Дэвид Вебер

Чего стоит мечта?

Глава первая

— Как вы думаете, а котов мы увидим?

Адриенна Мишель Аориана Елизавета Винтон, наследная принцесса Звездного Королевства Мантикоры, казалась значительно моложе своих двадцати одного земного года, выглядывая в окно и задавая вопрос через плечо.

Подполковник Элвин Тудев улыбнулся ее тоске. Интересно, знает ли она, что выдала свое желание? Он подозревал, что знает, и почувствовал себя польщенным, хотя и не без примеси грусти. Никому больше она не позволила бы это услышать, но телохранителей для королевской семьи набирали из королевского гвардейского полка, при поддержке дворцовой охраны, и подполковник возглавлял охрану наследницы с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать. Он знал, что она считает его чем-то вроде любимого дядюшки. Тудев дорожил их отношениями, и не только — и даже не в первую очередь — потому, что у него хватило честолюбия подняться на самый верх в избранной им профессии. Принцессу Адриенну легко полюбить, подумал он, и тут же почувствовал, что его улыбка гаснет, потому что это не была единственная причина, по которой она настолько сблизилась с ним. Отчуждение между ней и ее отцом тщательно скрывалось и дворцовыми служащими, и службами новостей Звездного королевства, но Элвин Тудев был в курсе всего, что касалось любого в доме Винтонов.

Включая горькое одиночество наследницы.

— Не знаю, ваше высочество, — через минуту ответил он. — Говорят, что коты довольно неуловимы. А Лесная служба невероятно опекает их.

— Знаю, — вздохнула Адриенна. — Папа… обсуждал это со мной вчера вечером. Он не очень любит Лесную службу.

— Мне известно об этом, — согласился Тудев. — Но следует ли сообщать мне об этом, ваше высочество? — добавил он мягче.

— О чем? О том, что постоянные ссоры друг с другом — единственное, что у нас с отцом осталось общего? Или о том, что мы спорим друг с другом постоянно , а не только тогда, когда мне доведется встретиться с ним, если он соизволит вспомнить о моем существовании, когда ему это для чего-то нужно?

Адриенна обернулась, и от ее тоски не осталось и следа. Молодая женщина, глядевшая на Тудева, теперь казалось не моложе, а гораздо старше своих лет, а ее карие глаза излучали смесь грусти и нелегко давшейся зрелости.

— Да вы ведь и так все знаете, Элвин. Так что если я не могу обсудить все с вами, то с кем тогда?

— Я не уверен, что вы вообще должны это обсуждать, ваше высочество. Я польщен тем, что вы положились на мою осмотрительность, но вы не должны говорить такие вещи никому . Желаете вы того, или нет, но вы вторая по значимости политическая фигура в Звездном королевстве… и вы не можете позволить себе ошибиться в том, кому вы доверяете щекотливые вопросы.

— Конечно, ведь видимость нежных отношений между королем и его любимой дочерью должна поддерживаться любой ценой, не так ли? — выдала Адриенна с такой ледяной, тихой яростью, что Тудев поморщился.

— Адриенна, — медленно произнес он, опуская «высочество», о котором старался никогда не забывать, — я не могу ответить на это. — Он печально улыбнулся. — Я не знаю верного ответа… а если бы и думал, что знал, было бы неприлично — и неразумно — говорить его вам. Я армейский офицер, а не политический советник. Я верен конституции, короне и наследнице, именно в таком порядке, и не мне соглашаться или спорить со всеми решениями, в которые я посвящен благодаря моей должности. К сожалению, как командующий отрядом по вашей защите, я предан наследной принцессе Адриенне, а не просто Адриенне-человеку. А это значит, что мне совершенно определенно не пристало иметь свое мнение о том, как специалистам по связям с общественностью лучше показывать ваши отношения с его величеством.

— Знаю. — Адриенна вернулась в окну, глядя на дворцовые угодья возле массивной башни короля Майкла, и тяжело вздохнула. — Простите меня, Элвин. Мне не следовало ставить вас в неудобное положение, спрашивая о подобных вещах. Просто… — она замолчала, все еще смотря в окно, и глубоко вздохнула. — Так или иначе, вы, кажется, довольны организацией поездки?

— Да, ваше высочество. — Тудев с облегчением занялся не такой глубоко личной темой, хотя постарался не выдать свою благодарность. Он посмотрел на прямую как палка спину своей будущей королевы и кивнул себе. Возможно, он все-таки сможет кое-что сделать для этой одинокой девушки, при этом не влезая (официально, во всяком случае) в дела, которые не должны касаться офицера на королевской службе.

— Ах да, есть еще один вопрос, — сказал он, и Адриенна отвернулась от окна, заметив странный тон его голоса. — Мы все еще не разобрались с неувязкой в графике, — сообщил он.

— Неувязкой в графике?

— Вы не помните, ваше высочество? Торговая палата Йавата Кроссинг желает видеть вас на открытии новой жилой высотки, но Твин Форкс послал заявку на то, чтобы вы посетили город и открыли новое административное крыло ЛСС1 в то же самое время. — Адриенна вопросительно подняла бровь, и он нахмурился. — Прошу прощения, ваше высочество. Разве леди Гароун не обсудила это с вами?

— Прошу вас, подполковник Тудев, освежить мне память, — предложила она, и он пожал плечами.

— Как начальник вашей охраны, ваше высочество, я получил копии оригинальных заявок по армейским каналам. Если верить заголовку, леди Гароун и служба по связям с общественностью получила копии одновременно. Я подумал, что они сообщили вам, — сказал он без всякого выражения, — и как заведующий вашей охраной я решил, что сохраню немного времени, если уточню окончательное решение прямо у вас. Как вы знаете, очень важно, что бы мы знали ваш график как можно раньше, чтобы полностью принять все необходимые меры заранее.

