Микки Спиллейн

Я сам вершу свой суд

Глава 1

Я вошел в квартиру. Никто не разговаривал. Все просто смотрели на меня и каждый старался посторониться, чтобы меня пропустить. Прямо передо мной около спальни Пат Чамберс поддерживал Мирну, которая плакала без слов. Я подошел к ним и нежно обнял ее.

— Пойдем, девочка, — сказал я. — Приляг. Я устроил ее на диване. Один из полицейских подложил ей под голову подушку.

Пат Чамберс украдкой показал мне на комнату.

— Это здесь, Майк, — сказал он. — Здесь! Это слово ударило меня, как “прямой” в подбородок. Здесь лежал труп. Труп моего лучшего друга, Джека Вильямса, человека, рядом с которым я воевал больше двух лет, меся зловонную грязь в джунглях. Джек всегда говорил: “Я отдам правую руку за спасение друга”. Он сдержал свое слово, помешав японцу разрубить меня на две части. Удар штыка, предназначенный мне, пришелся в правую руку Джека. Ему ее ампутировали.

Не говоря ни слова. Пат позволил мне осмотреть тело и потрогать мраморное лицо Джека.

Впервые в жизни я вдруг ощутил жуткое желание заплакать.

— Как он умер. Пат?

— Сорок пятый калибр прямо в живот. Тебе лучше не смотреть.

Я отбросил простыню и с трудом удержался от восклицания.

Джек лежал в шортах и прижимал единственную руку к животу. Входное отверстие было небольшим и чистым, но в выходное можно было засунуть кулак. Я осторожно прикрыл тело и поднялся. Восстановить события было нетрудно. От изголовья кровати к стулу, на котором Джек укладывал свою искусственную руку перед сном, по полу тянулся кровавый след. На кровати сохранился отпечаток тела Джека.

Он пытался дотянуться до стула. С пулей в животе Джек не собирался капитулировать! Несмотря ни на что, он пытался дотянуться до пистолета, висевшего на спинке стула.

— Пат, — спросил я. — Кто-нибудь двигал этот стул?

— Нет, а почему ты спрашиваешь?

— Он стоит не на своем обычном месте. Нахмурившись, Пат посмотрел на меня.

— Что ты хочешь этим сказать, Майк?

— Стул всегда стоял вот здесь, рядом с кроватью. Джек, даже раненый, хотел взять пистолет, но убийца не ушел сразу после выстрела. Он понемногу отодвигал стул, пока силы не покинули Джека. А он стоял рядом и наблюдал за ним, за его агонией. Это не обычное преступление, Пат. Это хорошо рассчитанное, предумышленное и хладнокровное убийство! Я найду его. Пат! Я сдеру шкуру с этой сволочи!

— Тебе лучше не вмешиваться, Майк.

— нет-Послушай меня и дай нам работать спокойно.

— Мы будем работать вместе. Пат, как обычно. Но я надеюсь опередить тебя.

— Тебе не нужно этого делать, Майк, и ты отлично понимаешь почему.

— О\'кей, Пат, о\'кей, — устало прервал я его. — У тебя свое дело, у меня свое. Джек был моим самым лучшим другом. Мы вместе воевали. Он спас мне жизнь, и я не позволю, чтобы его убийца попал в руки закона. Я слишком хорошо знаю, чем это кончится. Ему наймут лучшего в городе адвоката и суд его оправдает. Ведь никто из присяжных никогда не получал пули в живот! Никто из них не полз по полу, истекая кровью и придерживая рукой свои внутренности. Суд будет хладнокровен, беспристрастен, то есть такой, каким он и должен быть. Суд даже, возможно, умилится по поводу того, что бедный убийца всю жизнь будет вынужден жить под тяжестью нечаянно совершенного преступления — убийства человека в целях самозащиты. Нет, Пат! Мне нравится закон, но на этот раз я буду руководствоваться своим собственным понятием о законе. И я не буду ни хладнокровным, ни объективным. Я буду помнить все, что произошло сегодня.

Я замолчал, взял Пата за отвороты пиджака и продолжал:

— И еще одно я хочу, чтобы ты рассказал всем, кого ты знаешь, то, что ты услышал.

Потом я опять повернулся к трупу Джека. Мне хотелось помолиться за него, но сейчас я был на это неспособен. Я с трудом сдерживал неудовлетворенную ненависть к убийце.

— Ты мертв, Джек, но я надеюсь, что ты меня слышишь и знаешь, что я всегда держу свое слово. Я доберусь до сволочи, что убила тебя. Его не Повесят и не посадят на электрический стул. Он умрет так же, как и ты. С пулей в животе. Я это сделаю, Джек. Чего бы мне это ни стоило, я обещаю тебе сделать это. — Я замолчал.

Пат удивленно смотрел на меня. Я знал, о чем он сейчас думает.

— Ради Бога, Майк, оставь это. Я тебя знаю. Смотря при каких обстоятельствах ты будешь стрелять. Ты можешь попасть в такие неприятности, когда никто не сможет тебе помочь.

— Нет, Пат, я буду осторожен. Но я настолько ненавижу убийцу, что в тот день, когда он будет стоять под дулом моего пистолета, я, не колеблясь, нажму на спуск и настанет моя очередь ухмыляться, наблюдая, как он умирает. Ты же, Пат, сможешь посадить его на электрический стул и тем самым успокоить свою совесть. Но мою-то совесть такое не успокоит. Иногда электрический стул слишком мягкое наказание. Он должен страдать так же, как Джек.

Говорить было больше не о чем. Пат все понял. Больше он не пытался меня уговорить. Отныне, с этого момента все определялось скоростью действий. Я понимал, что он сделает все возможное, чтобы добраться до убийцы раньше меня.

Прибыли люди коронера. Я сел на диван рядом с Мирной и позволил ей выплакаться на моем плече. Так по крайней мере она не видела, как уносят тело ее возлюбленного. Она была хорошей девочкой. Четыре года назад Джек не дал ей спрыгнуть с перил Бруклинского моста. В то время она была в неважном состоянии — истощена и напичкана наркотиками. Он привел ее к себе домой, а потом поместил в специальную клинику до полного выздоровления. Они полюбили друг друга. Джек не хотел, чтобы она работала. Но Мирна убедила его, что нужно подождать, пока она устроится. Вернуться на прежнюю работу в полицию Джек с одной рукой не мог. Потеря правой руки лишала его многих возможностей. Но друзья помогли ему очень скоро. Джек поступил на работу в страховую компанию. По крайней мере работа хоть напоминала полицейскую. Джек был счастлив. Мирна любила его и они вскоре собирались пожениться. И вот такой ужасный конец!

Обессиленная, Мирна позволила полицейскому, которому Пат поручил отвезти ее домой, помочь ей подняться.

— Вчера вечером, — начал Пат, — Джек организовал вечеринку со своими довоенными друзьями.

— Я знаю, — прервал я его, — он и меня приглашал, но я очень устал и отказался. Были приглашены старые друзья, Мирна назвала мне все имена и мои люди сейчас занимаются ими.

— Кто обнаружил труп?

