Олег.
— Складывается впечатление, что она просто не хочет возвращаться.
— И это говорит доктор! — воскликнул он. В родном мне голосе сарказм и боль звучали в унисон.
— Поверьте, в моей практике мне доводилось видеть и не такое…
Андрей!
Это имя обожгло меня, как укус скорпиона.
Я снова очутилась на берегу, опустилась на траву у ног странника. Он пристроился на корточках возле меня.
— Чувство вины?
— Ты хотел обмануть меня? — я подняла голову, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Неужели ты, всё знающий и всё понимающий, думал, что с подобным грузом на душе я смогу что-то продолжить? Жить, как ни в чем не бывало, радоваться всякой преходящей дребедени, смеяться над глупыми шутками, быть счастливой, наконец? Ведь я пришла во второй раз, умерев, не умирая и родившись, не рождаясь, как сказала цыганка, встретившая меня однажды в парке, чтобы убить Андрея! Пусть не своими руками, но всё же убить!
— Чувство вины… Пойми, беспокойная душа моя, — он взял и крепко до боли стиснул мою ладонь. — Послушай меня и пойми. Ты вернулась, чтобы возвратить Олега! Мы не властны над чужой жизнью, и делать за кого-то выбор мы тоже не можем. Иногда нам кажется, что, вмешавшись, мы изменили чью-то судьбу. Это иллюзия. Выбор всегда за хозяином судьбы, и делается он на тонком уровне, обманывая разум своей нелогичностью. Как правило, человек не подозревает об этом и винит в случившемся кого-то, но только не себя. Осознанность мало кому доступна. Но это тоже выбор каждого…
— Странно, ты противоречишь себе! А разве не я изменила судьбу Олега?
Он рассмеялся:
— Как-то ты сказала, что Олег это и есть ты… Твоя душа, она всегда это знала. Его — тоже… Могут ли тогда не совпадать ваши желания? И в данный момент ты всем сердцем желаешь вернуться. Спросишь, что Олег? О, он безумно жаждет заглянуть в твои ожившие глаза! Иди же, наконец! Не заставляй его так долго ждать!
— А разве ты не знаешь заранее, что умрешь? — усмехнулся Зоран, когда ему перевели слова хирурга. — Разве в этом проблема, лекарь? Кто пойдет со мной? — Зоран скинул халат, остался в белой рубахе. Волосы он подвязал резинкой, подаренной кем-то из сестер.
— Рахмани, там снайперы. — Лекарь Ромашка едва не плакал. — Нам лучше уйти, пока нас не окружили. Кроме того… я боюсь, что губернатора там нет.
— Как нет? Ты же говорил?..
— Я говорил, что каждое утро она проезжает здесь на работу. Но в машине может быть кто-то другой — кто-то из замов или вообще — одна охрана! — Ромашка надрывал связки, перекрикивая нарастающий шум. — Рахмани, нас пристрелят издалека, я ведь предупреждал.
— Брат мой, заткни глотку этому трусу, — поморщился Ивачич. — О чем он тебя умоляет? Наверняка наш проводник обмочился со страха, дай ему монету и пусть бежит поджав хвост!
Глава 19
— Он не настолько труслив, брат. — Рахмани обрадовался, что Зоран снова пришел в себя. — Этот русс говорит, что оружие стражников бьет на несколько гязов. Он предупреждает, что нам заговаривают зубы, а сами поджидают лучших стрелков.
Год спустя.
— Рахмани, почему они хотят убить нас? Разве вы оскорбили их веру или их царя?
Так просыпаются только дети. Чистая, светлая, не омраченная прошлым радость, когда ты снова возвращаешься в родной, любимый мир, расцвеченный яркими красками лета или холодной прелестью зимы, желто-оранжевыми всполохами осени или сочной, ароматной зеленью весны. Непогоды не существует, вчерашние обиды превращаются в улыбку. Ты встаешь и ждешь волшебства, которое в свою очередь ждет тебя, чтобы сделать счастливой на протяжении всего дня. И ещё ты знаешь, что так будет всегда…
— Нет… мы всего лишь отняли деньги у грабителей и вернули тем, кого ограбили.
Улыбнувшись, я перевернулась на другой бок, и, затаив дыхание, залюбовалась огромным букетом алых роз на столике возле окна. Я привыкла к сюрпризам, но вчера вечером там стояли белые лилии!
Олег… Стоит лишь мысленно произнести его имя, как сердце наполняется щемящей радостью и непередаваемым простыми словами ощущением счастья, не знающего границ, будто мир принадлежит лишь мне, а я ему, и я наслаждаюсь этой чудесной гармонией, отдаваясь ей без остатка. И имя этому миру — Олег…
Ивачич несколько секунд пытался вникнуть в сказанное, затем махнул рукой.