— Понятно, — Адриенна серьезно разглядывало его, но в глазах заиграли чертики. Нассоа Гароун, ее личный секретарь, весьма красноречиво не сказала о запросе Твин Форкс, когда начали планировать ее официальный визит на Сфинкс… впрочем, как и все остальные. Что в общем-то совсем неудивительно, подумала она, учитывая отношение отца к Лесной Службе Сфинкса и древесным котам в целом. Как и Нассоа, большинство дворцовых служащих слишком хорошо знали о том, как отнесется его величество к идее о том, что его дочь окажется поблизости от планетарной штаб-квартиры Лесной службы, этот рассадника симпатий к древесным котам. Собственно говоря, Тудев пошел на огромный риск даже упомянув о заявке. Надо отдать должное отцу (а Адриенна знала, что делать это ей становится все тяжелее), он терпеть не мог использовать политическую власть для того, чтобы одаривать подлиз и наказывать людей, выказывавших независимость. Следовательно, он вряд ли бы потребовал отставки Тудева… но зато вполне вероятно, что устранил бы подполковника с его нынешней должности, если бы узнал, кто сказал Адриенне о Твин Форкс. Разумеется, требование о замене Тудева было бы тщательно составлено таким образом, чтобы не выглядеть как приказ о приостановке дальнейшего продвижения Тудева по службе, но именно так его бы восприняли начальники подполковника, и не важно, какие слова там были. Возможно, что армия и не стала бы обращать внимания на подтекст, но гораздо вероятнее, что ему бы «посодействовали» в ранней отставке, и он бы закончил свою карьеру подполковником.

«С другой стороны, нет причин, чтобы кто-то когда-нибудь обнаружил, откуда пришла информация — или каким образом, во всяком случае» — рассуждала она про себя. Одной из немногих привилегий наследницы было право выбирать между несовместимыми событиями во время официальных визитов. Этим правом пользовались не очень часто, потому что на деле наследнице не полагалось знать о том, когда возникали такие противоречия. Никто не смог бы справиться со всем потоком поступавших заявок в одиночку — поэтому у Адриенны была личный секретарь и поэтому штат Нассоу был пятым по численности во дворце на Королевской горе — а принцесса редко интересовалась своим распорядком настолько, чтобы активно заняться его составлением. Гораздо легче позволить леди Гароун хлопотать о деталях и просто говорить наследнице, куда направляться, когда приходит время.

Но Елизавета I специально наделила своего сына Майкла правом управлять своим маршрутом в качестве своего наследника, и с тех пор это стало нерушимой традицией в королевской семье. Даже ее отец не смог бы отрицать это… не то чтобы она собиралась дать ему знать о своих намерениях до тех пор, пока он еще может попытаться отрицать это право. А Тудев был очень осторожен в своем «откровении». Она могла бы свидетельствовать под присягой , что он «обмолвился» и сообщил об этом как об обычной просьбе. Слишком хорошо зная своего телохранителя, Адриенна и не предполагала, что он стал бы лгать своему руководству, если бы его спросили подробно о том, как это произошло. Но еще она знала, что ему не зададут никаких вопросов после того, как она поведает свою версию событий. Слово наследной принцессы Мантикоры не ставится под сомнение. Если она скажет, что это была обмолвка, значит, это была обмолвка, и на этом все и закончится, если только ее отец лично не потребует ответа.

«А этого он не сделает, — подумала она со знакомой болью от обиды и потери. — Он никогда и ни за что не сделает ничего, что может поставить под сомнение мои действия. В конце концов, однажды я стану королевой. Не пристало давать кому-нибудь повод ставить под сомнение священную честь Дома Винтонов!»

Адриенна подавила боль и улыбнулась Тудеву.

— Ах да. Та неувязка, — сказала она. — Я решила, подполковник, что мы отправимся в Твин Форкс. Он меньше и уютнее, чем Йавата Кроссинг. Кроме того, в Йавате я уже была пять месяцев назад… и по-моему, отец тоже там был три месяца назад.

— Отлично, ваше высочество. Добавлю это в Альфа-список.

Список Альфа, насколько знала Адриенна, и есть настоящий маршрут ее визита на Сфинкс. В качестве рутинной предосторожности только Тудев и его непосредственный начальник, бригадный генерал Хэллоуэлл, командир Полка Королевской Гвардии, будут иметь доступ к списку Альфа до того, как она отбудет на Сфинкс. Даже леди Гароун не будет знать точно его содержимое, а списков возможных мест ее посещения существовало несколько. В каждом из них будут находиться охранники в полной парадной форме, но большинство мест будет ложными. Такой порядок завели десять земных лет назад, сразу после смерти матери Адриенны, как дополнительные меры предосторожности.

Эта мысль вызвала новый, яростный до слез приступ боли, но она не подала и виду. Принцесса уже неплохо наловчилась скрывать свою боль.

— Спасибо, подполковник Тудев, — поблагодарила она и наградила его улыбкой.

Глава вторая

Смазанная полоса кремово-серого меха взлетела вверх по стволу дерева, которое люди называли частокольным. Достигнув верхних ветвей она притормозила и обернулась древесным котом… достаточно маленьким для самца. Он был немногим длиннее человеческого метра от носа до кончика цепкого хвоста, и на этом хвосте было только шесть возрастных колец. У самцов первое кольцо появлялось в конце четвертого Сфинксианского года жизни, а последующие добавлялись каждый год, таким образом ему было девять местных лет — чуть меньше сорока семи земных. Для вида, которому был отпущен срок впятеро длиннее, это означало самое начало взрослой жизни, но двигался он с уверенностью, не характерной для его молодости. Что было странно, поскольку дерево, по которому он взбирался, принадлежало самой старшей из певиц памяти всего мира. Хуже того, он не принадлежал к ее клану… и хотя он надеялся, что его ждут, приглашения он не получал.