— Мирна. Сегодня они с Джеком собирались поехать за город, поискать местечко для строительства коттеджа. Она приехала сюда около восьми часов. Позвонила, не получила никакого ответа и заволновалась. Последнее время у него болела рука и она подумала, что он мог потерять сознание. Она обратилась к управляющей, которая ее знала, и та открыла ей дверь. Через несколько секунд управляющая услышала крики, доносившиеся из квартиры, и позвонила в полицию. У Мирны еще были силы рассказать нам, когда мы прибыли, о вчерашней вечеринке. Потом она потеряла сознание. После этого я позвонил тебе.

— В котором часу он умер?

— Примерно, за пять часов до нашего появления, если верить доктору. То есть около 3.20. Точнее скажет вскрытие.

— Выстрела никто, конечно, никто не слышал?

— Нет. Вероятно, убийца пользовался пистолетом с глушителем.

— Звук от выстрела из сорок пятого калибра даже с глушителем довольно громкий.

— Я знаю. Но у соседей внизу тоже была вечеринка и никто ничего не слышал.

— Имена приглашенных известны? Он вытащил из кармана записную книжку, вырвал листок и протянул мне.

— Первой приехала Мирна. Примерно в 8.30. Она выполняла роль хозяйки дома. Последний гость приехал около 11.00. Уехали все вместе около 1.00.

Я бросил взгляд на листок. Почти всех я знал по имени.

— Куда они отправились отсюда?

— Они все уехали на двух машинах. Мирна ехала в машине Халла Кингса. Они направлялись в Вест Честер и высадили ее по дороге.

После некоторого молчания Пат спросил:

— А что ты думаешь о мотиве, Майк?

— Ничего. Ни за что не убивают и готов держать пари, что за этим убийством многое скрывается. А что думаешь ты? Ты ничего не нашел?

— Ничего. Надеюсь, Майк, ты можешь мне помочь.

Я улыбнулся. Тем не менее я намеревался обманывать Пата.

— Я буду вам помогать. Пат, и держать в курсе, но с некоторой задержкой.

— Ладно, Майк. Ты мне понадобишься. В моих руках большие возможности научно организованного учреждения..., которые отодвигают меня в сторону, вытаскивая пару наручников!

— Понимаю, Пат. Но ты связан правилами и принципами и должен подчиняться начальству. Я же работаю самостоятельно и никто не помешает мне сломать человеку руку или двинуть его ногой в живот, если он будет отказываться рассказывать мне правду. Я не недооцениваю полицейских. Пат, но знай, что я доберусь до убийцы первым.., и я не позволю, чтобы меня оттеснили в сторону.

Отказываясь продолжать этот бессмысленный разговор, Пат отпустил своих людей, оставив одного у дверей квартиры Джека, и мы на лифте спустились вниз.

В холле уже было несколько репортеров, которым он сделал краткое сообщение. Моя машина стояла на углу рядом с полицейским автобусом. Я попрощался с Патом, сел в машину и поехал к себе в контору.

Глава 2

Дверь была закрыта, но нескольких ударов оказалось достаточно, чтобы меня впустили.

— О, — удивленно произнесла Вельда, открывая дверь, — это вы.

— Что означает “это вы”? Разве вы уже забыли, что я ваш патрон?

— Вас так давно не было, что я приняла вас за кредитора. Я вздохнул и пошел за ней в кабинет. У этой девушки были прекрасные ноги и она не боялась их показывать. Каждый раз, как я что-нибудь ей диктовал, мне приходилось делать усилия, чтобы держать себя в руках. Кроме этого, она носила узкие, облегающие платья. Но вместе с тем, в отличие от других, она прекрасно могла за себя постоять. Я неоднократно видел это, когда она заставляла понять это тех неосторожных, кто заблуждался на ее счет. Когда требовались быстрые действия, она моментально снимала туфлю и била ею по голове. Редко это не достигало нужного эффекта. Ее работа в качестве секретаря частного детективного агентства давала ей право носить очень плоский пистолет тридцать второго калибра, которым она умела и не боялась пользоваться. В течение трех лет, что она на меня работала, я никогда не пытался использовать ее в иной роли. Не потому, что у меня не было желания, а потому, что я боялся, что после этого с ней станет невозможно работать.

Я рухнул в свое старое любимое кресло, а Вельда бросила мне пакет с документами, при соприкосновении которого с плоскостью моего письменного стола поднялось облачко пыли.

— Вот все, что мне удалось собрать о вчерашних гостях, — сказала она.

Я удивленно поднял голову.

— Откуда вы знаете? Ведь Пат звонил только мне. На лице Вельды появилась улыбка.

— У меня есть связи среди репортеров, — пояснила она. — Том Дуглас из “Кроникл” знал, что Джек — ваш друг. Он позвонил мне и попытался что-нибудь выведать. Но в конце концов я вытянула из него все, что он знал. Почти все приглашенные оказались в нашей картотеке. Том, кроме того, сообщил мне кое-что дополнительно и.., вот результат.

Я открыл пакет и вытащил пачку фотографий. Вельда наклонилась через мое плечо и комментировала снимки.

— Халл Кинге, студент-медик, 23 года, внешность уличного продавца... Близнецы Беллеми, 29 лет, не замужем обе, наследство оставлено отцом. Деньги вложены в ткацкие фабрики на юге.

— Я их знаю, — прервал я ее, — девушки миленькие, но очень тощие. Два или три раза я встречал их у Джека.

На следующей фотографии красовался тип среднего возраста с перебитым носом. Его Вельда могла и не называть. Это был Джордж Калек, бутлегер, который во времена сухого закона сколотил состояние более, чем в миллион долларов. Сейчас его принимали в высшем обществе, но он тайно финансировал всякие темные делишки. Но сейчас между ним и законом стояло с полдюжины адвокатов, готовых отразить от него любые удары.

— Ну, а Калека вы знаете больше меня, — сказала Вельда. — Халл Кинге живет у него, в Вест Честере, примерно в двух милях от Мирны.

Я кивнул.

— Джек много говорил мне о нем. Сам он познакомился с Калеком через Кингса. Калек финансировал обучение парнишки, но никто не знал, почему.

Следующей была фотография Мирны и ее история: “Принята 16 марта 1940 года в клинику, вышла из нее 21 августа 1940 как выздоровевшая и передана на попечение детективу Джеку Вильямсу. Источник снабжения наркотиками неизвестен...”.

Мирна, я это знал, заставила Джека пообещать никогда не пытаться узнать об этом. А Джек слишком ее любил, чтобы не сдержать данного ей слова.

— А вот это как раз отвечает вашим вкусам, патрон, — с улыбкой произнесла Вельда.

Я взял фотографию и сердце мое вдруг как-то странно забилось. Фото было сделано на пляже. Высокая женщина в белом купальнике. Длинные ноги, несколько, возможно, мускулистые, но трудно было, глядя на них, удержаться от желания их потрогать. Плоский живот, широкие плечи и грудь, которую ткань, казалось, еле сдерживала. Волосы такие светлые, что на фотографии казались серыми. Что касается лица... Она была еще красивее Вельды, хотя я всегда считал, что это невозможно.