Я рассмеялась. Мой мобильник ожил — \" Поцелуй длиною в вечность\" Витаса… Олег угадал — я проснулась. Хотя вряд ли это назовешь угадыванием, скорее чутьем. Он чувствовал меня, как самого себя, ровно, как и я его.
— Брат, я в любом случае пойду с тобой. Тебе понадобится толмач. — Рахмани поприседал, разгоняя кровь. Он уже предчувствовал, что придется рождать фантомов не только для себя.
— Доброе утро, родной! Стоило мне открыть глаза и…! Розы! Они прекрасны! Спасибо!
— Нет, дом Саади, лучше я пойду с ним, — неожиданно заявил водомер. — Если на нас нападут, я успею его вынести, а ты прикроешь нас с обочины.
— Помнишь, какой сегодня день? — взволнованные нотки в его голосе насторожили меня, я оторвала взгляд от букета, пытаясь сосредоточиться.
— Это разумно. — В гиппархе заговорил стратег. — А я спрячусь за стеной, еще дальше, возле во-он той большой повозки… И если что… Дом Саади, я должен тебе сказать… — Поликрит неловко затоптался, лег и снова вскочил. — Если так случится, что у нас не будет времени на беседу… Если ты встретишь Женщину-грозу, передай — я ни о чем не жалею и никого не виню. Если ты встретишь кого-либо из моего табуна… взгляни, вот наш родовой знак, на плече… передай два слова для тетрарха Лиссия. Скажи им, что я не опозорил наш род…
Он не закончил, но все поняли. Ромашка кинул взгляд туда, куда указал центавр. Саади идея гиппарха сразу понравилась. В сотне локтей позади них, на треть выехав задом на асфальт, перегораживал дорогу автобус с решетками на окнах. Возле него покуривали двое в черной форме с надписями «ОМОН» на куртках.
Купаясь в океане счастья, я всё реже вспоминала белый потолок реанимационного отделения, невыносимую тяжесть своего тела, резкую мгновенную боль в области солнечного сплетения и смятение — я вернулась. Помню, как долго неотрывно смотрела в этот потолок, пытаясь заново приноровиться к привычным ощущениям — никогда бы не подумала, что это будет весьма непросто.
— Хорошо, я обещаю. Мы будем ждать здесь. — Рахмани вернул Поликриту бинокль, подаренный Аркадием. Гиппарх с одобрительным ворчанием подносил окуляр то к одному, то к другому глазу. — Снорри, я сотворю вам фантомов. Иди рядом с домом Ивачичем и слегка позади…
Радость, она, как ураган, ворвалась в палату вместе с Олегом. Он уронил голову мне на грудь. Я с трудом подняла затекшие руки и крепко прижала его к себе.
— Не надо меня учить, — огрызнулся водомер.
— Мы не виделись вечность, тебе так не кажется? Где ты была всё это время?
— Там где его нет… — рыдания душили меня. — Скажи, почему… Ну почему, прежде чем понять друг друга, мы проходим огонь, воду и медные трубы?
Последняя черная машина перевалила через рельсы. Снорри проломил проход в зарослях. Дом Ивачич твердой походкой вышел на шоссе.
— Потому что не помним… — он осторожно разомкнул мои руки, поднёс их к губам, покрывая поцелуями каждый пальчик.
— Ты о чем?
Доктор Ромашка раскачивался и тер виски. Центавр совершенно бесшумно испарился, превратившись в собственную тень. На противоположной стороне шоссе трое мальчиков выехали кататься на самокатах. Старушка с грохотом захлопнула дверь продуктовой лавки. На втором этаже домика две женщины развешивали белье.
— Будто не знаешь?
Ловец увидел все это в один миг, это и еще множество отдельных, независимых друг от друга моментов бытия. Точнее, они лишь казались независимыми, потому что песчинку спустя он уже догадался, что произойдет в скором будущем.
Ничего нельзя было изменить.
— Олег… — я переложила трубку в другую руку, замешкалась на мгновенье. — Мы не виделись вечность, тебе так не кажется?
Черная тень закрыла полнеба, но никто этого не замечал.
— Кажется, причем с самого утра.