Он достиг очередного пересечения ветвей и обнаружил себя лицом к лицу с другим самцом, заметно более крупным чем он сам и с уверенными повадками охотника-ветерана. Старший кот окинул его долгим оценивающим взглядом, но юноша не поколебался. Он дернул ушами в достаточно уважительном салюте, но продолжил свой подъем с прежней, умеренной скоростью, и охотник пропустил его.

Ага, подумал пришелец. Весть о его прибытии была передана, как Ткачиха-Песен и обещала. Уже что-то. На самом деле это было даже больше, чем он позволял себе предположить, потому что практически ожидал, что старейшины его клана надавят на молодую певицу памяти, чтобы она «забыла» о своем обещании. При этой мысли он дернул усами в эквиваленте человеческого фырканья и продолжил свой путь подстегиваемый чувством праведного негодования, уже проведшим его через половину континента навстречу этой встрече.

Но когда он достиг искомой развилки ветвей, он обнаружил, что резко сбавил ход. Одно дело отправиться даже в самое долгое путешествие будучи уверенным в собственных правоте и предназначении. Совсем другое, внезапно обнаружил он, достичь его финиша и наяву предстать перед самым уважаемым из ныне живущих представителей его вида.

Он помедлил у большого, комфортабельного гнезда устроенного в верхних ветвях высочайшего дерева в самом сердце центрального поселения клана Яркой Воды, и где-то внутри него юный котенок обнаружил, что необъяснимо хочет забыть о своей наглости, развернуться и отправиться домой. Но пауза была краткой. Он зашел слишком далеко, чтобы колебаться сейчас. Он встряхнулся и приблизился ко входу в гнездо. Снова остановился там и потянулся ударить одной из передних лап по пустотелой деревянной трубе, подвешенной у входа. Когти предыдущих поколений оставили не ней свои следы и бессчетные удары о ствол оставили на твердой коре частокольного дерева глубокую вмятину, но родившаяся при ударе резонирующая музыкальная нота была достаточно громкой для чутких ушей.

Мгновение юноша думал, что уши той, кого он искал утратили свою чуткость, поскольку реакции не было. Но затем явился мыслеголос и его собственные уши встали торчком от удивления когда его раскаты отозвались в нем.

«Итак, ты прибыл, юный Искатель-Мечты. Я ждала тебя быстрее»

Искатель-Мечты — которого называли Танцующим-на-Деревьях до тех пор, пока старшая певица памяти его клана не переименовала его в насмешку после его последнего язвительного выступления перед старейшинами — замер, пробуя спокойствие и забавляющийся, снисходительный смешок мыслесвета, породившего этот невероятно богатый и живой мыслеголос. Всю его юную жизнь он знал, что певица памяти, которую называли Поющей-Истинно, была самой могучей и опытной певицей памяти мира. На деле она была одной из трех или четырех самых могучих певиц за тысячи смен сезонов сохранившихся в памяти Народа. Но раньше это было знанием, не опытом. Теперь его наполняли сила и красота ее мыслеголоса, многоцветного как драгоценность и прозрачного как стоячая вода, но ограненного огромной силой каждого мыслеголоса, которого она когда-либо коснулась и воспроизвела, когда пела память Народа сквозь паутину времени. Все они были в нем, звучали как колокола и цимбалы двуногих в тембре ее мыслеголоса. От него потребовалось собрать воедино всю свою смелость, чтобы наконец ответить.

«Да, певица памяти, — сказал он. — Я пришел. Сожалею, что путешествие заняло больше времени, чем ты ожидала. Оно было долгим, но я шел так быстро, как только мог».

«Так и есть. — Поющая-Истинно послала еще один всплеск тонкого веселья. — Просто когда Ткачиха-Песен предупредила меня о твоем походе, я подумала, что ты появишься во вспышке света и раскатах грома, подобно небесной машине двуногих. По меньшей мере, я ожидала что твоя шерсть будет подпалена от скорости!»

Уши Искателя-Мечты дернулись от острого смущения, и то, что он знал, что Поющая-Истинно почувствует это — и то, что он почувствует в ответ нарастание ее веселья — не облегчили ситуации. Но кроме того, он чувствовал и ее ободрение, и искреннее приветствие.

«Если бы у меня было небесное яйцо двуногих, я бы использовал его, певица памяти, — признал он через мгновение. — Но у меня есть только собственные лапы и хвост. Хотя, полагаю, я мог подпалить мой хвост раскачиваясь на нем, когда пересекал последний участок прямого леса за горами»

«Без сомнения. Что ж, заходи, котенок. Ты проделал слишком долгий путь, чтобы оставаться сидеть снаружи, пока на тебя не прольется дождь»

«Благодарю, певица памяти», — ответил он со всей искренностью, которой заслуживала такая вежливость, выпрямил свое гибкое тело и вошел в плотно свитое гнездо.

Большинство из Народа предпочитало уютные гнезда не более чем в две собственные длины тела и по нескольким причинам. Во-первых, меньшие гнезда были существенно теплее в холодные дни. Во-вторых, взрослые сами занимались поддержанием гнезда в порядке, а за состоянием меньшей крыши следить было проще. Супружеские пары обычно расширяли свое гнездо, особенно когда растили котят, но все равно возвращались к меньшему, более удобному размеру при первой возможности.