— Кто это? — спросил я, стараясь говорить небрежно.

— Все сведения в записке, — сухо ответила Вельда. — Шарлотта Маннинг, психиатр, контора на Парк-авеню. Клиентура исключительно высшего класса.

Я не осмеливался поднять глаза на Вельду. Возможно, с моей стороны это было самоуверенностью, но мне всегда казалось, что Вельда ждет своего часа. Она никогда явно не говорила об этом, но всякий раз, как я появлялся в конторе с воротничком рубашки, перепачканным губной помадой, она не разговаривала со мной по меньшей мере неделю, а иногда и две. Я бросил в пакет все фотографии и записи и повернулся к ней.

— Вы можете что-нибудь добавить, Майк?

— Пока нет.

— А каков мотив?

— Я ничего не знаю. Джек был очень хорошим парнем и он всегда давал шанс людям, которые этого заслуживали. Он никогда не принимал участия в грязных делах и не имел никаких ценностей. К тому же ничего не украдено. В его бумажнике, что лежал на прикроватной тумбочке, было несколько сот долларов.

Убийство совершил садист. Джек пытался дотянуться до пистолета, когда тот всадил ему в живот пулю, но убийца медленно отодвигал стул. А Джек полз по полу, удерживая единственной рукой вываливающиеся внутренности.

— Достаточно, Майк!

Я послушался и уставился на стену.

— Рано или поздно, но я доберусь до мерзавца, который убил Джека, и убью его без всякой жалости, как убил бы бешеную собаку. Я уже неоднократно делал такое и сделаю еще раз. Никаких сантиментов, особенно после войны. Люди настолько глупы, что судят убийц, вместо того, чтобы убивать их так же, как это делаю я. А меня привлекают к ответственности. И это их справедливость. Они привлекают меня к ответственности и меня бы повесили, если бы Пат и кое-кто другой не знали, что я на их стороне и не помогали бы мне выкручиваться каждый раз из сложных ситуаций.

Вельда, я даже не слышал, чтобы она уходила, вернулась с пачкой газет. Информация об убийстве занимала четыре колонки на первых страницах под выразительными заголовками. Мое обещание, что я дал мертвому Джеку, было напечатано слово в слово. Обещание, в котором я говорил, что разделаюсь с убийцей так же, как он с Джеком.

— Сволочи, — пробурчал я. — Я им за это морды поразбиваю! Это Пат сыграл со мной такую злую шутку. Тоже мне друг! Дайте мне газеты.

— Спокойно, Майк, — сказала Вельда. — В конце концов Пат полицейский. И кроме того, это лучшее средство столкнуть вас с убийцей, вы же сами этого хотели. Если он будет знать, что вы хотите до него добраться, может быть он попытается перейти в атаку и тут-то вы его и накроете.

— Благодарю вас, — отвечал я. — Согласен с первой частью, но никак не могу согласиться со второй. Пат не хочет, чтобы я столкнулся с убийцей. А если и хочет, то только для того, чтобы защелкнуть на нем наручники у меня под носом. Раньше, чем у меня будет возможность вогнать убийце пулю в живот.

— Не знаю, Майк. Пат вас знает. Он знает, что своего шанса вы не упустите.

— Да?.. Держу пари на сэндвич против обещания жениться, что у каждого выхода из дома меня ожидает флик. Я, конечно, от них избавлюсь, но ведь, наверное, будут и другие, кто наверняка продолжит слежку.

Глаза Вельды заблестели, как угольки.

— Вы говорите серьезно, Майк? Я имею в виду пари.

— Абсолютно, девочка. Хотите, поспорим. Она радостно улыбнулась.

Я взял шляпу и пошел за ней, повторяя про себя адрес конторы Маннинг.

Пит, лифтер, сердечно нас приветствовал. Я толкнул его — Как дела? Привет, Пит!

— Прекрасно. За исключением того, что из-за типов, что поднимаются и спускаются у меня, нет времени присесть.

Я не мог удержаться от улыбки, так как пари Вельда уже проиграла. Ответ Пита был частью кода, о котором мы с ним договорились много лет назад. Он сообщил мне, что на выходе из дома меня ожидают. Я платил Питу каждую неделю. Помощь его была очень ценной. Пит обнаружил слежку быстрее меня. Когда-то он был карманным вором, пока государство не применило собственные средства убеждения и не заставило его изменить своему призванию.

Мы вышли на улицу. Я никого не увидел и почувствовал, что бледнею. Неужели Пит ошибся?...

Вельда была не слепа и у нее на лице появилась улыбка, когда мы пробирались через турникет. На нее стоило посмотреть. Она крепко взяла меня под руку, готовая отвести сразу же к ближайшему судье, выдающему разрешение на брак.

Как только мы прошли турникет, улыбка ее исчезла. Я осторожно проглотил смешок облегчения. Наши преследователи нас опередили. Вельда пробурчала сквозь зубы всего лишь одно слово. Это слово воспитанные молодые девушки никогда не произносят вслух публично, но детвора с величайшим удовольствием пишет на стенах.

— О! — произнес я в негодовании.

Она хмуро посмотрела на меня и убийственно — на флика. Этот человек был довольно умел. Заметив нас с другой стороны тротуара, он предпринял маневр, благодаря которому в тот момент, когда мы выходили из здания, он нас обгонял. На другой стороне, несомненно, стоял кто-то еще. Этот же, забыв переложить свой пистолет из заднего кармана в другое место, довольно странно выглядел с горбом за заднем месте, напоминая верблюда. Едва мы добрались до гаража, как этот человек исчез. Не тратя времени на его поиски, я вывел машину из бокса и открыл дверцу, приглашая Вельду сесть.

— Куда мы сейчас едем? — сумрачно поинтересовалась она.

— В бар, где вы сможете со мной расплатиться.

Глава 3

Из бара я отвез Вельду к парикмахеру и направился в Вест Честер. Я намеревался посетить Джорджа Калека завтра утром, но звонок в контору Шарлотты заставил меня переменить мои планы.

Шарлотта была дома, но ее секретарша получила от нее указание не давать никому ее домашнего адреса. Я пообещал позвонить еще раз, сказав, что хотел бы видеть ее патронессу как можно скорее. Я не мог прогнать из головы образ этой женщины. Боже мой, какая грудь! Какие ноги!

Через двадцать минут я звонил у подъезда дома, стоившего, по меньшей мере, четверть миллиона. Безукоризненно одетый дворецкий открыл дверь и осведомился о цели моего визита.

— К мистеру Калек, — сказал я.

— Как прикажете доложить, сэр?

— Майк Хаммер, частный детектив, — я сунул ему под нос значок, но это не произвело на него никакого впечатления.

— Боюсь, что мистер Калек слишком занят, чтобы принять вас.

Я знал, что меня вряд ли стремятся принимать радушно, но не имея времени, отступать не мог.

— Пойдите и скажите ему, пусть освободится, — сказал я. — И побыстрее, если не хотите, чтобы я сам занялся этим.