— Я — Зоран Ивачич, из балканского дома Ивачичей… мой отец, брат герцога Михаила, благородный дом… послали меня к братьям-склавеиам… во имя святого креста, во имя единой нашей веры… я прошу встречи с вашим патриархом и с диадархом…
— В таком случае, почему ты не рядом? Я просыпаюсь одна…
Зоран остановился на разделительной полосе и поднял руку в приветствии. Омоновцы возле автобуса побросали сигареты, Снорри заговорил, повторяя каждый жест Ивачича.
— И не успела проснуться, как опять наткнулась на меня, вернее, на мой голос. — он рассмеялся в ответ.
— А вот сейчас скажи спасибо небесам, что вместо тебя в моих руках лишь телефонная трубка! — я попыталась изобразить неподдельный гнев, едва сдерживаясь, только бы не расхохотаться в ответ.
— Освободите проезд! — закашлял металлический голос из первого лимузина.
— За такое спасибо не говорят, любовь моя! Твоему мобильнику можно лишь позавидовать, а я хочу, чтобы завидовали мне! Кстати, звоню, чтобы исправить это досадное недоразумение.
— Я прошу аудиенции у губернатора, — напрягая связки, продолжал Ивачич.
— Ты скоро будешь дома?
— Уйди с дороги, придурок! — выкрикнул кто-то сбоку.
— А ты разве не собираешься сегодня в издательство? Предлагаю тебе появиться там после обеда, а лучше к концу рабочего дня, идет?
Толик Ромашка вытер вспотевшие руки о футболку. Ловец Тьмы шептал формулы, одну за другой. От его кольчуги летели искры. В домах напротив отворились еще три окна. От переезда, тяжело покачивая животами, семенили два стража с полосатыми палочками.
— Интересный расклад! К чему ты клонишь?
— Мы хотим поговорить с губернатором. Мы просим аудиенции…
— Хочу пригласить тебя в свой офис. Как ты на это смотришь?
Молчание. Первый из экипажей набирал ход. Снорри незаметно переместился в сторону, на встречную полосу, чтобы не дать черным машинам ускользнуть.
— Не поняла. Почему в офис?
Захлопали дверцы экипажей. Водители машин, застрявших на прилегающих улочках, вылезали и собирались в плотную шеренгу. Откуда-то сзади, по пустой дороге, приближалась целая делегация. Это шли любопытствующие водители, которых удерживали дальше, по ходу движения кортежа.
— Не пытайся понять, солнце моё, просто приезжай! Сначала решил — дотяну до вечера… Прикинул — слишком долго. Короче — я жду!
— Там пусто, ее нет, — пробормотал Ромашка, смахивая пот. — Я как чуял, они все свалили… Наверняка в Москву, за инструкциями… Зато много людей, они побоятся стрелять…
Он нажал кнопку отбоя, отсекая все вопросы и возражения готовые последовать с моей стороны.
— Пусть ко мне выйдет ваш губернатор… я без оружия… мы будем говорить только вдвоем! — надрывался Зоран. Он тяжело закашлялся и оперся о плечо Снорри.
Что ж, в офис, так в офис! Я улыбнулась своему двойнику в зеркале, подошла к окну, коснулась кончиком носа бархатных лепестков роз, с наслаждением вдыхая их нежный немного терпкий аромат.
Сердце замерло от предвкушения — Олег обладал удивительным искусством: он с неподдельной искренностью умел дарить людям радость. У него это получалось как нечто само собой разумеющееся, не требующее вымученных усилий или натянутой улыбки.
Лимузины остановились. Хищные хромированные ноздри машин словно обнюхивали непрошеного гостя. Во второй машине приоткрылась дверца, показалась стриженая голова почти квадратного мужчины. Его губы быстро шевелились возле трубки телефона. «Не давить же их», — неизвестно по какому наитию сумел прочитать по губам Ромашка.
— Освободите проход! Всем разойтись! Граждане, освободите проход, возможно применение спецсредств! — Повторяющийся гулкий окрик запрыгал над толпой.
Я была приятно удивлена, когда обнаружила, сколько друзей и просто знакомых тянется в наш дом. Там где царит любовь, никогда не бывает пусто и одиноко. Мы делили свои дни между работой, встречами с друзьями, заботой о дорогих нам людях, многочисленными вечеринками, строгими фуршетами и пикниками на лоне природы.
Однако, сегодняшний день обещал быть особенным — год назад мы сплели наши судьбы навечно, и каждый из нас сознавал, что это настоящий дар небес: мы, наконец, преодолели долгую дорогу к своему счастью…
К переезду подкатили две машины милиции с включенными мигалками.
Офис находился на пятом этаже рядом с лифтом, за парой солидных двойных дверей, открывавшихся в просторную полукруглую приемную с кабинетами и конференц-залами.
