- Надеюсь, он не оставил у меня тут ни одной частички... – недовольно проворчал Янгфанхофен. – Не очень люблю, когда он заглядывает.
- Почему? – спросил Бельзедор.
- Негигиенично. Мухи потом на кухне, тараканы... У него очень плодовитые... компоненты. И другие посетители не любят есть с ним рядом. Мы тут все демоны, конечно, но даже у нас есть определенные гигиенические нормы. Еще мяса в соусе?
Дегатти обмакнул картофельный ломтик в аппетитно пахнущее месиво, запил его ароматным ромом и задумчиво сказал:
- Я уже сбился со счету, сколько всего тут съел и выпил, пока тебя слушаю. Почему мы все еще не объелись и не ужрались?
- Серьезно?.. – приподнял бровь Бельзедор.
- Нет, ну то есть вы-то двое понятно. Но я-то человек.
- Ты в моем заведении, Дегатти, - напомнил Янгфанхофен. – Здесь можно есть и пить бесконечно, а сон и усталость не потревожат тебя совсем. Я создавал «Соелу» местом, откуда можно вообще не уходить.
- А ты изначально задумывал его просто рестораном для уютных бесед? – как бы невзначай спросил Дегатти. – Или все-таки планировалось нечто большее?
- Я не бушук, - ухмыльнулся Янгфанхофен. – У меня все честно: заказываешь пиццу – получаешь пиццу. Без подвохов, за что заплатил – то и получил. Налить еще чего-нибудь? Или еще одну историю?
- Валяй, - посмотрел на него сквозь стакан рома Дегатти. – Что у тебя там еще есть?
- Много чего. Есть, например, одна очень-очень старая история... про любовь.
- Снова?..
- Что я могу сказать? Мне нравятся истории про любовь.
- Ничего себе ты сентиментальный, Янгфанхофен, - хмыкнул Бельзедор. – По тебе так и не скажешь.
- Зря, кстати, - спокойно возразил старый гохеррим. – Во мне живет нежная душа поэта.
- Возможно, даже и не одна, - покосился на его тесак Дегатти. – О ком история?
Мне открылась необычная картина. Просторная гостиная, с высокими потолками и гладкими стенами, а из всей мебели только кресло, в котором спиной к двери сидела мать, рядом печурка, и такое же кресло, в котором сидел мамин брат, мой дядя Пабло. В полной тишине, сосредоточенно, словно в телевизор, они оба смотрели в одну и ту же точку на белой стене. Я подошел к ним, уже не стараясь ступать потише, и, видя, что они даже не шелохнутся, сказал:
- О Таштарагисе. Тех временах, когда он еще не был демоном, а был только Всерушителем-великаном. О том, как он влюбился в одну красавицу-великаншу...
- Погоди-погоди, - перебил Дегатти. – Я знаю эту историю. Ее почти все знают. Я еще в детстве пьесу смотрел.
— А здороваться здесь, я гляжу, не принято?
- Вы знаете тот миф, в который эта история превратилась, - возразил Янгфанхофен. – Сокращенную и урезанную сказку. А хочешь послушать правдивую версию от очевидца тех событий?
- Очевидца?.. А тебе сколько вообще лет, Янгфанхофен? – спросил Бельзедор.
- Тридцать тысяч пятьсот тридцать четыре.
Мама поднялась.
- Ничего себе. Я думал, ты моложе.
- Нет, я один из старейших жителей Паргорона. И в те времена я уже был демоном в возрасте, заметь. Хотя и было это давным-давно, в конце эпохи Легенд. В мире, который тогда еще не назывался Парифатом...
— Ты, наверное, друг кого-нибудь из детей. Дай я тебя обниму.
Дядя Пабло, с которым мы не виделись все двенадцать лет, что меня не было в Чили, даже головы не повернул. С мамой мы встречались в сентябре прошлого года в Мадриде, однако теперь она обнимала меня как постороннего. Поэтому я взял ее за плечи и слегка встряхнул, выводя из ступора.
— Кристина, ты присмотрись. Это же я.
Она пригляделась — и все равно не узнала.
— Нет, я тебя не помню.
— Да как же не помнишь? — корчась от смеха, спросил я. — Я твой сын, Мигель.
Она посмотрела на меня еще раз и побелела как простыня.
— Сейчас в обморок упаду.
Любовь великана
Пришлось подхватить ее, чтобы она не потеряла сознание. Дядя Пабло тоже разволновался:
13966 год до Н.Э., Парифат, Великания.
Его голос был прекрасен. На синеватом горле хримтурса чуть подрагивал кадык – а с уст срывались слова серенады. Таштарагис, величайший из инеистых великанов, стоял на одном колене – и воспевал красоту Грандиды, юной великанши из людогоров.
— Вот уж кого точно не ожидал увидеть! Теперь хоть ложись и помирай спокойно.
Она была великолепна. Семидесяти локтей ростом, необычайно высокая даже для Всерушительницы, Грандида обладала идеально круглым ликом, обрамленным толстыми пшеничными косами. Яркие глаза-сапфиры, полные губы цвета спелой вишни, а уж фигура!.. Ее бедра и грудь могли свести с ума кого угодно!
Она шла среди гор – и сама была как гора. Такая же величавая, с гигантским молотом на длинной ручке и громадной глыбой за спиной. Земля дрожала от ее шагов.
Я кинулся обнимать его. Седой, закутавшийся в старый плед, он был похож на птицу, хотя на самом деле у нас с ним разница в возрасте всего пять лет. Один раз он женился, потом развелся и с тех пор жил в мамином доме. Он всегда был одиноким и уже в детстве казался маленьким старичком.
Таштарагис рядом с Грандидой казался плюгавым. Но рядом с ней все казались плюгавыми. Даже перворожденные хтоники вроде него.
И он уже полтора года был влюблен в эту огромную красавицу.
— Ну уж нет, дядя, — ответил я. — Сейчас-то зачем умирать? Лучше сходи в погреб и принеси вина, отметим возвращение.
Великаны неторопливы. Некуда им торопиться, бессмертным. Особенно перворожденным, в чьих жилах бурлит всемогущий Хаос. Первому поколению. Таштарагис родился на свет больше двадцати тысяч лет назад – но вовсе не чувствовал себя стариком.
Стократный отец и предок бессчетных поколений, генерал и владыка всех хримтурсов был тем, кому не приходится долго ухаживать. Молодые великанши склонялись к его ногам, как травинки в сильный ветер. Его могучие руки обняли столько красавиц, что Таштарагис давно сбился со счету. Именно благодаря ему хримтурсы сейчас – самое многочисленное из великаньих племен.
И тут мама уже не впервые поразила меня своим сверхъестественным чутьем.