Дворецкий внимательно посмотрел на меня и, по-видимому, поняв, что я не шучу, взял у меня шляпу и сказал:

— Сюда, мистер Хаммер, — усаживая меня в одно из громоздких кресел в библиотеке.

Джордж Калек не заставил себя ждать. Этот седоватый мужчина казался более сильным, нежели на фотографии.

— Зачем вы врываетесь ко мне, если мой дворецкий говорит, что я не принимаю? — пробурчал он с недовольным видом.

— Не надо, — прервал я его, закуривая сигарету. — Вы знаете, почему я пришел к вам?

Габриэль Гарсиа Маркес

Двенадцать рассказов-странников

— Конечно, я читаю газеты, но ничем не могу вам помочь. В момент убийства я спал и могу доказать это.

Мария дус Призериш

— Халл Кинге вернулся вместе с вами?

Служащий похоронного агентства явился минута в минуту, и Мария дус Празериш была еще в халате, а вся голова — в бигуди, она только успела заложить красную розу за ухо, чтобы не выглядеть такой непривлекательной, какой себя ощущала. Она еще больше пожалела о своем виде, когда открыла дверь и увидела, что пришел не унылый нотариус, какими, она полагала, должны быть коммерсанты от смерти, а робкий молодой человек в клетчатом пиджаке и галстуке с разноцветными птичками. Он был без пальто, хотя весна в Барселоне неверная, сечет ветром с изморосью, так что переносится почти всегда хуже, чем зима. Мария дус Празериш, принимавшая стольких мужчин в любое время суток, почувствовала себя так неловко, как редко бывало. Ей только что исполнилось семьдесят шесть, и она была уверена, что умрет еще до Рождества, и все равно чуть не захлопнула дверь и не попросила продавца захоронений подождать немного, пока она оденется, чтобы принять его, как он того заслуживает. Но потом подумала, что он замерзнет там, на темной лестнице, и впустила его в квартиру.

— Да.

— Прошу прощения за мой вид — чистая летучая мышь, — сказала она, — но я пятьдесят лет живу в Барселоне, и первый раз тут человек приходит точно в назначенное время.

Она прекрасно говорила по-каталонски, с немного старомодной правильностью, хотя в нем и слышалась музыка забытого португальского. Несмотря на годы и на проволочные букли, она все еще была стройной живой мулаткой с жесткими волосами и жгучими желтыми глазами, давным-давно потерявшей сострадание к мужчинам. Торговец, все еще ослепленный ярким уличным светом, ничего не сказал, только вытер ноги о циновку из джута и почтительно поцеловал руку хозяйке.

— Дверь вам открывал дворецкий?

— Ты похож на мужчин моего времени, — сказала Мария дус Празериш и звонко рассмеялась. — Садись.

— Нет. У меня свои ключи.

Хотя он и был новичком в своем деле, все-таки знал его достаточно, чтобы не ожидать столь радостного приема в восемь утра, да еще от безжалостной старухи, которая на первый взгляд показалась ему сумасшедшей беженкой из Южной Америки. А потому он остановился у двери, не зная, что сказать, в то время как Мария дус Празериш раздвигала тяжелые бархатные шторы на окнах. Мягкий апрельский свет неярко осветил аккуратную гостиную, больше походившую на витрину антикварной лавки. Все вещи в гостиной были предметами повседневного обихода, каждая находилась в точности на своем законном месте и при этом они были подобраны с таким вкусом, что, казалось, трудно найти лучше обставленный дом даже в таком древнем и потаенном городе, как Барселона.

— Простите, — сказал он. — Я ошибся дверью.

— Кроме Халла Кингса, кто-нибудь еще видел, как вы входили?

— Хорошо бы, — сказала она, — да только смерть не ошибается.

— Не думаю, но моего слова достаточно.

Торговец развернул на обеденном столе сложенный во много раз чертеж, похожий на навигационную карту, где участки были обозначены разными цветами и в зависимости от цвета помечены крестами и цифрами. Мария дус Празериш поняла, что это план огромного пантеона Монжуик, и с застарелым ужасом вспомнила кладбище в Манаусе, где под октябрьскими дождями меж безымянных могил и украшенных флорентийскими витражами мавзолеев, успокоивших искателей приключений, бродили тапиры. Однажды утром, когда она была еще совсем девочкой, вышедшая из берегов Амазонка превратила все в тошнотворное болото, и она своими глазами видела, как в их дворе плавали развалившиеся гробы, из которых торчали обрывки одежды и волосы мертвецов. Именно это воспоминание было причиной того, что она выбрала холм Монжуик, чтобы покоиться в мире, а не кладбище Жервазио, такое близкое и хорошо ей знакомое.

— Не настолько, чтобы исключить вас из числа подозреваемых, — усмехнулся я.

— Мне нужно место, куда никогда не доходит вода, — сказала она.

— Вот оно, — сказал торговец, указывая место раздвижной указкой, которую носил в кармане вместе со стальной авторучкой. — Никакое море сюда не дойдет.

Калек побледнел от гнева и, казалось, что он вцепится мне в горло.

Она сориентировалась по разноцветному плану и нашла главный вход, возле которого находились три могилы, рядом, одинаковые и безымянные, где лежал Буэнавентура Дуррути и еще два вождя анархистов, погибшие в Гражданскую войну. Каждую ночь кто-то писал их имена на голых могильных плитах. Их писали карандашом, краской, углем, карандашом для бровей и лаком для ногтей, писали полные имена, на каждой могиле, как положено, и каждое утро надзиратели стирали их, чтобы не знали, кто лежит под немыми мраморными плитами. Мария дус Празериш была на похоронах Дуррути, самых печальных и самых многолюдных, какие когда-либо случались в Барселоне, и хотела покоиться неподалеку от его могилы. Но не было места поблизости на этом перенаселенном кладбище. Так что ей пришлось смириться с тем, что имелось.

— Как вы смеете говорить со мной в подобном тоне? — проговорил он. — Полиция меня не трогает. Джек Вильяме умер через несколько часов после моего отъезда.

— При условии, — сказала она, — что меня не засунут в узкий ящик на пять лет, как почтовую посылку. — И, вспомнив основное условие, заключила: — И главное — чтобы меня похоронили лежа.

Я крепко взял его за лацканы пиджака.

Дело в том, что в ответ на шумную рекламу предварительной продажи могил прошел слух, что для экономии места начали захоранивать гробы вертикально. Продавец изложил заученное и много раз повторенное объяснение: этот слух злонамеренно распускается традиционными похоронными службами с целью дискредитации современного способа продажи могил в рассрочку. Пока он объяснял, в дверь постучали тихонько три раза, он неуверенно замолчал, но Мария дус Празериш сделала ему знак продолжать.

— Послушай, мошенник, — прохрипел я прямо ему в лицо, — сейчас с тобой разговариваю я, а не полиция. И, если факты убедят меня в твоей виновности, я убью тебя. Ждать, пока полиция это докажет, я не буду. Может быть, мне придется убить с полдюжины таких сволочей, пока я найду настоящею убийцу. Но до него я все равно доберусь.