Но гнездо Поющей-Истинно было гигантским, в нем бы смогли разместиться минимум три руки взрослых. Когда глаза Искателя-Мечты привыкли к сумраку он моргнул от удивления, что кто-то затащил камни на верхушку дерева, чтобы сложить из них очаг в центре гнезда. Подобная роскошь была неслыханной, учитывая опасность, которую представлял бы для живущих на деревьях существ вырвавшийся на свободу огонь, но удивление прошло столь же быстро, как и возникло. Это было гнездо Поющей-Истинно , и если кто-то из Народа и заслуживал подобного, то именно она.

Затем что-то протрещало, он обернулся и с удивлением увидел, как Поющая-Истинно отодвинула занавес и вышла из-за него. Занавес был из материала, которого он раньше не встречал. Вспышка изумления сопровождала осознание, что он должен был быть соткан двуногими. Или, по крайней мере, сделан двуногими, поскольку материал совсем не выглядел тканым. Скорее он был цельным, с мягкой и пушистой внутренней поверхностью, и, на его взгляд, был даже лучшим утеплителем, чем одеяла и драпировки, которые Народ ткал из собственной, выпадающей во время линьки, зимней шерсти.

Он бросил беглый взгляд на заметно меньшее помещение за занавесом и понял, что это было ее спальное место, но в тот момент это даже не осознавалось. Причиной этого было не только удивление материалу занавеса: он никогда не слышал о гнездах, которые бы внутри делились на части, и новизна подобного ошеломила его. Но, подумав, он признал разумность такого устройства для большого гнезда. Народу не было нужды возводить стены для «уединения»; это была специфическая концепция двуногих, но для представителя Народа было буквально невозможно не ощущать мыслесвет других на столь близкой дистанции. Однако внутренние стены и занавеси делили гнездо на меньшие секции, каждая из которых была бы заметно теплее в дни холода.

«Итак, ты одобряешь мой занавес? — Поющая-Истинно склонила голову. — Не все думают также. На деле некоторые полагают его еще одним знаком того, что мой пост вверг меня в гордыню. — Она рассмеялась. — Большинство предусмотрительно не говорят этого, но их мыслесвет их выдает»

«Конечно нет!» — запротестовал Искатель-Мечты.

«Котенок, я не просто певица памяти клана Яркой Воды, — сказала она ему щедро окрасив мысль весельем. — Я еще и старая Поющая-Истинно, тетушка, кузина или почтенная бабушка для каждого из членов клана. Они не намерены позволить мне забыть это, а я и не возражаю. Кроме того… — еще один смешок — сомневаюсь что знала бы как поступить, если бы не нашлось хоть кого-то осуждающего меня!»

«Но кто посмеет?» — поразился Искатель-Мечты; усы его вздрогнули от смущения, когда она мягко рассмеялась при виде его пылкого возмущения. Что ж, она могла себе позволить посмеяться над ним, но это не делало его вопрос менее естественным. Она была Поющей-Истинно, певицей из певиц памяти, именно той, чье прозрение свело вместе Народ и двуногих!

«Ты еще котенок» — наконец сказала она ему мягким мыслеголосом, затем вышла на центр гнезда и Искатель-Мечты, наконец ясно рассмотрев ее, испытал шок. Ее сильный, красивый мыслеголос и такой же мыслесвет могли бы принадлежать юной женщине, только начинающей жить, но певицу памяти, которая предстала перед ним возраст не пощадил. Ее испещренный пятнами коричневый мех поседел настолько, что выглядел таким же серым, как и его; среднюю и заднюю левые лапы она при ходьбе приволакивала. Усы ее с возрастом обвисли, она потеряла правый верхний клык и теперь, когда он присмотрелся пристальнее, он ощущал постоянную фоновую боль в негнущихся суставах и ноющих связках ставшую неотъемлемой частью ее жизни. Это было настолько ясно теперь, когда он осознал эту боль, что он был в недоумении как же упустил ее в начале, но только до тех пор, пока не понял, что не обратил на это внимания, поскольку она не обращала. Боль была фактом ее жизни, который она не могла отрицать, но и концентрироваться на ней она резона не видела. В ее травянисто-зеленых глазах светилась воля которой немощь очевидно дряхлеющего тела была не более чем неудобством.

«Итак, юноша бегущий за мечтой , — произнесла она. — Ты сказал, что проделал столь долгий путь, чтобы посоветоваться со мной. Чем может помочь тебе древняя певица памяти?»

«Я…» — начал было он, но остановился, пораженный собственным безрассудством. Он был только юнцом, получившим право голоса перед старейшинами клана Танцующих Красных Листьев менее половины смены сезонов назад. Как заметила Хозяйка-Песен, это вряд ли давало ему право оспаривать общее решение этих самых старейшин.

Юлия Евдокимова

На мгновение ему захотелось просто развернуться и отправиться восвояси, не демонстрируя свою незрелость и не унижая свой клан, оспаривая волю старейшин. Но затем он вспомнил песни о Лазающем-Быстро2 и действиях Поющей-Истинно когда она стала старшей певицей клана Яркой Воды, и его решимость укрепилась. Если кто-то во всем мире и поймет потребность оспорить запреты, то это безусловно будет Поющая-Истинно!

Вкус итальянской осени. Кофе, тайны и туманы

«Я пришел за твоей поддержкой, Певица Памяти» , — сказал он с достоинством слегка удивившим его самого.

«За моей поддержкой… — повторила Поющая-Истинно и ее обвислые усы зашевелились от горьких и в то же время счастливых воспоминаний. — Был уже в Народе разведчик просивший меня о поддержке , — сказала она Искателю-Мечты. — Он ее получил… и она его едва не погубила. На самом деле погубила, в конце концов. Ты хочешь, чтобы я это повторила?»

«Да» , — ответил Искатель-Мечты, и на этот раз без колебаний или сомнений. Он взглянул ей прямо в глаза, позволяя оценить свою искренность, и она вздохнула.