Их было четверо, перворожденных. Малигнитатис и другие Первозданные оплодотворили сам Хаос – и породили себе верных могучих слуг. Куда более сильных и преданных, чем Низшие, эти тупые уроды, ходячие комки мяса.
Но и из них четверых Таштарагис считал себя лучшим.
— Я как раз сделала мастул.
Хиротарос, генерал и владыка муспеллов, хил и не мужественен. Он дал многочисленное потомство, но не столь многочисленное, как Таштарагис.
Дормадос, генерал и владыка людогоров, глуп, жирен и несносен. Он тоже породил множество детей, но их даже меньше, чем у Хиротароса.
Я не поверил, пока собственными глазами не увидел на кухне готовое блюдо. Еще бы. Мастул в греческих семьях готовят только по большим праздникам, потому что кушанье очень трудоемкое. В основе тушеная баранина с нутом и крупой, похожей на арабский кускус. В том году мать впервые приготовила его без всякого повода, просто по наитию.
Что же до... о Хаос, как же его звали?.. Был же четвертый... генерал и владыка йотунов... у него тоже было какое-то имя...
Таштарагис забыл. Их четвертый брат погиб слишком давно. Он успел размножиться, и в мире сейчас немало йотунов, каменных великанов... но сам он сгинул столько лет назад, что его имя стерлось из памяти.
Рикардо поужинал с нами и отправился спать, чтобы мы могли посидеть в тесном семейном кругу. Дядя тоже ушел немного погодя, а мы с мамой проговорили до рассвета. Мы с ней всегда легко и много беседовали по душам, тем более разница в возрасте у нас невелика. Она вышла замуж за отца в шестнадцать, а годом позже родился я, поэтому я прекрасно помню, какой она была в двадцать — очень красивой и нежной, и играла со мной не как с ребенком, а как со своей тряпичной куклой.
Великаново племя старо. Очень старо. Настолько старо, что успело измельчать. Двадцать тысяч лет минуло, десятки поколений сменились – и каждое следующее поколение было чуть мельче и слабее.
Она светилась от счастья, что я приехал, но мой костюм ее несколько обескуражил — прежний облик грузчика ей нравился больше.
У хтоников иначе и не бывает. Те, что рождены непосредственно Хаосом – это всегда чудовища колоссальной мощи. Исполины, от которых в страхе бегут даже боги.
— Ты на священника похож, — сказала она.
Но их дети уже мельче. Уже слабее. Уже не так впечатляют. Даже сильнейшие из них в лучшем случае равны богам, а большинство – заметно уступает.
Я не стал раскрывать ни причин своего перевоплощения, ни цели приезда в Чили, поэтому мама считала, что я тут на законных основаниях. О своем путешествии я упоминал вскользь, в том числе чтобы не волновать ее, но прежде всего чтобы не скомпрометировать.
Сыновья сыновей еще мельче, еще слабее. А внуки внуков – это совсем ничтожества. Проходит всего несколько поколений – и потомки Всерушителей утрачивают бессмертие, утрачивают хтоническую мощь. Становятся обычными смертными.
Перед самым рассветом она взяла меня за руку и повела куда-то через двор, освещая себе путь свечой, как в романах Диккенса. Меня ждал самый большой сюрприз за все путешествие. В глубине двора оказался мой кабинет, в точности каким я оставил его в нашей квартире в Сантьяго, уезжая из страны. Со всей обстановкой.
Так случилось и с великанами. Поколение за поколением они хирели, пока не стали вдвое меньше своих предков. Пока очередное поколение не начало стареть. Очень медленно, но все же.
После того как нашу квартиру окончательно разгромили и мы с Эли и детьми вынуждены были перебраться в Мексику, мама наняла знакомого архитектора, и тот, разобрав кабинет по доскам, воссоздал его в нашем фамильном доме в Пальмилье. Он выглядел так, словно я и не уезжал никуда. На привычном месте в привычном беспорядке лежали мои бумаги — ранние театральные работы, черновики сценариев, наброски раскадровки. Тот же воздух, те же запахи — я будто вернулся в тот день и час, когда последний раз стоял в этом кабинете. И тут меня ошеломила горькая мысль: я не знаю, зачем мама воссоздала кабинет — чтобы я чувствовал себя как дома, если вернусь, или чтобы он напоминал обо мне, если я умру в изгнании…
Последний бессмертный великан появился на свет две тысячи лет назад. Двое из первородных, Дормадос и Гильдегранда, сошлись в последний раз и породили красавицу-дочь – Грандиду. Деву невиданных достоинств, великаншу из великанш.
Но других с тех пор на свет не являлось. Войны с богами, титанами, морградантами, Низшими и друг с другом сильно проредили Всерушителей. А когда разгневанные боги прокляли великанов, бессмертные среди них перестали рождаться окончательно.
10. Счастливый конец: жандармы приходят на помощь
Именно поэтому Таштарагис влюбился в Грандиду. Она последняя. Самая молодая из бессмертных великанш. Все последующие – просто смертные карлицы, что редко достигают даже сорока локтей.
Возвращение в Сантьяго принесло новые тревоги. Кольцо, сжимающееся вокруг нас все теснее, стало почти осязаемым. «Голодный марш» подавили с особой жестокостью, полиция набросилась на некоторых участников наших съемочных групп, одну камеру разбили. У наших знакомых по работе создалось впечатление, что в уловку с мнимым отъездом никто не поверил, и даже Клеменсия Изаура сравнивала нас со святыми мучениками, брошенными в яму ко львам. Попытки выйти на неуловимого генерала-диссидента разбивались о глухую стену неизменного: «Перезвоните, пожалуйста, завтра». И на фоне таких вот настроений итальянскую группу неожиданно известили, что на одиннадцать часов завтрашнего утра получено разрешение снимать во дворце Ла-Монеда.
Трудно было не заподозрить здесь хитроумную западню. Я сам не возражал пойти на риск, но отправить итальянцев в президентские покои, понимая, что, возможно, загоняешь их в мышеловку, — это совсем другое дело. Они, разумеется, с полным осознанием ответственности и возможной опасности решили все-таки поехать. У французской группы, наоборот, в Сантьяго дел уже не осталось. Поэтому я срочно собрал французов и велел улетать из Чили первым же рейсом, прихватив с собой весь готовый и дожидающийся отправки в Мадрид материал. Они улетели тем же вечером, в тот самый час, когда мы с итальянцами снимали кабинет Пиночета.
- Так, стой, погоди-ка, - перебил Дегатти. – Я в первый раз не обратил внимания, но почему великаны измеряют длину в человеческих локтях? Это же явно человеческие, а не великанские.