— Не беспокойтесь, — сказала она тихо, — это Ной.

Продавец продолжил, и Мария дус Празериш осталась довольна объяснением. Однако, прежде чем открыть дверь, она захотела вкратце изложить мысль, которая была ею продумана до мельчайших мелочей и вызревала в сердце долгие годы, с того самого наводнения в Манаосе.

Видимо, никто никогда не разговаривал с ним подобным тоном. Он открыл рот, но ничего не сказал. Если бы он попробовал возражать, я вбил бы ему в глотку все его зубы. Я с отвращением оттолкнул его и едва устоял на ногах, увернувшись от тяжелого предмета, который Халл Кинге швырнул в мою голову. Предмет, оказавшийся графином, разбился о мое плечо. Я повернулся, блокировал левую Кингса, ударил его снизу и нокаутировал “прямым” в подбородок.

— Одним словом, — сказала она, — я ищу место, где бы я лежала без риска быть затопленной, и если возможно, летом — в тени деревьев, и откуда меня не вытащили бы через какое-то время и не выбросили на помойку.

Она открыла дверь, и вошел песик, весь вымокший под дождем, до крайности неопрятный, что никак не вязалось с обликом дома. Он вернулся с утренней прогулки по окрестностям и, едва вошел, сразу же учинил разгром. Впрыгнул на стол с бессмысленным лаем и едва не разодрал грязными лапами план кладбища. Одного взгляда хозяйки оказалось довольно, чтобы унять его.

— Было время, когда вы сами выполняли свою работу, Джордж, — произнес я. — А сейчас вы нанимаете кого-то, чтобы тот оглушил человека сзади, но не учитываете, что в вашем доме полно зеркал.

— Ной, — сказала она, а не крикнула, — baixa d\'aca![14]

Песик сжался, поглядел испуганно, и две чистые слезинки скатились у него по носу. Мария дус Празериш обернулась к продавцу и увидела, что тот просто оторопел.

Он ничего не сказал мне на это. Он поискал стул и сел. Если бы у него был пистолет, он наверняка попытался бы им воспользоваться и был бы покойником. Я очень часто тренировался в вытаскивании своего сорокапятикалиберного.

— Collons![15] — воскликнул продавец. — Он плачет!

— Он разбушевался потому, что увидел в доме незнакомого человека в такую пору, — извинилась Мария дус Празериш вполголоса. — Обычно он входит в дом аккуратнее, чем мужчины. Ты исключение, как я заметила.

Кинге на полу начал шевелиться. Я потрогал его кончиком ботинка. Он сел и пробормотал:

— Но он заплакал, мать твою! — повторил продавец и, вдруг поняв, до чего он невежлив, покраснел. — Прошу, извините меня, но такого я не видел даже в кино.

— Это могут все собаки, если их научить, — сказала она. — Дело в том, что хозяева главным образом обучают их мучительным вещам, как, например, есть из тарелки, или делать свои дела в определенный час в одном и том же месте. И наоборот, совершенно не учат их вещам естественным, приятным, например, смеяться и плакать. Так на чем мы остановились?

— У вас даже нет мужества честно драться.

Оставалось прояснить совсем немногое. Марии дус Празериш пришлось смириться с тем, что летом не будет тени от деревьев, потому что тень тех немногих деревьев, что росли на кладбище, была зарезервирована для иерархов режима. Некоторые условия и формулировки контракта представлялись излишними, поскольку она собиралась воспользоваться скидкой, которая полагалась при уплате вперед и наличными.

Я наклонился, взял его за подбородок и поставил на ноги.

Лишь когда они покончили с делами, продавец, убирая бумаги в папку, еще раз окинул опытным взглядом квартиру и поразился магическому обаянию ее красоты. И посмотрел на Марию дус Празериш так, словно увидел ее в первый раз.

— Послушай ты, сопляк, не старайся играть в мужчину, — сказал я. — Я сильнее тебя и могу разрезать тебя на мелкие кусочки, если ты будешь портить мне кровь. Понятно? А теперь сядем.

— Могу я задать вам нескромный вопрос? — спросил он.

Она повела его к двери.

Он рухнул на диван и больше не шевелился. За это время Джордж несколько пришел в себя.

— Разумеется, — сказала она, — любой, кроме возраста.

— У меня мания — отгадывать занятие людей по вещам в доме, а тут, по правде сказать, не могу догадаться, — сказал он. — Чем вы занимаетесь?

— Минуточку, мистер Хаммер, — запротестовал он. — Вы слишком далеко зашли. У меня есть влиятельные друзья и...

Мария дус Празериш расхохоталась.

— Да я проститутка, сынок. Или по мне уже не видно?

— ..и вы им прикажете арестовать меня за нанесенные увечья и лишить лицензии? Ладно! Но мне не хотелось бы думать о том, что останется от вашей физиономии, когда мы встретимся с вами вновь. Нос вам уже кое-кто поправил. Я же сделаю несколько больше. А теперь заткнитесь и отвечайте на вопросы. Прежде всего, когда вы уехали от Джека?

Продавец покраснел.

— Извините, я сожалею…

— Около часа, — пробурчал он.

— Жалеть-то надо бы мне, — сказала она, беря его под руку, чтобы он не ударился головой о дверной косяк. — Ходи осторожнее! Смотри не раскрои себе череп, пока не похоронишь меня как следует.

— Куда вы поехали?

Едва закрыв за ним дверь, она взяла на руки песика и принялась его гладить, и вплела свой красивый африканский голос в ребячий хор, который как раз в этот момент зазвучал из расположенного по соседству детского садика. Три месяца назад во сне ей было откровение, что она скоро умрет, и с того момента она все время чувствовала, до чего же привязана к этому существу, разделявшему ее одиночество. Она заранее с таким тщанием распорядилась судьбою всех своих вещей и собственного тела после смерти, что теперь могла умереть в любой момент, не причинив никому беспокойства. Некоторое время назад она добровольно отошла отдел, скопив состояние, понемногу, без слишком горьких жертв, и выбрала для окончательного приюта предместье Грасиа, уже захваченное и переваренное городом. Купила полуразвалившийся бельэтаж, провонявший копченой селедкой, со стенами, изъеденными селитрой и сохранившими на себе следы бесславного сражения. Привратника не было, на сырой и мрачной лестнице не хватало нескольких ступеней, хотя во всех квартирах жили. Мария дус Празериш отремонтировала ванную и кухню, обила стены тканью яркой расцветки, вставила в окна граненые стекла и повесила бархатные портьеры. И наконец привезла великолепную мебель, посуду, предметы украшения и обитые шелком и парчою сундуки, — все это фашисты крали в домах, оставленных республиканцами, бежавшими после поражения, и все это она покупала понемногу, на протяжении лет, по случаю, на закрытых распродажах. Единственное, что теперь связывало ее с прошлым, была дружба с графом Кардона, который продолжал навещать ее в последнюю пятницу каждого месяца, чтобы отужинать с нею, а на десерт получить вялую порцию любви. Но даже эта сохранившаяся с юности дружба держалась в секрете: граф оставлял свой увенчанный всеми полагающимися геральдическими знаками автомобиль на более чем осторожном расстоянии и шествовал к ее бельэтажу пешком по теневой стороне, оберегая как ее, так и свою собственную честь. Мария дус Празериш не знала никого в доме, за исключением молодой пары с девятилетней девочкой, недавно поселившейся в квартире напротив. Казалось невероятным, но она действительно никогда никого не встречала на лестнице.