Зоран снова заговорил. Покачнулся, но устоял. Снорри кинулся его поддержать. Второй автобус с зарешеченными окнами протиснулся по тротуару и стал тихо выползать на дорогу. По тропинке, совсем рядом со спрятавшимся Ловцом, пробежали дети.
Я не часто навещала империю Олега, но всякий раз глядя на изысканную, выдержанную в черно-белых тонах обстановку, поражалась его непревзойденному вкусу — не всякий дизайнер мог создать нечто подобное…
— Я хочу встретиться с иерархом вашей церкви… герцог просит вас о военной помощи… мы будем платить двойное жалованье каждому добровольцу, кто встанет под наше знамя… пять золотых драхм империи за каждый месяц службы…
Переступив порог, я увидела, что приемная пуста. Пустовало даже место секретарши, обычно сидевшей за полукруглым столом справа.
Квадратный человек в темном костюме бочком выскользнул из лимузина, но остался стоять за распахнутой дверцей. В руке он сжимал короткоствольный автомат. Доктор Ромашка подумал, что из своего арбалета, который лежал разобранный в гараже, он прекрасно бы «снял» этого противного стрелка. Толик Ромашка представил себе это очень ярко и слегка ужаснулся собственной кровожадности.
В замешательстве остановившись перед кабинетом Олега, прислушалась- за дверью было тихо…
В нем что-то сдвинулось за два последних безумных дня и продолжало сдвигаться дальше, по мере того как дом Ивачич говорил. Толик не понимал ни слова, несмотря на явную схожесть языка. Однако от забинтованного, практически обреченного на смерть дворянина с далекого Хибра катилась такая волна энергии, что затихли все, даже возмущенные водители.
Внезапное ощущение странного покалывания в области затылка, заставило меня застыть на месте…
В прилегающих переулках машины стали разворачиваться. Из своего укрытия Рахмани видел не так много, шагов по сто в каждую сторону, но и этого было достаточно, чтобы понять — назревает драка. Со стороны города, моргая шестью фарами сразу, подкатил милицейский джип и высадил под прикрытием автобуса подмогу. Оратор из машины в третий раз требовал, чтобы Зоран убрался с пути. У многих пеших горожан не выдержали нервы, они устремились в подворотни. Зато в окнах показались головы. Из дверей лавок и контор тоже выглядывали любопытные. Рахмани обратил внимание, что любопытных стало неожиданно много. Не меньше сотни зевак скопилось у соседнего жилого дома, и народ продолжал прибывать.
Не оборачиваясь, я улыбнулась и спросила:
— Их бы уже сбили, — нервно хохотнул Толик, — они боятся давить их на глазах свидетелей!
— Ты здесь?
— И как только ты догадалась? — раздался за моей спиной насмешливый голос.
Последний экипаж начал потихоньку сдавать назад, прокладывая путь среди пеших стражников. Следуя неслышной команде, за ним тронулись остальные экипажи.
— Вообще-то предполагалось…
Я не успела договорить, задохнувшись от неожиданности- Олег сгреб меня в охапку и резким движением распахнув дверь своего кабинета, внес меня внутрь, крепко прижимая к себе.
— …Мы собрали достаточно средств, чтобы вести войну… мы верим, что руссы не оставят в беде своих братьев и сестер… Со мной пришел посланник народа парсов, он отворит в вашем городе Янтарный канал… мы будем торговать…
— Ты сума сошел! — взвизгнула я. — Олег, мы не дома!
Рахмани учуял заранее, когда водитель первого «Мерседеса» нажал на педаль.
— Вот именно, любовь моя, поэтому прошу выражать свое возмущение не так шумно!
Молния вырвалась из кустов и ударила точно в решетку радиатора. Капот «Мерседеса» подпрыгнул, встал на дыбы, с двигателя сорвало крышку, фонтаном хлестнуло масло.
Он рассмеялся, усаживая меня прямо на свой стол, предварительно смахнув с него ворох бумаги и несколько папок.
Никто не успел среагировать, все произошло бесшумно и слишком быстро для ожидаемого теракта. Милиционеры забегали, в лимузине распахнулись сразу три дверцы. Вторая машина едва не протаранила первую, взвизгнули тормоза.
Теперь наши глаза находились на одном уровне. Мы оба учащенно дышали от возбуждения.
Попытка сбежать оказалась для городского начальства неудачной.
— Мы одни… Я отпустил Светлану, отключил телефоны…
Стражники добрались до Зорана. За первыми двумя бежали еще четверо. Они накинулись на мужчину в больничном платье, как муравьи на раненую гусеницу, и поволокли его в сторону, освобождая проезд.