Перед выездом в Ла-Монеду я отдал Франки письмо в Верховный суд (которое уже несколько дней возил в чемодане, не решаясь отправить) с просьбой вручить немедленно и лично. Франки мою просьбу выполнил. Еще я оставил ему номера телефонов, выданных Еленой на случай чрезвычайной необходимости. Без четверти одиннадцать он высадил меня на углу Провиденсии, где я встретился с итальянской группой в полном составе, и мы вместе направились во дворец. Как ни парадоксально, в этот раз я переоделся из костюма респектабельного уругвайца в свои джинсы с курткой на кроличьем меху. Трюк этот я проделал спонтанно, глядя, с каким пристрастием досматривают журналистку Грацию, оператора Уго и звукорежиссера Гвидо. У их помощников, напротив, даже документов не спросили, хотя их фамилии тоже значились в разрешении. Этим я и воспользовался — прошел как помощник осветителя, навьюченный кабелями и софитами.
- Великаны, разумеется, измеряли длину в чем-то другом, - терпеливо ответил Янгфанхофен. – Но вы-то этих их единиц не знаете. Мне все равно придется расшифровывать, сколько это будет по-вашему. Вот я и перевожу сразу же, чтоб было понятнее.
- А, ясно...
Целых два дня мы снимали в полном покое, под присмотром трех молодых и весьма любезных чиновников, которые время от времени сменяли друг друга. Мы выяснили все, что хотели, по поводу реставрационных работ, поскольку Грация тщательно подготовилась на предмет Тоески и итальянской архитектуры в Чили, чтобы никто не сомневался: других целей для съемки у нас нет и быть не может. Однако военные тоже подготовились на славу. Они со знанием дела рассказывали об истории и значении каждого уголка во дворце, о восстановлении прежнего облика в ходе реконструкции, но при этом проявляли чудеса словесной эквилибристики, избегая упоминаний о событиях одиннадцатого сентября 1973 года. В действительности восстановление велось по самому первоначальному проекту. Одни двери закладывали, другие пробивали, ломали стены, переносили перегородки и убрали неформальный вход с улицы Моранде, через который президент попадал во дворец без почестей, как частное лицо. Перемены оказались такими разительными, что человек, знавший прежний дворец как свои пять пальцев, в новом бы моментально заблудился.
- И вообще, Дегатти, почему ты такой нудный? Сидишь тут, пьешь задарма, и только и ищешь, на чем бы меня подловить.
- У тебя все пьют задарма! – возмутился Дегатти. – И раньше ты никого этим не попрекал!
Потом мы застигли своих сопровождающих врасплох просьбой показать оригинал Декларации независимости Чили, который много лет хранился в зале Совета министров и (как мы знали) был уничтожен при бомбардировке. Не признаваясь, что с ним случилось в действительности, они пообещали выхлопотать нам попозже специальное разрешение на съемку, а потом благополучно кормили обещаниями. По этой же причине нам не смогли сказать, где находится кабинет Диего Порталеса и музей, в котором хранились предметы, переданные в дар предыдущими президентами. Музей на самом деле погиб в огне. Та же участь скорее всего постигла бюсты всех президентов начиная с О\'Хиггинса, хотя есть и другая версия, что хунта просто убрала всю галерею, чтобы не ставить туда бюст Сальвадора Альенде. В общем и целом, после экскурсии по дворцу создавалось впечатление, что целью всех переделок было стереть любые воспоминания об убитом президенте.
- Ну вот ты первый, кого я этим попрекнул. Захотелось что-то.
На второй день в Ла-Монеде прямо с одиннадцати утра в воздухе повисло напряжение, слышался быстрый топот армейских ботинок и лязг ружей. Наш сопровождающий неожиданно утратил обходительность и, грубо махнув рукой, велел выключать свет и камеру. Перед нами выросли двое сотрудников в штатском с явным намерением помешать нам продолжить съемку. Мы не понимали, что произошло, пока не увидели генерала Аугусто Пиночета собственной персоной, одутловатого и зеленоватого, шествующего к себе в кабинет в сопровождении адъютанта и двух гражданских. Он появился так внезапно, что мы не успели ничего предпринять, но при этом прошел так близко, что мы услышали брошенные на ходу слова:
И Грандида не только самая молодая, но и самая прекрасная. Поэтому Таштарагис пел сейчас ей серенаду.
— Женщинам верить нельзя.
Он пел так, что эхо гуляло по ущельям. Рвущие облака пики сотрясались от могучего голоса хримтурса. Грандида не могла не слышать прославления ее статей в мелодичном стихе... но делала вид, что не слышит. Покачивая на ходу молотом и бедрами, она шествовала по ущелью – и даже не глядела в сторону Таштарагиса.
Тот преклонил перед ней левое колено. Искал одного только взгляда возлюбленной. Готов был отдать все, что имеет.
Уго застыл, прилипнув пальцем к кнопке камеры, будто перед ним представала его собственная судьба. «Надо было задумать покушение, — поделился он с нами позже, — прошло бы как по маслу». И хотя работы у нас оставалось еще часа на три, ни у кого в тот день не хватило настроения продолжать.
Неважно, что она не хримтурс, а людогор. Великаны делятся на четыре расы, но они способны сочетаться в браке. Способны давать здоровое потомство. По этому миру ходит немало метисов, в которых течет смешанная кровь.
Сумасшедший в ресторане
- Мир тебе, дедушка Таштарагис, - улыбнулась Грандида, когда приблизилась настолько, что игнорировать генерала хримтурсов стало невозможно. – Как удачно, что мы здесь встретились. Ты тоже ходил рубить камень? Или возвращаешься с охоты?
Закончив с Ла-Монедой, итальянцы немедленно и беспрепятственно покинули страну с остатками отснятого материала. В общей сложности у нас получилось тридцать две тысячи двести метров пленки, из которых, после шести месяцев монтажа в Мадриде, вышло четыре часа экранного времени для телеверсии и два часа для кино.
От слова «дедушка» внутри Всерушителя что-то вспыхнуло. Да, он в десять раз старше Грандиды, но он бессмертен, как и она. И он ей не дедушка, даже не дядя. Они с Дормадосом родились единовременно, но из Хаоса, а не из материнского чрева. Они не братья по крови, они не в родстве. Так же, как Гильдегранда Дормадосу не сестра, пусть смертные иногда и путают.
Несмотря на полное завершение изначально намеченной программы, Франки и я остались в Сантьяго еще на четыре дня — в надежде, что удастся поймать неуловимого Дженерал Электрика. Два дня подряд я каждые шесть часов приходил в кафетерий, который мне указали по телефону. Усаживался, располагался и начинал перечитывать свой томик «Потерянных следов», служивший мне талисманом в перелетах. В предпоследний день я наконец дождался — пришла двадцатилетняя девушка с ангельским личиком, в чопорной форме колледжа «Ла-Мезонетт», и назвала следующую явку — известный ресторан «Ше-Анри» на проспекте Порталес, куда мне надлежало явиться к шести вечера с номером «Эль Меркурио» и журналом комиксов.