— Мы поехали сразу домой на машине Халла.

Однако же, распределяя наследство, она убедилась, что на самом деле гораздо более, чем ей представлялось, вжилась в это сообщество суровых каталонцев, чье национальное достоинство зиждилось на целомудрии. Даже самые дешевые безделушки она распределила между теми, кто был близок ее сердцу, а именно — кто был близок к ее дому. Под конец она не была слишком уверена, что все сделала по справедливости, но одно знала точно: никто из заслуживавших того забыт не был. Все было подготовлено так тщательно, что нотариус с улицы Арболь, полагавший, что видел все на свете, не мог поверить своим глазам, когда она по памяти диктовала его писцам подробнейший перечень своего имущества с точным названием каждой вещи на средневековом каталонском, а вслед за тем — полный список своих наследников с указанием их рода занятий и адресов, а также места, которое они занимали в ее сердце.

После визита продавца захоронений она стала одним из многочисленных воскресных посетителей кладбища. Посеяла на своей делянке, как это сделали на соседней могиле, цветы для всех четырех времен года, поливала взошедшую газонную траву и стригла ее садовыми ножницами, пока она не стала как ковер в муниципалитете, и так сроднилась с этим местом, что в конце концов уже не могла понять, почему вначале оно показалось ей таким бесприютным.

— Кто мы?

В первое посещение кладбища у нее ухнуло сердце, когда она увидела у самого входа три безымянные могилы, но она даже не остановилась посмотреть на них, потому что всего в нескольких шагах находился бдительный страж. Но в третье воскресенье она воспользовалась тем, что он отвлекся, и исполнила свою мечту, одну из самых великих, — написала губной помадой на первом могильном камне, промытом дождями: Дуррути. С тех пор когда могла, она всегда писала — на одной, на двух или на всех трех могильных плитах, всегда твердой рукой, а сердце при этом заливало давней тоской.

— Халл, Мирна и я. Ее мы высадили по дороге и приехали сюда. Машину поставили в гараж. Спросите Халла. Он подтвердит все, что я рассказываю.

Однажды в воскресенье, в конце сентября, она впервые присутствовала при погребении на холме. Три недели спустя холодным ветреным днем в могиле по соседству похоронили юную новобрачную. К концу года были заняты еще семь могил, но зима пролетела, а ее не тронуло, не задело. Она не испытывала ни малейшего недомогания, и по мере того, как делалось теплее и в распахнутые окна стал снова проникать бурливый шум жизни, она начинала чувствовать, что, пожалуй, в состоянии пережить загадочное откровение сна. Граф Кардона, проводивший самые жаркие месяцы в горах, по возвращении в город нашел ее еще более привлекательной, чем в ее поразительно молодые пятьдесят лет.

После многочисленных отчаянных попыток Мария дус Празериш все-таки добилась, что Ной стал находить ее могилу среди бесчисленных одинаковых могил на огромном склоне. Потом она упорно учила его плакать над пустой могилой, чтобы он по привычке продолжал делать это после ее смерти. Несколько раз она пешком водила его от дома до кладбища, по дороге обращая его внимание на различные ориентиры, чтобы он запомнил маршрут автобуса до Рамблас, пока не почувствовала, что натаскала его достаточно и может отправлять одного.

Халл испуганно смотрел на меня. Видимо, он впервые был замешан в дело об убийстве. А убийство — это не шутка.

— А потом? — спросил я.

В воскресенье генеральной репетиции, в три часа пополудни, она сняла с Ноя весенний жилетик, отчасти потому, что лето уже ощущалось, а отчасти — чтобы не привлекать к нему внимания, и выпустила его. Она видела, как он трусил по тротуару, по теневой стороне улицы, — хвостик подрагивал над печальным поджатым задиком, — и с трудом сдержалась, чтобы не заплакать — и по себе, и по нему, и по стольким и таким горьким годам совместных мечтаний, — а потом увидела, как он повернул в сторону моря и скрылся за углом Калье Майор. Пятнадцать минут спустя на площади Лессепс она села на автобус до Рамблас, стараясь увидеть его так, чтобы он не заметил ее в окне, и на самом деле увидела его среди воскресной ватаги ребятишек: отстраненный и серьезный, он ждал на Пасео де Грасиа, когда загорится светофор для пешеходов.

«Господи, — вздохнула она. — Какой же он одинокий».

— Что потом, — ответил Халл. — Мы выпили по стаканчику и легли спать.

Ей пришлось ждать почти два часа под безжалостным солнцем на холме Монжуик. Она здоровалась с какими-то скорбящими, с которыми виделась в иные, менее памятные ей воскресные дни, хотя с трудом узнавала их, — прошло столько времени с тех пор, как она видела их в первый раз, на них уже не было траура, они уже не плакали и приносили цветы на могилы тех, о ком уже не думали. Немного погодя, когда все ушли, она услыхала мрачный рев, вспугнувший чаек, и увидала в бескрайнем море белый океанский пароход под бразильским флагом, и всей душою возжелала, чтобы он привез ей письмо от кого-нибудь, кто бы умер за нее в застенках Пернамбуку. В начале шестого, на двенадцать минут раньше срока, на холме появился Ной, роняя слюни от усталости и жары, но с видом одержавшего победу ребенка. В этот миг Мария дус Празериш одолела страх, что некому будет плакать над ее могилой.

— Вместе? — поинтересовался я.

А осенью она почувствовала горькие знаки, которых не могла разгадать и которые тяжестью ложились на сердце. Она снова стала пить кофе под золотистыми акациями на Часовой площади, выходя в пальто с воротником из лисьих хвостов и в шляпке с искусственными цветами, такими давними, что они снова вошли в моду. Она заостряла инстинкты. Пытаясь объяснить себе томившую ее тоску, она вслушивалась в трескотню женщин, торговавших на Рамблас птицами, в тихие разговоры мужчин на книжных развалах, которые впервые за многие годы не говорили о футболе, в глубокое молчание тех, что были изувечены войной, — они кормили хлебными крошками голубей, — и во всем находила безошибочные знаки смерти. К Рождеству на акациях загорелись разноцветные огоньки, с балконов зазвучали веселые голоса и музыка, и толпы туристов, далеких от нашей судьбы, заполонили кафе под открытым небом, но даже и в празднике ощущалось сдерживаемое напряжение, какое предшествовало тем временам, когда анархисты стали хозяевами улицы. Мария дус Празериш, которая жила в ту пору великих страстей, не могла подавить беспокойства и первый раз проснулась среди ночи — страх сдавил ее. Однажды ночью агенты Государственной безопасности пристрелили у нее под окном студента, который толстой кистью написал на степе: «Visca Catalunya lliure».[16]

Халл вскочил, красный от бешенства. Я толкнул его обратно на диван.