«Ваши старейшины правы, Искатель-Мечты , — наконец сказала она. — Ты слишком молод. Отправляйся домой. Подожди. Поживи дольше, прежде чем отправиться навстречу темноте»

Vai in trattoria con religiosità come quando visiti lo studio di un artista. Ricevi il cliente come un ospite sacro, dagli da mangiar bene, e cosi sià! (da “Storie di Cucina” di Arnaldo Miniati, pittore e ceramista Fiorentino del autore degli affreschi nella chiesa di S. Maria Vergine) Приходите в тратторию с тем же религиозным пылом, с которым идете в мастерскую художника. Встречайте клиента как священного гостя, дайте ему вкусно поесть и да будет так! (Из «Истории Кухни» Арнальдо Миньяти, флорентийского художника и керамиста, автора фресок в церкви Девы Марии)
«Не могу , — просто ответил он. — Я вслушивался в песни, Певица Памяти, и в них ощущал мыслесвет двуногих, подобный огню в снежную и ветреную ночь. Он наполняет мои сны, я стремлюсь ощутить его яснее — ощутить самому, погрузится в него. И я хочу узнать больше о мире двуногих, об их орудиях, обо всех их чудесах. Нужда и жажда наполняют меня и я не могу превозмочь или отбросить их»



«А если ты утолишь эту жажду, ты умрешь , — мягко сказала она и хлестнула хвостом, прерывая его, было начавшего отвечать. — О, не сразу, младший брат. Но люди — и именно так они называют себя; не «двуногие» — живут меньше нашего, и те, кто свяжется с ними…» — Ее мыслеголос угас, и он ощутил в ее мыслесвете сплав горя, вины и потери.

При слове «Италия» в голове проносится множество картин. И вдруг все замирает, и один образ затмевает все и согревает теплым ароматом, радостью с ноткой ностальгии. Это крохотная керамическая чашечка с толстыми стенками.

«Я не осознавала, насколько они короткоживущие, когда Лазающий-Быстро установил связь с Погибелью-Клыкастой-Смерти , — признала она через мгновение и ее мыслеголос был настолько мягок, что он задумался, признавалась ли она в этом кому бы то ни было раньше. — Она была так юна, не более чем котенок. Я никак не могла подумать, что она проживет так мало! Хоть жизнь ее была длинна по меркам людей, она прожила менее восемнадцати смен сезонов, а когда она умерла, Лазающий-Быстро последовал во тьму за ней . — Певица памяти посмотрела прямо на своего юного посетителя, глаза ее были яркими, но мягкими. — Часть меня умерла вместе с ним, младший брат. Он был самым младшим из моих братьев, из последнего помета наших родителей, и я любила его — возможно чересчур, поскольку я так и не знаю, поддержала ли я его потому, что полагала его мотивы правильными, или просто любовь не оставила мне другого выбора. Но одно я знаю наверняка, юноша; он бы не ушел так рано, как минимум не на протяжении еще восемнадцати смен сезонов. А если ты добьешься того, чего желаешь, ты сгинешь еще более молодым, чем он, поскольку он был на три полных смены сезонов старше тебя, когда установил связь, а среди людей мало тех, чей мыслесвет столь же сильный и ровный — и в столь юном возрасте — как у Погибели-Клыкастой-Смерти. Ты не найдешь другого столь же юного человека, а если установишь связь со взрослым, тем, чья жизнь уже наполовину прожита до встречи с тобой, что тогда будет ждать тебя, когда твой человек умрет?»

Дело не в том, что здесь лучший в мире кофе, и не в том, что первая кофемашина была изобретена в Италии. Просто кофе – это неотъемлемая часть итальянской жизни.

«Я не знаю, Певица Памяти , — сказал Искатель-Мечты, наклонив уши со степенной формальностью. — Возможно и я уйду во мрак вместе со своим двун… со своим «человеком». А может быть и нет. Среди Народа есть обычай следовать во мрак следом за своим супругом, но это происходит не всегда. Иногда остается несделанное — то что ушедший наверняка хотел бы видеть доделанным, или остаются котята, которых надо вырастить, или находится тот, чей мыслесвет заполняет дыру в твоей душе. Иногда нет, но никто не знает как повернется его жизнь, пока это не произойдет. Но все это не отвращает нас от поиска тех среди Народа, чей мыслесвет привяжет к себе. Так почему же это должно останавливать наш поиск тех из людей, чей мыслесвет стучится в наши сны?»

Италия разнообразна, как разноцветная мозаика, сложенная из кусочков некогда полновластных княжеств и графств, диалектов и традиций, музыки и кулинарных рецептов. Французский дух Пьемонта и австрийский Южный Тироль, греческий, арабский, византийский юг, мое любимое «сердце» Италии – Тоскана, Умбрия, Эмилия-Романья настолько разные, что не устаешь удивляться и влюбляться заново. В каждом регионе свои кулинарные традиции, в каждом городке свое рождественское блюдо, в каждой деревне свой вид пасты и свой соус для нее.

«Ты так похож на Лазающего-Быстро . — вздохнула Поющая-Истинно. — У него не было оснований беспокоиться о такой возможности, поскольку никто тогда даже не предполагал, что такое возможно, но в нем была та же убежденность… и то же упрямство. Ты ведь понимаешь почему ваши старейшины пытались предотвратить это, не так ли?»

Но одно остается неизменным, от севера до юга, от Сицилии до Трентино: горячий глоток бархатного эспрессо.