А Грандида это прекрасно понимала. Равно как прекрасно понимала она и то, чего хочет от нее предок всех хримтурсов. Ее глаза чисты, как небесная синь, но она далеко не глупа. Не только великанша, но еще и волшебница, она давно заметила, как жадно смотрит на нее Таштарагис, как появляется все чаще на пути будто случайно.
Я приехал с небольшим опозданием — такси застряло в пробке, вызванной уличной демонстрацией, которую устроили участники мирного сопротивления диктатуре, выросшего на волне отчаянного поступка Себастьяна Асеведо в Консепсьоне. Полиция разгоняла демонстрантов водометами, но более двух сотен промокших до нитки протестующих, не сдаваясь, прижимались к стене и пели хором гимны любви. Все еще под впечатлением от этой возвышенной акции, я взгромоздился на барный табурет и принялся, как велела мне та студентка, читать передовицу «Эль Меркурио», дожидаясь, когда ко мне обратятся с вопросом: «Любите читать передовицы?» На это я отвечу, что да. Тогда меня спросят почему, и я скажу: «Потому что в них освещаются экономические проблемы, интересующие меня в силу профессии». После этого я выйду из ресторана, и у входа будет ждать автомобиль.
И она не хотела того, чего хотел он. Древний хримтурс не вызывал у нее встречных чувств. Более того – у Грандиды уже был жених. Тоже из людогоров и всего на пятьсот лет старше ее самой.
Когда я уже три раза прочитал передовицу вдоль, поперек и по диагонали, кто-то подошел сзади и ткнул меня локтем в спину со словами: «Вот он». Я оглянулся. Там стоял мужчина лет тридцати, с мясистыми плечами, устремивший взгляд куда-то в направлении уборной. Я подумал, что его тычок подразумевал знак для меня проследовать туда же, но не тронулся с места, поскольку не услышал пароль. Еще немного посозерцав дверь уборной, незнакомец пошел дальше, напоследок еще раз ткнув меня локтем. Тогда я посмотрел ему прямо в лицо. У него был похожий на цветную капусту нос, искусанные губы и рваные брови.
Поэтому сейчас она сделала вид, что не уразумела суть серенады, не расслышала любовных слов. Понадеялась, что у Таштарагиса хватит такта не настаивать и тоже сделать вид, что ничего не было, ни о чем он тут не пел.
— Привет! — сказал он. — Как дела?
Не хватило. Слишком гордый и самолюбивый, Таштарагис не признавал отказов. Если ему чего-то хотелось – он это получал. Во всей Великании лишь несколько Всерушителей могли сравниться с ним в хтонической мощи – и Таштарагис никого не страшился.
— Отлично.
Поэтому сейчас над ним словно поднялось морозное облако. Почти на голову ниже статной девы, хримтурс схватил ее за плечо, дернул... и полетел кубарем. Гораздо его моложе, но дочь двух первородных, Грандида вполне могла дать Таштарагису оплеуху.
Он уселся на соседний табурет и спросил панибратским тоном:
- У меня уже есть суженый, старик, - гневно скрестила она брови. – Подойдешь ко мне еще раз – и его секира расколет твой череп.
— Ты меня помнишь?
Хримтурс поднялся на ноги сплошным комком злости. В его руках загудел Хаос. Таштарагису захотелось оторвать голову этой дерзкой суке, этой не знающей своего места дурище.
— Ну конечно, — подыграл я. — Разумеется, помню.
В мгновение ока любовь переродилась в ненависть.
В таком духе мы перебрасывались фразами еще пару минут, причем я демонстративно утыкался в передовицу, чтобы он все-таки вспомнил про пароль и отзыв. Безрезультатно. Он сидел рядом и смотрел на меня.
Но прямо сейчас он ничего не сделал. До ушей донеслись переливчатые крики – следом за Грандидой шли другие великаны. Спускались с гор в долину, несли нарубленные за день камень и железо.
— Славно, — сказал он. — Тогда, может, угостишь меня кофе?
Среди них были и бессмертные. Сейчас их уже не так много, как в эпоху Рождения, но они все еще остались, их все еще многие тысячи.
— Конечно, приятель, с удовольствием.
Я заказал официанту два кофе, но он принес только одну чашку.
И впереди тоже послышался многоногий топот. Пастух гнал по ущелью стадо мамонтов. Сам ехал верхом на индрикотерии – тот вытягивал шею, обрывал листву с редких деревьев.
— Я же просил два. Один для этого сеньора.
- Мир тебе, великий Таштарагис! – униженно поздоровался великан.
— Да-да, — кивнул официант. — Принесу, чуть попозже.
Хримтурс только проворчал что-то раздраженно. Смертная мелюзга. Он, бессмертный, этого индрикотерия пнет – улетит в небо. А эти, ишь, верхом ездят. Карлики.
— А почему не сейчас?
Какая досада, что великаний род так выродился. Да, они были обречены, как и все хтоники, но все равно досадно.
— Секундочку, все сделаю.
Тем временем Грандида ушла, даже не обернувшись на отвергнутого хримтурса.
- Великий Таштарагис, сегодня я расскажу своим детям, что повстречал одного из первородных, - продолжал бубнить простодушный пастух. – Это великая честь.
Но кофе он не принес. Самое странное, что мой собеседник и на это не обратил никакого внимания, и нелепость ситуации только усилила мое беспокойство. Незнакомец положил мне руку на плечо.
- Ага, - огрызнулся генерал хримтурсов.
— По-моему, вы совсем меня не помните. Я как раз решил, что пора уходить.
- Я вижу, тебя снедают какие-то думы. На твоем челе тень. Помочь я, смертный, скорее всего, ничем не смогу, но хотел бы поделиться с тобой хотя бы плодом своих трудов. Отведай этого мамонтового сыра, не побрезгуй.
— Честно признаться, нет, не помню.
Таштарагис чуть смягчился, беря желтую ноздреватую головку. Он любил сыр. Бессмертные великаны едят почти вдесятеро больше смертных, и для смертного этот дар очень щедр.
Тогда он вытащил из бумажника пожелтевшую и потрепанную газетную вырезку и сунул ее мне под нос.
Знак уважения. Таштарагис любил уважение. Любил щедрые дары. В конце концов, он патриарх одного из четырех великаньих колен – разве он их не заслуживает?
— Вот он я.
- Благодарю тебя, добрый пастух, - прогремел он с высоты своего роста. – Только маловато мне одного сыра. Еще есть?
- Ну... есть...
И я узнал. Бывший чемпион по боксу, довольно известный — причем не своими победами, а душевным расстройством. Я окончательно понял, что надо уносить ноги, пока еще не все на нас пялятся, и попросил счет.