«Боже мой, — подумала она с удивлением, — такое чувство, будто все умирает вместе со мной!» Похожую тоскливую тревогу она переживала только совсем маленькой девочкой, в Манаусе, за минуту до рассвета, когда бесчисленные ночные шумы вдруг стихали, воды останавливались, время словно начинало колебаться, и вся амазонская сельва погружалась в бездонную тишину, которую можно сравнить лишь с тишиною смерти. И вот в обстановке этого невыносимого напряжения в последнюю пятницу апреля, как обычно, пришел к ней ужинать граф Кардона.

Его посещения уже давно стали ритуалом. Граф приходил всегда в одно и то же время — от семи до девяти вечера, с бутылкой каталонского шампанского, завернутой в вечернюю газету, чтобы не привлекать внимания, и коробкой трюфелей. Мария дус Празериш приготовляла для него запеканку и нежного цыпленка в собственном соку, излюбленные кушанья местных каталонцев в старые добрые времена, и большое блюдо фруктов, соответствовавших времени года. Пока она возилась на кухне, граф слушал граммофон — отрывки из итальянских опер в лучших записях — и прихлебывал из рюмки медленными глотками опорту, так что ему хватало как раз, пока звучали пластинки.

— Значит, отдельно, — спокойно продолжал я. — Это означает, что у вас, у одного и у другого, было время, чтобы вернуться и убить Джека. Если вы считаете, что у вас все гладко, то ошибаетесь. Пат Чамберс не дурак и к его вопросам я бы советовал вам хорошенько подготовиться. Если один из вас созреет для электрического стула, то рекомендую все рассказать Пату. Возможно, в этом случае ему и удастся дожить до конца процесса.

После ужина, длинного, сдобренного хорошей беседой, они предавались любви по памяти, что всегда оставляло у обоих привкус катастрофы. Перед уходом, всегда встревоженный приближением ночи, граф оставлял в спальне под пепельницей двадцать пять песет. Такова была цена Марии дус Празериш в те времена, когда он познакомился с ней в отеле на Паралело, и это оставалось единственным, что не тронула ржавчина времени.

— Меня звали? — послышался голос. Я обернулся. На пороге стоял улыбающийся Пат. Жестом я пригласил его присоединиться к нам.

Ни он, ни она не задавались вопросом, на чем зиждилась эта дружба. Мария дус Празериш была обязана ему незначительными одолжениями. Он давал ей удачные советы относительно того, как распоряжаться накоплениями, научил определять истинную ценность украшавших ее квартиру вещей и содержать их таким образом, чтобы не обнаружили, что вещи эти — краденые. Но главное — именно он указал ей путь к достойной старости в районе Грасиа, когда в доме терпимости, где она провела всю жизнь, нашли, что для современных вкусов она слишком потрепана, и хотели отправить ее в тайный притон вышедших в тираж профессионалок, которые за пять песет обучали любовным занятиям мальчишек. В свое время она рассказала графу, что мать продала ее, четырнадцатилетнюю, в Манаусском порту и первый же офицер с турецкого судна безжалостно пользовал ее все время, пока пересекали Атлантический океан, а потом бросил — без денег, без языка и без имени — среди топких огней на улице Паралело. Оба сознавали, что у них мало общего, и никогда не чувствовали себя более одинокими, чем когда бывали вместе, но ни один из них не решался поступиться очарованием привычки. Потребовался всплеск национальных чувств, чтобы оба в одно и то же время поняли, как они друг друга ненавидели при всех нежностях на протяжении стольких лет.

Это было озарение. Граф Кардона слушал любовный дуэт из «Богемы» в исполнении Лючии Альбанезе и Беньямино Джильи, когда до него случайно донесся обрывок радионовостей, которые Мария дус Празериш слушала на кухне. Он подошел на цыпочках и тоже стал слушать. Генерал Франсиско Франко, вековечный диктатор Испании, взял на себя ответственность решить окончательную судьбу трех баскских сепаратистов, только что приговоренных к смерти. Граф вздохнул с облегчением.

— Мы действительно говорили о тебе, — подтвердил я. К Джорджу Калеку вернулся весь его апломб.

— Значит, их непременно расстреляют, — сказал он, — потому что каудильо — человек справедливый.

— Арестуйте этого человека, капитан, — сказал он. — Он силой ворвался в мой дом, оскорбил меня и ударил моего гостя. Посмотрите на синяк на подбородке мистера Кингса. Халл, расскажите ему, что здесь произошло.

Мария дус Празериш впилась в него прожигающим взглядом настоящей кобры и увидела его бесстрастные зрачки, обрамленные золотой оправой, хищные зубы, руки полуживотного, привыкшего к влажности и потемкам. Увидела его таким, каким он был.

Халл ощущал мой взгляд. Пат стоял в трех метрах от него, засунув руки в карманы. Он явно решил соблюдать нейтралитет. Халл, очевидно, понимал, что Джек был полицейским, Пат тоже был полицейским. Джека убили, а убийство полицейского еще никому не сошло с рук.

— Моли Бога, чтобы этого не случилось, — сказала она, — потому что, если расстреляют хотя бы одного, я насыплю тебе яду в суп.

— Ничего не произошло, — произнес Халл.

Граф испугался.

— Ты лжец! — завопил Калек. — Чего ты боишься?

— Это почему же?

— Потому что я тоже справедливая блядь.

— Вот этого, — спокойно ответил я. Мой кулак погрузился в его живот почти до самого браслета на запястье. Задыхаясь, с вытаращенными глазами он упал. Халл не шевельнулся. Мне показалось, что по лицу его промелькнуло выражение удовольствия.

Граф Кардона не пришел больше ни разу, а у Марии дус Празериш появилась уверенность, что замкнулся последний цикл ее жизни. Совсем недавно ее возмущало, когда ей уступали место в автобусе, пытались помочь перейти улицу или брали под руку, когда она поднималась по лестнице, но теперь она не только принимала, но даже желала этого, как отвратительной неизбежности. И вот тогда-то она заказала себе могильную плиту, как у анархистов, без имени и без дат, и стала спать с незапертой дверью, чтобы Ной смог выбраться с известием, если она умрет во сне.

— Ты идешь? — спросил я Пата.

Однажды в воскресенье, возвратившись с кладбища, она встретила на лестничной площадке девочку из квартиры напротив. Она прошла с ней вместе несколько кварталов, разговаривая о том о сем, как настоящая бабушка, и заметила, что та обращается с Ноем так, словно они были старыми друзьями. На площади Диаманте она, как и было задумано, пригласила девочку поесть мороженого.

— Любишь собак? — спросила она ее.

— Да. Больше здесь делать нечего.

— Обожаю, — ответила девочка.

И тогда Мария дус Празериш предложила ей то, что давно обдумала.

Машина Пата стояла у входа. Мы выбрались на трассу и поехали к городу.