«Конечно понимаю, Певица Памяти. Неужто я слепой котенок, неспособный понять, что именно питает их гнев, обращенный на меня? Они любят меня. Они не хотят, чтобы я, создав связь с человеком, „выбросил многие смены сезонов жизни“. Как и ты, они боятся, что я создам связь со взрослым, с тем, кому осталось только три или четыре смены, и хотят, чтобы я обождал, пока мои собственные сезоны и того, с кем я свяжу свою жизнь будут в более близком соотношении и я „пожертвую“ меньшую долю своей жизни. Но я пробовал мыслесвет тех, кто принял подобный совет и вообще не пошел к людям. Вместо того, они со временем нашли супруг, и это хорошо, поскольку неправильно для кого бы то ни было из Народа оставаться одиноким, без связей. Но в них была и печаль, печаль о пути, которым они не пошли, печаль о мечте, которая не была воплощена. Жизнь — это выбор, Певица Памяти, и любой выбор — даже выбор супруги, связь на всю жизнь и котята, крепнущие в тепле мыслесвета родителей — может принести горе. На деле один и тот же выбор может принести и величайшую радость, и величайшую боль. Я молод, но я видел это в жизни других. Однако жизнь стоящая на кону — моя, и именно я должен нести ответственность за решения ткущие ее узор. Я уважаю наших старейшин, их любовь согревает меня, но имеют ли они право запретить мне самому защищать себя от себя самого? Не чуждо ли это Народу?»

Путешествуя по Италии, мы ждем встречи с шедеврами искусства, будь то живопись, скульптура, архитектура или музыка, с прекрасными городами и захватывающими видами. Но есть и другой пласт, обычно остающийся в стороне. Это сказки и городские легенды. События, случившиеся когда-то давно – а может, их вовсе никогда и не было! – за прошедшие века обрастают волшебными подробностями.

«Чуждо» , — с грустью подтвердила она.

Добро пожаловать в Италию, где горят свечи у киота с образом Мадонны, у лесного ручья плачут феи, спит в горной пещере дракон, семь волшебниц приходят с дарами к младенцу в древней Лукании, а юная римская студентка готовит пасту по рецепту Лукреции Борджиа.

«Тогда у меня есть право выбирать, и как бы сильно я не уважал наших старейшин, и как бы хорошо я не понимал, что они действуют из любви, решать именно мне. Но я не собираюсь просто проигнорировать их, и именно поэтому я пришел к тебе. Ты — Поющая-Истинно, та, кто первой распознала ценность связей с людьми. И ты самая старшая во всем мире из певиц памяти Народа. Я не прошу тебя попытаться отдать приказ нашим старейшинам. Это было бы неправильно, даже если бы они решили, из-за того, кто ты, и всего что ты сделала ранее, подчиниться тебе. Но я прошу твоей поддержки в этом деле. Прошу, чтобы ты сказала им именно то, что сказала мне — что у меня есть это право и решение должно быть за мной»

Нас ждет итальянская осень с горячими супами в тосканских тратториях и сладкими винами Лигурии, колокольным звоном над опавшей листвой на набережных Рима и первыми клементинами на деревенских рынках.

И какая же осень без итальянского эспрессо, бодрящего в жарком октябре или согревающего в ноябрьском тумане!

Старая певица памяти смотрела на юного разведчика, стоящего перед ней, и чувствовала его искренность. Более того, она чувствовала и зов о котором он говорил и его тоску. Редко ей приходилось видеть такое в представителе Народа, но каждый раз это заново приносило боль воспоминаний о Лазающем-Быстро. С течением длинных сфинксианских лет она пришла к пониманию, что было что-то особое — особенное — в ее брате. Его мыслеголос был сильнее чем у любого встреченного ею самца, он всегда мыслил независимо, обладал крепкой волей… и был очень искусен в чувстве мыслесвета. Он стал бы замечательным супругом, но в нем всегда было что-то особенное глубоко внутри. Он сам не знал что это такое, или что с этим делать, но постоянно чувствовал его присутствие, подобное шипу воткнувшемуся в лапу. Именно так ощущались где-то внутри неиспользуемые способности и возможности. Он бы никогда не был бы по настоящему счастлив или удовлетворен, не используя на полную силу свои таланты.

В большом городе или маленьком борго, заходя в бар, мы поднимаем палец в традиционном: «Ун кафе!» Я приглашаю в осеннее путешествие с чашечкой кофе.

Но не с Погибелью-Клыкастой-Смерти. С этим чуждым созданием, двуногим и даже не принадлежащем этому миру его таланты получили применение. Брат ее парил как на крыльях. Она сказала Искателю-Мечты, что связь Лазающего-Быстро сильно сократила его жизнь, так оно и было, но как же ярко он горел, прежде чем погрузиться во тьму!



И она встречала подобную одаренность снова и снова с тех пор как он установил связь с человеческим детенышем, названным кланом Яркой Воды Погибелью-Клыкастой-Смерти. Она была редка, но теперь Народ знал на что обращать внимание, и Поющая-Истинно верила, что подобные одаренные были среди них всегда. Просто они никогда не выделялись, поскольку рядом не было двуногого, с которым талант бы раскрылся. Но по мере того, как песни об эпической битве Лазающего-Быстро с клыкастой смертью и его связи с человеком, который сражался вместе с ним облетели весь мир, новые и новые представители Народа приходили на землю Яркой Воды с той же самой особенностью. Они распознали это в себе прослушав песню памяти Лазающего-Быстро и, подобно ему, жаждали заполнить пустоту в себе ярким огнем мыслесвета мыслеслепых людей. Их было возможно не так уж и много, относительно общей численности Народа… но больше чем даже Поющая-Истинно ожидала, отстаивая ценность подобных связей для Народа.

Поздняя осень в Тоскане

«И слишком многие из них канули в темноту слишком рано, — грустно подумала она. — Так ярок и прекрасен мыслесвет людей… Быть может потому, что жизнь их столь коротка? Быть может их души, сжигая самих себя, пылают столь прекрасным огнем? Все из Народа, кому довелось испробовать этот огонь знают его мощь, но те, кто отдался его объятиям… счастливчики они или проклятые? И я, которая первой встала на сторону Лазающего-Быстро, какую ответственность я несу за тех, кто связал свою жизнь с людьми и пожертвовал для этого столькими непрожитыми сменами сезонов?»