- Так угости меня. Не скупись.
— А мой кофе? — спохватился боксер.
Тем временем Грандида уже думать забыла о ледяном старике, что вздумал лезть к ней со своей любовью... хотя какой любовью?.. Знает ли такое слово Таштарагис, с его мороженым сердцем? Похотью, любострастием. Увидел спелую девицу ростом побольше себя – вот и взыграло ретивое.
— Еще с кем-нибудь выпьете. Я вам денег дам.
А молодая великанша с гулом опустила на землю молот, сняла со спины заиндевелую скалу, что отколола от горной вершины, и зычно позвала Борготоса. А суженый уже и сам шел к ней, распахнув объятия. Черный весь от кузничного дыма, в грязном фартуке и с расплющенным носом – но не было никого прекрасней в глазах Грандиды.
— Дались мне ваши подачки! Думаете, вырубили меня, теперь можно втаптывать в грязь? Не дождетесь!
На его возмущенные вопли стали оборачиваться посетители. Пришлось схватить его за мощное боксерское запястье и сжать железной хваткой дровосека, которую я, по счастью, унаследовал от отца.
Объятия великанов – это как две горы столкнулись. Оба бессмертные, оба семидесяти локтей ростом, два людогора стиснули друг друга так, что кости затрещали. Борготос, сын Тармадоса и Дилльяборги, был по меркам бессмертных худощав, но очень высок, почти вровень с Грандидой.
— Сидите тихо, понятно? — глядя ему прямо в глаза, велел я. — Больше ни слова!
- Я сковал тебе кое-что, - сказал великан, чуть стесняясь. – Не откажи принять.
Мне повезло, он успокоился моментально, так же как и завелся. Поспешно расплатившись, я вышел в ледяную ночь и на первом же подвернувшемся такси поехал в гостиницу. На регистрационной стойке меня ждало срочное сообщение от Франки: «Твои чемоданы перенес в 727». Я понял сразу. Под «семьсот двадцать седьмым» скрывался на самом деле дом Клеменсии Изауры, а то, что Франки перевез туда мой багаж, в спешке покинув гостиницу, означало, что кольцо вокруг нас сомкнулось окончательно. Не задерживаясь, я поехал на перекладных к Клеменсии Изауре, которая, как всегда невозмутимо, смотрела по телевизору Хичкока.
То были серьги. Тяжелые золотые кольца с искусным узором. Грандида и полюбила Борготоса, когда увидела, как умело тот работает молотом, как с равным мастерством делает шипастые доспехи для бегемотов и совсем крохотные колечки даже не для великанов, а для кобринов, для этих чешуйчатых малышей. Целые их караваны приходили в Великанию за творениями кузнецов-людогоров – в том числе и того, что сходило с наковальни Борготоса.
«Тикай или ложись на дно»
Серьги закачались в изящных ушках Грандиды – и та крутанулась вокруг оси, разглядывая себя со всех сторон. По воле юной волшебницы воздух преломился, обрел зеркальные свойства – и та оказалась окружена сразу шестью отражениями.
- Спасибо, мой хороший! – одарила она поцелуем Борготоса. – У меня тоже есть для тебя подарок!
Франки передал через Клеменсию Изауру вполне исчерпывающие разъяснения. Под вечер в гостиницу явились двое в штатском и стали спрашивать про нас. Переписали данные из регистрационной книги. Когда портье сообщил Франки об их визите, тот сделал вид, что ничего необычного в этом не усматривает — мало ли, может, так и должно быть при осадном положении. Не выказывая ни малейших признаков беспокойства, Франки выписал нас из гостиницы, попросил портье вызвать такси до международного аэропорта, пожал ему руку на прощание и оставил щедрые чаевые. Но портье оказался не промах. «Могу порекомендовать гостиницу, где вас ни за что не отыщут». Франки, разумеется, предпочел притвориться, что не понимает намека.
Глаза юноши загорелись. Невеста принесла ему с горных вершин медовые соты. Нашла там улей апинидов – этих удивительных огромных пчел.
Клеменсия Изаура уже приготовила мне комнату для ночлега и отослала служанку и шофера, чтобы у стен не оказалось ушей, а у зеркал — глаз.
Борготос это очень любил. Большой сладкоежка, он сам не свой был до горного медку. Предложил разделить дар с Грандидой, но та уж вволю напробовалась, пока сражалась с роем защитников. Ее великаньей коже нипочем были страшные жала, но глаза все-таки приходилось беречь.
Дожидаясь меня, она приготовила великолепный ужин — свечи, изысканные вина, сонаты ее любимого Брамса. Потом был долгий разговор, состоявший из запоздалых сетований. Клеменсия Изаура огорчалась, что растратила свои годы на воспитание богатеньких детишек и игры в канасту с пустоголовыми матронами, а теперь остается только вязать носки под слезливые телесериалы. В свои семьдесят два она поняла, что истинное ее призвание — вооруженная борьба, конспирация, хождение по лезвию ножа. «Чем умереть в собственной постели от болезни почек, лучше пусть меня сразит свинец в уличной стычке с военщиной».
Они были счастливы вместе, Борготос и Грандида. Они любили друг друга, как земля и небо. Они не мыслили жизни порознь. И спустя три года они поженились.
На следующее утро приехал Франки, сдав машину, которой мы пользовались до этого, и взяв напрокат другую. Он передал мне категоричное указание, прибывшее по трем разным каналам: «Тикай или ложись на дно». Последнее означало затаиться надолго, бросив всю работу, о чем и речи быть не могло. Франки придерживался того же мнения, поэтому купил два последних билета на вечерний рейс до Монтевидео.
О, это была грандиозная свадьба. Гости пришли не только со всех концов Великании, но и из-за гор, и даже с других континентов. Великаны неторопливы, но огромны, и если видят цель – то идут к ней шаг за шагом. Птицы разнесли приглашения во все концы света, и немало бессмертных Всерушителей оторвались от своих дел ради этого путешествия.
И не только их. Среди гостей Борготоса и Грандиды были шесть драконов, в том числе один из их царей – Растазарок. Были девять титанов, в том числе благословенный богами Метерон Патриарх. Были и гости из Паргорона – в те времена паргоронцы и Всерушители почти что дружили, часто посещали обители друг друга.
Дело шло к финалу. Накануне я распустил первую чилийскую группу, наказав им, в свою очередь, распустить остальные, и передал связному от сопротивления три последние бобины с кинолентой, чтобы их как можно быстрее вывезли из страны. Операцию провернули четко — когда через пять дней мы прибыли в Мадрид, бобины уже находились у Эли. Их привезла очаровательная молодая монашенка, похожая как две капли воды на Святую Терезу Иисуса. От приглашения на обед она отказалась, потому что до вечернего рейса в Чили ей нужно было выполнить еще три секретных задания. Недавно я совершенно случайно узнал, что это была та же самая монашенка, которая приходила в качестве связной в церковь Святого Франциско в Сантьяго.