— Если когда-нибудь со мною что-то случится, возьми Ноя к себе, — сказала она, — с одним условием — отпускай его по воскресеньям и не беспокойся. Он сам знает, что ему делать.

— Ты все слышал? — спросил я.

Девочка была счастлива. А Мария дус Празериш вернулась домой с радостным ощущением, что исполнилась мечта, вызревавшая в ее сердце несколько лет. Однако же — не оттого, что старость устала или запоздала смерть, — мечта эта не исполнилась. И не по ее воле. За нее решила жизнь — студеным ноябрьским днем, когда она выходила с кладбища и неожиданно разразилась буря. Мария успела написать имена на всех трех могильных плитах у входа и шла к автобусной остановке, но тут первый шквал ливня промочил ее до нитки. Она едва успела укрыться в подъезде, в пустынном квартале, казалось, совсем другого города, — полуразрушенные таверны, грязные фабрики, огромные грузовые фургоны, выглядевшие еще более страшными под бушующим ливнем. Мария дус Празериш, согревая собственным теплом промокшего песика, смотрела на проезжавшие мимо битком набитые автобусы, на пустые такси с погашенными «флажками», — никто не обращал внимания на сигналы кораблекрушения, которые она посылала. И вот, когда уже казалось невозможным даже чудо, роскошный автомобиль цвета стальных сумерек почти бесшумно прокатил по затопленной улице и вдруг остановился на углу и подал назад, туда, где стояла она. Стекло точно по волшебству опустилось, и водитель предложил подвезти ее.

Он искоса посмотрел на меня и кивнул.

— Мне далеко, — сказала Мария дус Празериш откровенно. — Но вы оказали бы мне большую любезность, если бы подбросили хоть немножко.

— Скажите, куда вам, — настаивал водитель.

— Я подоспел как раз к началу твоего скетча. Скажи спасибо, что я не попытался его прервать.

— В Грасию, — сказала она.

Дверца открылась, хотя он к ней даже не притронулся.

— Конечно, — ответил я. — Но ты не воображай, что я ничего не заметил. Я наколол твоего агента. Откуда он звонил? С бензоколонки, где я оставил свою машину?

— Мне туда же, — сказал он. — Садитесь.

В автомобиле, где пахло освежающими таблетками, ливень уже казался ненастоящим, город поменял цвет, и она почувствовала себя в другом и счастливом мире, где все проблемы были решены заранее. Казалась волшебством легкость, с какой водитель скользил в хаосе уличного движения. Мария дус Празериш оробела — она показалась себе такой ничтожной, да еще жалкий песик, заснувший у нее на коленях.

— Ага. Он тебя потерял и позвонил спросить, что ему делать. Почему ты пришел сюда пешком?

— Ну просто океанский пароход, — сказала она, потому что чувствовала, что должна сказать что-то, подобающее случаю. — В жизни не видела ничего подобного, даже во сне.

— И в самом деле, единственный недостаток этого автомобиля — что он не мой, — сказал водитель на непростом для него каталонском и, помолчав, добавил по-испански: — Моего жалованья за всю жизнь не хватило бы, чтобы купить его.

— Ты меня разочаровываешь, Пат. Калек, наверняка, дал дворецкому указание не открывать мне, прочитав газеты... А вот и колонка. Остановись.

— Да уж, — вздохнула она.

Она краем глаза поглядела на водителя, освещенного зеленоватым светом от панели приборов, и увидела, что он — почти юноша с короткими вьющимися волосами и римским профилем. И подумала, что он некрасив, но есть в нем особая привлекательность, и что ладно сидит на нем потертая куртка из дешевой кожи, и как счастлива, должно быть, его мать, когда он возвращается домой. Только по его крестьянским рукам видно было, что он и в самом деле не хозяин этого автомобиля.

Человек в сером дремал на лавочке у заправки.

Больше за всю дорогу они не разговаривали, но Мария дус Празериш заметила, как он тоже несколько раз искоса взглядывал на нее, и еще раз пожалела, что дожила до такого возраста. Она чувствовала себя некрасивой и жалкой в этой кухонной косынке, которой кое-как покрыла голову, когда начался дождь, и в невзрачном осеннем пальто, которого так и не собралась поменять, поглощенная мыслями о смерти.

— Вот твой флик, — сказал я Пату. — Разбуди его. Пат вышел из машины и потряс его. Тот посмотрел на него, глупо улыбаясь.

Когда они приехали в Грасию, небо расчистилось, однако уже стемнело, и на улицах зажглись фонари. Мария дус Празериш сказала водителю, что он может высадить ее на первом же углу, но он упорно хотел довезти ее до дверей дома и не только довез, но и въехал на тротуар, чтобы она не замочила ног. Она отпустила песика и постаралась выйти из автомобиля подобающим образом, насколько ей позволяло тело, но когда обернулась, чтобы поблагодарить, встретилась глазами со взглядом мужчины, и от этого взгляда у нее перехватило дыхание. Она выдержала взгляд несколько мгновений, не слишком понимая, кто чего ждал и от кого, и тогда он решительным тоном задал вопрос:

— Я поднимусь?

— Вас накололи, старина, — произнес Пат, указывая на меня. — Вам следует поработать над техникой наблюдения.

Мария дус Празериш почувствовала себя униженной.

— Он меня наколол! — воскликнул флик. — Но...

— Я очень благодарна вам, что вы так любезно подвезли меня, — сказала она, — но я не позволю вам смеяться надо мной.

— У меня нет причин смеяться ни над кем, — ответил он по-испански, очень серьезно. — И особенно — над такой женщиной, как вы.

— Ваша пушка, приятель, придает вам сзади весьма забавный вид, — торжественно заявил я. — Лучше бы носить ее где-нибудь в другом месте.

Мария дус Празериш знавала многих мужчин вроде этого, и не раз, случалось, спасала от самоубийства еще более отчаянных, но никогда за свою долгую жизнь не испытывала она такого страха, принимая решение. Она услышала, как он настойчиво повторил тем же самым, ничуть не изменившимся голосом:

— Я поднимусь?

Я сел в машину и собрался отъехать.

Она пошла прочь от машины, не закрыв двери, и ответила ему по-испански, для верности — чтобы быть понятой:

— Ты продолжаешь солировать, Майк?

— Делайте как хотите.

— Более, чем когда-либо.

Вошла в подъезд, едва освещенный уличными огнями, и начала подниматься по лестнице, а колени у нее дрожали, и от страха задыхалась она так, как, подумалось, можно задыхаться только на смертном одре. Когда же она остановилась перед дверью своей квартиры, вся дрожа от желания нащупать ключи в кармане, она услыхала, как хлопнули одна за другой две двери — автомобиля и в подъезде. Опередивший ее Ной попробовал залаять. «Замолчи», — приказала она ему шепотом, на последнем дыхании. И почти тут же услыхала шаги по ступеням и испугалась, как бы у нее не выскочило сердце. В долю секунды она припомнила весь свой вещий сон, который совершенно изменил ее жизнь в последние три года, и поняла, что истолковала его ошибочно.

— Ладно. Следуй в город за мной. Я покажу тебе кое-что интересное.