Она смотрела на Искателя-Мечты, ощущала его уважение, его восхищение. В его мыслесвете не было сомнений. Но он был юн и уверенность — прерогатива юности, а она была стара. Она жила долго, даже для одного из Народа, но однажды наступит и ее черед уйти в темноту. Она в последнее время все чаще думала об этом, задавая себе вопрос: встретит ли она снова Лазающего-Быстро за гранью темноты и будет ли с ним Погибель-Клыкастой-Смерти. Она надеялась на это ради их обоих.

Этим утром туман вновь опустился на долину.

И надеясь на это, она не могла отвергнуть мольбу Искателя-Мечты.

«Ваши старейшины правильно переименовали тебя , — сказала она после долгих мгновений тишины. — Но помни, что даже самый искусный охотник может сам стать объектом охоты»

Сверху над старым борго еще светила луна, чуть ниже все скрыла прохладная влажная пелена, так не похожая на теплые летние туманы. Старый замок словно парил в невесомости, над размытыми огнями нижнего города.

«Я не забуду этого, Певица Памяти» , — пообещал он; в первый раз в голосе обращенном к нему не было колкости. Нет, только не в том тоне, который использовала Поющая-Истинно. Его голова поднялась и он непреклонно выдержал ее взгляд пока она не дернула ушами в знаке одобрения.

Туман скрыл все. Где-то там, вдали, таял всадник на сером коне под флорентийским балконом, вспыхивал отблеск огня в бокале тосканского принца, мерцали свечи в пустом зале холодного замка.

«Ты сознаешь, что даже сейчас люди не знают, насколько же мы на самом деле умны?» — спросила она его.

Эти картины ускользали все дальше и таяли в тумане, и осенний дождь окончательно стирал даже неясные их следы на мокром окне.

«Сознаю» — заверил он ее.

Мы уезжаем, чтобы возвращаться. Но многое так и останется в воспоминаниях, и никогда больше не повторится, даже если вернешься еще раз, и еще тысячу раз. С разбега окунувшись в осеннюю тосканскую ночь, ты не найдешь ни следа тех прекрасных картин, которые уплыли в бесконечность тумана.



– Уже пора рыдать, расставаясь с Тосканой? – спросила я в последний вечер у камина в замке.

«Я не слышал такого ни в одной песне памяти» , — заявил Искатель-Мечты.

– Завтра, завтра, – ответили мне, – пока еще рано.

– Завтра будет некогда!

«Потому, что ни в одну из них я этого не вложила , — едко заметила она. — Я не была уверена; ты же знаешь, что мы только можем вглядываться в их мыслесвет, мы не можем слышать их мысли, хотя и научились понимать значение многих из производимых ими звуков. Так мы узнали, что сами они называют себя «людьми», а не двуногими. Но если Погибель-Клыкастой-Смерти и догадалась, что и зачем мы скрываем, то она была достаточно умна — и любила Лазающего-Быстро — чтобы никогда не спрашивать его об этом»

«При всем моем уважении, Певица Памяти, я не могу сказать, что понимаю, почему мы продолжаем скрывать наш разум от людей. В конце концов, мы же не скрываем это ото всех. Как же Враг-Тьмы? Как минимум он знал, насколько мы разумны. Разве он не услышал песню Ясной-Певицы? Мы все слышали песню памяти о Быстро-Бьющем, Истинном-Ловчим и Враге-Тьмы и их битве против человеческого злодея разорившего земли клана Яркого Сердца и убившего двун… человека Истинного-Ловчего»

– Ну, тогда потом, ночью, когда пойдешь спать.

– А это неинтересно, зачем рыдать, когда никто не увидит!

«Ты прав, юноша , — допустила Поющая-Истинно. — Но при всей своей смелости и любви к Быстро-Бьющему — и скорби о смерти Истинного-Ловчего — Враг-Тьмы не был подобен остальным людям. Некоторые из них… менее мыслеслепы чем остальные, а Враг-Тьмы был самым чувствительным из всех встреченных нами, даже Погибели-Клыкастой-Смерти и клана, который произошел от нее. Но припомни-ка: чтобы заставить его услышать — если он вообще на самом деле услышал — потребовалась вся сила голоса Ясной-Певицы — певицы памяти великих силы и таланта — при поддержке трех рук рук рук охотников и разведчиков клана Гуляющих В Лунном Свете. Но и при всей этой поддержке даже Ясная-Певица и Быстро-Бьющий не были уверены сколько же он и в самом деле услышал. Когда Ясная-Певица пела о его связи с Быстро-Бьющим, его мыслесвет изменился в унисон с песней, но она сама сказала мне, что не знает насколько это было из-за ее песни, а насколько из-за его собственных воспоминаний, которые она только пробудила. У нее не было способа узнать, поскольку даже в песне она не могла слышать его мысли.»

Так и не удалось…

«Это правда , — признал Искатель-Мечты, дернув ушами в знаке признания ее поправки. — Но правда также и то, что со времен Погибели-Клыкастой-Смерти и Врага-Тьмы мы устанавливали с ними связи на протяжении шести рук смен сезонов и они многое для нас сделали. Их собственные старейшины распорядились, чтобы мы и наши земли находились под охраной от злодеев среди них, подобных убившему Истинного-Ловчего и его человека, и они научили нас многим вещам которые мы бы без них никогда не узнали. Безусловно, нам больше не следует их боятся!»