Мне очень не хотелось уезжать, пока оставалась надежда все-таки встретиться с Дженерал Электриком. Тогда, в ресторане, нить снова оборвалась, но после завтрака у Клеменсии Изауры я позвонил еще раз по прежнему номеру, и уже знакомый женский голос попросил перезвонить часа через два, тогда будет окончательный ответ — да или нет. Поэтому я решил, что, если удастся выйти на связь хотя бы за минуту до вылета, я остаюсь в Сантьяго, невзирая на риск. Если нет — лечу в Монтевидео. Эта встреча стала для меня делом чести, и было бы до боли обидно не завершить ею полтора месяца наших удач и промахов.
Второй звонок принес тот же результат: перезвонить через два часа. Таким образом, до отлета у меня оставались еще две попытки.
Клеменсия Изаура порывалась вручить нам разбойничий револьвер, который ее муж всегда клал под подушку на случай нападения грабителей, но нам удалось отказаться. Провожая нас, она обливалась слезами, впрочем, думаю, не от разлуки как таковой, а от того, что предстоит вернуться к скучной жизни без приключений. Со своим альтер эго мне удалось распрощаться там же. Сложив самое необходимое в маленький чемодан, я отправил английские костюмы, льняные сорочки с чужими монограммами, итальянские галстуки ручной росписи и прочие салонные причиндалы, принадлежащие самому ненавистному для меня человеку, в большой чемодан на колесах и отдал его Клеменсии Изауре. Оставил только надетое на мне, но и эти вещи «случайно» забыл тремя днями позже в гостиничном номере Рио-де-Жанейро.
Среди демонов был и один демолорд. Возможно, лучший из них всех, самый благородный, мудрый и щедрый.
Следующие два часа мы потратили на покупку чилийских сувениров для моих детей и для друзей в изгнании. Потом из ближайшего кафе на Пласа-де-Армас я позвонил в третий раз и получил тот же ответ — повторить попытку в течение того же промежутка времени. Однако на этот раз голос в трубке был не женский, а мужской, хотя пароль он назвал правильно. Он предупредил, что, если не удастся за это время выйти на связь с генералом, следующей оказии ждать не меньше двух недель. Мы отправились в аэропорт, собираясь последний звонок сделать уже оттуда.
По пути мы то и дело натыкались на дорожные работы, от указателей и знаков не было никакого толку, приходилось петлять и выискивать объезд. Дорогу в старый аэропорт, Лос-Серильос, мы с Франки знали отлично, а в Пудауэль — нет, поэтому сами не заметили, как заблудились в плотно застроенном промышленном районе. Мы кружили, кружили, пытаясь выбраться, не осознавая, что едем в прямо противоположном направлении, пока дорогу нам не преградила патрульная машина карабинеров.
- Ты? – насмешливо спросил Бельзедор.
- Правда же, очень точное получилось описание? – ухмыльнулся Янгфанхофен.
Я вышел из автомобиля, думая обойти их пешком. Франки тем временем принялся заговаривать им зубы, не давая опомниться и что-то заподозрить. Он выдал им пространный и сумбурный рассказ о контракте на разработку спутниковой сети слежения за транспортными перевозками, который мы вот-вот подпишем с министерством путей сообщения и который непременно сорвется, если через полчаса мы не попадем на самолет до Монтевидео. В итоге, после горячего обсуждения маршрутов выезда на шоссе к аэропорту, двое карабинеров прыгнули в свой автомобиль и велели следовать за ними.
В аэропорт мы прибыли под завывание сирены и вспышки мигалок патрульной машины, гнавшей свыше ста километров в час. Франки рванул к стойке «Хертц», сдавать взятый напрокат автомобиль, а я побежал к телефону, в четвертый раз за день набирать тот же номер. Там было занято. Я сделал еще две попытки, и на третий послышались долгие гудки, но я только зря потерял время, потому что ответивший мне женский голос не назвал отзыв на мой пароль, и трубку раздраженно бросили. Я сразу же перезвонил еще раз и услышал мужской голос, знакомый по предыдущим звонкам, размеренный и учтивый, но, к сожалению, не обнадеживающий. Как и предупреждали, генерала теперь две недели не будет. Злой и обескураженный, я повесил трубку. До отлета оставалось полчаса.
Янгфанхофен в тот день сидел среди почетных гостей. Паргоронский Корчмарь с огромным удовольствием поздравил новобрачных и вручил свадебный подарок – бесценную Чашу Изобилия. Великаны огромны и прожорливы, для них это – настоящее сокровище.
Мы с Франки договорились, что я пройду паспортный контроль, пока он будет возвращать автомобиль в «Хертце», чтобы, в случае если меня задержат, он успел ускользнуть и поднять тревогу в Верховном суде. Но в последний момент я передумал и решил подождать его в полупустом зале перед паспортным контролем. Я сидел слишком долго и чем дольше сидел, тем больше привлекал внимание (особенно учитывая деловой портфель, два дорожных чемодана и сумки с подарками). По громкой связи женский голос (кажется, еще более нервный, чем у меня) объявил, что заканчивается посадка на рейс в Монтевидео. Я в панике сунул носильщику чемодан Франки вместе с крупной купюрой и велел:
И свадьбу они сыграли шумную. Посреди равнины воздвигли грандиозный шатер, окружили его расписанными всеми цветами скалами и накрыли такой богатый стол, что пиршество продлилось почти трое суток. Трижды закатывалось и вновь поднималось солнце, пока внизу горланили великаны, поднимая рога за здоровье молодых.
— Отнесите этот багаж к стойке проката «Хертц» и скажите сеньору, который там сейчас расплачивается, что я пошел на самолет, или пусть немедленно приходит.
Единственное, о чем жалела Грандида – что заточен в Хиарде ее отец, невозможно-сильный Дормадос. Что умерла сотню лет назад ее мать, не знающая равных в чародействе Гильдегранда.
— Сходите сами, — ответил он, — так будет проще.
С ними празднество было бы полнее... но Грандида и без того была сказочно счастлива. Борготос надел ей на палец кольцо с алмазом безупречной чистоты – и в душе все запело.
А на третий день гости стали расходиться. Разлетелись драконы, отбыли прочь титаны, растворились в воздухе демоны. Оставил празднество и Янгфанхофен – а потому не видел своими глазами того, что случилось дальше.
Тогда я направился к сотруднице авиакомпании, выпускающей пассажиров на посадку.
Когда шатер покинул последний из далеких гостей, там остались только сами жених с невестой, да брат жениха, да другая родня, да хорошие друзья, да добрые соседи. Они собирались еще немного посидеть и выпить, а потом помочь прибраться и перенести подарки в новый дом.