— Забыл опустить жалюзи, — продолжила я, сгорая от желания.
Моторы взревели, но тут же стихли. Несколько песчинок понадобилось охранникам губернатора, чтобы понять — странный безумец в окровавленном белом платье никуда не делся. Он стал еще ближе, а рядом с ним — долговязая гибкая фигура в кожаном плаще. Милиционеры в растерянности выбирались из кучи-малы.
— Какое серьезное упущение! Не собираюсь терять драгоценные мгновения, бегая от одного окна к другому.
От фантома, которого они месили, осталось легкое облачко. В толпе заахали, сверкнули вспышки фотоаппаратов.
Он обхватил пальцами мою голову и страстным поцелуем припал к губам.
— Дайте же проехать!
Поцелуй был слишком чувственный, он зажег те искорки, которые распалили меня, как языки пламени распаляли первобытного человека, обещая бесконечное наслаждение…
— Уберите этих психов с дороги! Разве не видно — с дурдома сбежали?
Одной рукой я судорожно расстегивала его рубашку, другая пыталась справиться с пряжкой на ремне. Олег застонал от удовольствия и потянулся к замку на спине моего платья…
— Эй, хроник, свалил живенько!
Он безумно желал меня. И мне это было необходимо. Как всегда, я готова была отдать ему всё.
Стражи в сером опомнились от позора, но не спешили с новой атакой. Они бережно брали парламентеров в кольцо, стараясь оттеснить с проезжей части. Рахмани выпустил еще одну пару фантомов. По тропинке с топотом приближались люди. Человек восемь, не меньше, оценил Ловец, все — грузные мужчины.
Зоран продолжал говорить. Он сильно охрип и качался, но все еще не терял надежды привлечь интерес местных правителей. Снорри незаметно поглядывал в кусты, косил взглядом на подступивших стражей порядка. Милиционеры топтались вокруг, но пока не нападали. Поврежденный головной «Мерседес» чадил, как подбитый танк. Из него выкатились двое молодых парней и седовласый мужчина, все в черном. Они храбро отступили назад и втиснулись в милицейский «уазик».
— Любимая…
Зоран говорил, а водомер переводил, делая множество ошибок, но зато все громче и громче. Снорри первый уловил, что говорить следует не с начальством, а с толпой бедняков, собравшихся вокруг. Приукрашивая слова Ивачича, он спешил поведать этим несчастным, так мало видевшим и много раз обманутым людям о чудесной тверди Великой степи, где каждый может получить участок жирной земли или наняться в пелтасты к сатрапам славного Искандера, где щедрая земля родит четыре раза в год, где над вечным Шелковым путем летят и плывут караваны волшебников…
Тихий шепот потряс меня… Потряс именно сейчас, несмотря на то, что Олег всегда шептал мне \"любимая\" в самый пик наслаждения.
На тротуарах люди толкались и, вытянув шеи, слушали балканца. Похоже, мнение горожан разделилось. Одни считали, что их разыгрывают, другие всерьез восприняли слова израненного усатого человека, с забинтованным ухом и грудью.
Я непроизвольно вздрогнула — призраки прошлого на кратчайший миг вернули меня вначале к Алексею, потом к Марко. Я вспомнила, как каждый из них называл меня в моменты страсти. Помню, однажды я задала себе вопрос, что бы я услышала, окажись на их месте Олег, и засмеялась от счастья:
Верещали телефоны. Все словно ждали чего-то.
— Олег! О, Боже! Я только сейчас поняла, что значит это слово!
— Если бы там был кто-то из начальства, они бы рванули. — Толик, забывшись, кусал ногти.
На короткий миг лекарю Ромашке показалось, что дверцы лимузинов сейчас снова откроются, навстречу Зорану выйдет легко узнаваемая, спортивно одетая, властная женщина, она пригласит посланца хибрских славян в свой «Мерседес», и…
Он с удивлением воззрился на меня ещё затуманенными от только что пережитого наслаждения глазами:
Но вместо этого обе целые машины с воем рванули с места. Загребая горелой резиной, оставляя на асфальте черные шлейфы, они дернулись, одновременно прижимаясь к двум разным обочинам.
— Я до сих пор постигаю тебя, хоть мы знакомы вечность, — прошептал он, снова приникая к моим губам. — Я знаю, что ты чувствуешь и какова на вкус каждая клеточка твоего тела!
Людская масса скомкалась, как горящая газета.
— Олег, — я вздохнула, когда мы чуть отстранились друг от друга, — кого ты видишь, когда смотришь на меня?