— Пожалуйста, — попросил я, — подождите еще пару минут, я отыщу своего друга, он сейчас сдает прокатную машину.
И в этот момент в шатер ворвался смертельный холод. Задула страшной силы вьюга – и на секунду все ослепли. А проморгавшись – увидели хримтурса, облаченного в ледяные латы.
— У нас всего четверть часа до взлета, — сказала она.
- Таштарагис, тебя не приглашали! – гневно воскликнула Грандида, хватаясь за молот.
Наплевав на все приличия, я помчался к стойке. От волнения я окончательно сбросил чопорный облик своего альтер эго и снова стал взбалмошным кинематографистом. Долгая подготовка, скрупулезный расчет и изнурительные репетиции — все за две минуты полетело коту под хвост. Франки тем временем преспокойно обсуждал с сотрудником «Хертц» проблемы размена.
- Не гневайся прежде времени, родная, - попросил ее Борготос. – Мир тебе, владыка. Мы рады, что ты изъявил желание посетить...
Он замер. Замолк. Пошатнулся.
Два «зайца» на хвосте
И схватился за горло, что пронзил ледяной клинок.
— Ты спятил! — закричал я. — Плати как есть и жду тебя в самолете. У нас пять минут осталось.
Брат Борготоса истошно заревел, кинулся на Таштарагиса... и тоже опал мертвым. Древний хримтурс закружился по шатру бураном, рубя всех, кого видел.
Усилием воли заставив себя успокоиться, я проследовал на паспортный контроль. Погранконтролер открыл паспорт и пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал взгляд. Тогда он снова посмотрел на фото и на меня. Я держался.
Они были безоружны. Все до единого. Они не ждали нападения. Они пришли праздновать, нарядились в красивые одежды, не вздели доспехов и не взяли мечей и топоров. Никто не мог подумать, что явится Таштарагис и растопчет святость торжества.
— В Монтевидео? — спросил он.
Бессмертные и могучие, Всерушители были соломой для его меча. Перворожденный, не знающий себе равных, Таштарагис убивал их, как волк режет ягнят. Кружился в шатре снежным вихрем – и все удары отражались от его доспехов.
— В родные пенаты.
Здесь не было других великанов из первого поколения. Не было тех, кто мог противостоять Таштарагису. Даже из второго поколения была лишь невеста – но она стояла на коленях, пыталась зажать рану на горле жениха... и с ужасом видела, как утекает из него жизнь.
Он поглядел на электронные настенные часы.
Глаций, ледяной меч Таштарагиса. Он холоден, как сама могила.
— На Монтевидео уже улетел.
Только саму Грандиду и оставил в живых мстительный хримтурс. Он не простил той обиды. Три года лелеял ее в груди, пока не дождался дня, когда сумеет причинить отвергшей его такую боль, что страшнее и не выдумать.
Я принялся возражать, и он, справившись у сотрудницы «ЛАН-Чили», убедился, что нас действительно ждут. Оставалось две минуты.
И убедившись, что Борготос мертв, что все остальные великаны мертвы, Таштарагис склонился над прекрасной великаншей, схватил ее за косы, рванул с плеч платье и...
Тогда он проштамповал паспорт и с улыбкой протянул его мне.
— Счастливого пути!
- Янгфанхофен, я никогда не любил такие эпизоды даже в легендах, - поморщился Дегатти.
- Хорошо, хорошо, - пожал плечами старый демон. – Ради тебя опущу особо неприглядные детали.
Не успел я отойти от будки контроля, как мою вымышленную фамилию объявили по громкой связи. Я понял, что это конец, что самое непоправимое, которое раньше могло произойти только с кем-то другим, теперь произошло и со мной. При этом я почему-то ощутил облегчение. На самом деле разыскивал меня конечно же Франки, чей посадочный талон я унес в своих бумагах.
Итак, Таштарагис схватил ее за косы, рванул с плеч платье и... дальнейшее мы тут описывать не будем. Скажем только, что месть его свершилась в полной мере.
Пришлось снова бежать к выходу, просить у погранконтролера, штамповавшего мой паспорт, разрешения пройти и вернуться, таща за собой Франки.
После этого он издал короткий смешок, сгреб в мешок Чашу Изобилия и другие свадебные дары – да и был таков.
А Грандида, обнимая холодеющее тело Борготоса, поклялась, что прикончит выродка самым мучительным способом.
В самолет мы поднялись последними, и в спешке я даже не осознал, что один в один повторяю свои поступки двенадцатилетней давности, когда улетал в Мексику.
Перенесемся теперь на тридцать лет вперед. Великаны живут очень долго и никуда не торопятся. Годы летят для них быстро, незаметно.
Но Грандида не просидела эти тридцать лет сложа руки. На следующий же день после той роковой свадьбы она покинула Великанию. Постаралась уйти как можно дальше, потому что боялась, что Таштарагис все-таки хочет убить ее тоже. Боялась, что он просто дал ей несколько дней на упивание горем – а потом вернется за продолжением.
Мы уселись в самом хвосте, на единственные свободные места. И там на меня нахлынули совершенно противоположные настроению всей нашей поездки чувства. Глубочайшая грусть, ярость, невыносимая боль — и в то же время громадное облегчение, что все участники приключения целы и невредимы. Однако вновь проснувшиеся громкоговорители вернули меня к действительности:
Грандида всегда знала, что Таштарагис подл и коварен. Он ведь единственный из первородных великанов сумел каким-то образом избежать Хиарда. Никто не спрашивал у него, отчего Хиротарос и Дормадос были низвержены богами, а вот его отчего-то не тронули даже пальцем.
Боялись спрашивать.
— Всех пассажиров просим предъявить билеты на рейс. Проверка.
Но то, что он совершил с ней... то, что сделал с Борготосом и другими... у Грандиды все сжималось внутри, когда она вспоминала тот день.
До этого она недооценивала Таштарагиса. Считала просто злобным, вечно ворчащим стариком.
В салон уже входили двое в штатском, которые с одинаковым успехом могли быть и из авиакомпании, и из спецслужб. Мне много приходилось летать, поэтому я знал, что проверка посадочных талонов на борту в самый последний момент не редкость. Однако я первый раз видел, чтобы просили предъявить билеты. Означать это могло что угодно. В страхе я принялся искать спасения в зеленых глазах стюардессы, раздающей леденцы.
Великаны часто сражаются с великанами. Часто и убивают. Это не диво, когда сам Хаос бурлит в твоих венах. И если убили того, кто тебе дорог, то либо проглоти обиду, либо вставай, бери оружие, иди платить смертью за смерть.
Но Грандида понимала, что покарать Таштарагиса ей не по силам – и никому не по силам. Великания не обрушится на него всей мощью, а свершить кровную месть некому. Все родичи погибших либо тоже мертвы, либо не посмеют напасть на перворожденного.
— Это просто вопиющее безобразие! — возмутился я.
Он слишком могуч.
Значит, все на ее плечах. Кроме нее Таштарагису никто укорот не даст. И в поисках подмоги, в поисках великой силы Грандида отправилась в странствие.
— Ох, сеньор, что ж тут поделаешь… От нас ничего не зависит.
Даже для Всерушительницы этот мир огромен. День за днем Грандида мерила ногами землю. Шагала по бескрайним полям, изредка замечая селения малышей-кобринов и логовища арахнидов, разумных пауков. Шагала по дремучим лесам, раздвигая деревья, словно камыш, а иные ломая по нечаянности. Шагала по высоким горам, прыгала с вершины на вершину. Хтоник второго поколения, бессмертная и почти неуязвимая, Грандида не боялась ничего и никого.
Кроме Таштарагиса. Но он остался далеко позади.
Когда закончилась земля и впереди простерлась водная гладь, великанша ненадолго запнулась. Она умела плавать и любила это делать. Дома, в райской долине Великании, она часто купалась в Следовых озерах. Ныряла на самое дно, искала там окаменевших змей и раковины гигантских аммонитов. Следы прежних времен, полузабытой эпохи Рождения. Тогда этот мир был еще совсем юн и кишел буйными Всерушителями. Тогда само время текло иначе.
Франки, как всегда в критической ситуации прибегая к шутке, спросил, собирается ли она ночевать в Монтевидео, и девушка ответила ему в тон, что лучше справиться об этом у ее мужа, второго пилота. А я уже больше не мог выдержать ни секунды пребывания в фальшивой шкуре. Хотелось вскочить и, послав проверяющих к чертям, крикнуть им в лицо: «Да, это я — Мигель Литтин, кинорежиссер, сын Кристины и Эрнана, и ни вы, ни кто другой не вправе запрещать мне жить в собственной стране под собственным именем и внешностью». Однако в действительности я ограничился тем, что покорно и по возможности чинно протянул билет, скрывшись под надежным панцирем своего альтер эго. Контролер вернул мне билет, едва взглянув.
Но одно дело реки, одно дело озера, и совсем другое – океан. Даже когда ты семидесяти локтей ростом, его не перейдешь вброд, а плыть придется долго. Грандида могла не дышать почти сутки, но и этого не хватит, чтобы дойти до другого континента.
Значит, нужна лодка. И уж что-что, а работать великанша умела. Прямо здесь рос прекрасный сосновый лес – Грандида голыми руками наломала стволов, оборвала с них крону и несколько дней трудилась над гигантским плотом.
Через пять минут, пролетая над розовеющими на закате снегами Анд, я осознал, что шесть оставленных позади недель станут в моей жизни не самыми героическими, как думалось поначалу, а, что гораздо важнее, самыми достойными. Я посмотрел на часы — десять минут шестого. В этот час Пиночет, выйдя из кабинета в сопровождении своей свиты, прошел не спеша по длинной пустынной галерее и спустился на первый этаж по роскошной покрытой ковром лестнице, волоча за собой тридцать две тысячи двести метров ослиного хвоста, который мы ему прицепили. Я мысленно от всей души поблагодарил Елену. Стюардесса с изумрудными глазами принесла нам по коктейлю и сообщила, хотя мы не спрашивали:
Это был не просто плот. Обычная связка деревьев не выдержала бы статной великанши. Она весила, как двадцать матерых мамонтов.
Грандида собрала гигантский катамаран. Сходила в более далекий лес, где росли деревья повыше да подревнее, и нарвала с них ползучих лиан. Обработала стволы долотом и рубанком, что несла в дорожной котомке. Обстругала кору с нескольких сталедубов, что росли кое-где между сосен, и нарубила из нее гвоздей, что в прочности не уступали железным.
— Было подозрение, что в самолет пробрался «заяц».
Взятые из дому припасы закончились, но Грандида везде умела добыть еду. Она поймала на берегу гигантского морского леопарда, что был только вдвое меньше ее самой, и навялила впрок мяса. Наловила на мелководье рыбы, да и сеть из лиан связала. Отыскала в более далеком лесу хлебные дубы, нарвала целый мешок желудей и истолкла их в муку. Напекла дубовых лепешек, что способны храниться многие луны.
И вышла в открытый океан. Пресной воды брать не стала – хтонику второго поколения и соленая годится.
Мы подняли бокалы.
- Ну да, ну да, вы, бессмертные, все такие изумительные, конечно... – проворчал Дегатти.
— Два «зайца», — сказал я. — Ваше здоровье!
- Мэтр, вы что же, завидуете? – хохотнул Янгфанхофен.
- Конечно, завидует, - хмыкнул Бельзедор. – И правильно делает. Налей-ка мне еще пива.
Катамаран был надежен и крепок. Грандида сделала его добротным и вдохнула великую мощь. Все выходившее из-под ее инструментов обретало немыслимую прочность. Одаренная сверх меры, знающая толк в великаньем колдовстве, Грандида могла сварганить что угодно – и всегда безупречно.
Многие луны странствовала Всерушительница по бескрайним просторам мира, что в будущем будет называться Парифатом, а пока что носит множество разных имен. Великаны называли его просто Камнем...
- Камнем?.. – удивился Дегатти.
- Ты даже не представляешь, насколько часто миры называют как-то так, - кивнул Янгфанхофен. – Камень, Песок, Земля... Что лежит под ногами, тем и называют. Но не перебивай больше, а то мы так никогда не закончим.
Так вот, многие луны странствовала Грандида по Камню. Он оказался гораздо больше, чем представлялось ей дома, в огороженной горами Великании. Предки Грандиды, великие бессмертные, сами создали эту чудесную долину, сдвинув горы так, что образовалась природная стена. Огородили громадное пространство, где даже великанам было привольно, и где жить было так хорошо, что многие и не интересовались, что там – за пределами.
Но теперь Грандида видела, как огромен внешний мир и сколько в нем интересного.
Иногда она встречала другие общины великанов. Те неизменно удивлялись ее росту – за пределами Великании бессмертных уже почти не осталось. Ее принимали радушно, называли почтенной прародительницей, подносили дары и щедро угощали.
Конечно, не только великанами был населен Камень. Дважды Грандида сталкивалась со странствующими титанами, один раз видела в небе стаю драконов. Посещала гигантский город кобринов – сколько же их там оказалось!.. Словно муравьев в муравейнике!..
Они пялились на нее, раскрыв рты. Обычных-то великанов повсюду можно встретить, а вот бессмертных, истинных... Грандида с горечью осознала, что для других обитателей Камня она – вымирающий вид.