* * *

«Может быть ты прав , — ответила Поющая-Истинно. — Но расколов скорлупку этого ореха Народ уже не сможет обратно спрятать в ней ядрышко. Не забывай, Искатель-Мечты, что, подобно Народу, люди — хищники. И, подобно Народу, среди них есть и плохие и хорошие. Мы видим, что плохие сред них в меньшинстве, и что правила, устанавливаемые их старейшинами — их «королями» и «королевами», как они их называют — в основном хороши. Но многие из этих правил странны и вызывают недоумение, поскольку касаются концепций и возможностей нам непонятных. И не забывай, юноша, что правила эти нужны именно для того, чтобы не позволять плохим среди них делать ужасные вещи. Не забывай и того, что мощь их инструментов и устройств и множество известных им вещей делают их более опасными для Народа, чем любая клыкастая смерть. Даже те, кто не станет причинять Народу вред намеренно, могут сделать это случайно.

Все началось со смешной истории.

Прилетев в миланский аэропорт Мальпенса поздним ноябрьским вечером, на поезд до Флоренции я не успевала, и пришлось заночевать в Милане.

Все это правда и представляет достаточное основание (уважительную причину) для осторожности, но учти вот еще что. Даже внутри Народа каждый клан проявляет осторожность к возможным угрозам. Бывали межклановые сражения за землю или места для гнезд. Мы не гордимся этим, но помним, что такое случается. Помним и о том, что бывают случаи, когда представитель Народа идет на преднамеренное убийство из-за ненависти, гнева или жадности, даже из-за любви… а особенно от страха. Тоже справедливо и для людей, но пока они не считают нас столь же разумными, как они сами, они не видят в нас угрозы. На деле их старейшины видят в нас малых детей, нуждающихся в опеке и защите, и мы поддерживаем такое отношение. Может мы и не можем слышать их мысли, как и они наши — не могли и Враг-Тьмы и Погибель-Клыкастой-Смерти, — но связь есть связь. Хоть они и не могут ощущать ее подобно нам, но все равно что-то внутри них откликается, знают они сами об этом или нет, когда мы прикладываем все свои решимость и опыт, чтобы до них дотянуться.

На ужин я спустилась в ресторан отеля. За соседним столиком восседали два туриста из какой-то азиатской страны, похожие на российских хулиганов из девяностых: в спортивных костюмах, с татуировками, они громко смеялись и почти не говорили по-английски.

И вот что делают все представители Народа установившие связь с людьми, Искатель-Мечты: они просят своих людей хранить наш секрет. Мы не пытаемся их заставить или вынудить обманом, поскольку шептать приказы в ухо того, кто тебе доверяет, голосом, о существовании которого он даже не догадывается, — это зло. Мы только просим, как просил Погибель-Клыкастой-Смерти Лазающий-Быстро и Врага-Тьмы Быстро-Бьющий, и не знаем услышали ли нас хотя бы во сне, но пока что все они хранили нашу тайну. Поэтому их старейшины продолжают обсуждать наличие у нас разума и охраняют нас, и не видят в нас угрозы. Но это положение может измениться, а я бы этого не хотела, пока мы не установим достаточно связей, чтобы они стали мостом между нами, и пока люди не убедятся, что мы — не угроза и никогда ею не станем»

Официант во фраке с бабочкой церемонно принес им бутылку «Бароло», самую дорогую в меню. Один из парней отхлебнул из бокала, и вместо того, чтобы благосклонно кивнуть или наоборот, попросить заменить бутылку, поднял глаза на официанта и сказал:

«Но не настало ли уже это время?»

– Айс.

Официант продолжал непонимающе смотреть.

«Как я уже говорила, я не знаю ответа на этот вопрос, но сердце подсказывает мне, что еще нет, Искатель-Мечты. Среди Народа немного тех, кто может и хочет установить связь с человеком, а они живут очень недолго. Я знаю не более чем о пяти тройных руках рук тех, кто прямо сейчас связан с людьми. Это не много в сравнении с числом людей в этом мире… а пока что все связи были завязаны только здесь, в этом мире. Менее руки наших побывали в других мирах принадлежащих людям, а людей очень много. Те, кто установил связи рассказывают истории о многих мирах, руках рук рук. И изо всех этих миров нашим людям принадлежит только три. Мы не понимаем как их кланы на всех этих мирах встречаются и общаются, как они разрешают разногласия, но мы знаем, что между мирами много контактов… и не все люди относятся к нам также как наши.

– Айс, – повторил парень, – вот сюда, в бокал с вином – айс!

Нет, Искатель-Мечты. Нам еще слишком многое надо узнать и понять. Старейшины Яркой Воды были не правы, осуждая связь Лазающего-Быстро с Погибелью-Клыкастой-Смерти, но в их осторожности была и мудрость. Мы начали строить мост к людям, и работа идет хорошо, хоть и медленно. Но мост этот пока слишком хрупок, и таким и останется еще многие смены сезонов. Не стоит торопиться вскарабкаться на ветку, чтобы обнаружить, что она не может выдержать твой вес, котенок. Ты согласен, или — в ее мыслесвете промелькнул оттенок демонического юмора, — должна ли я… убедить тебя взглянуть на это моими глазами?»

– В «Бароло»… лед? – официант был близок к обмороку.

«Э-э, нет, Певица Памяти» , — очень осторожно произнес Искатель-Мечты.

– Ну! Говорю же – айс! – примерно так по интонациям звучал ответ.

«Хорошо. В таком случае давай вместо того обсудим как бы лучше убедить ваших старейшин по добру согласится с твоими намерениями»

Официант удалился, а парни опять захохотали: – Он слово «лед» не понимает!!!

Итальянский официант не мог положить лед в бокал с «Бароло», он бы скорее сделал себе харакири.

Глава третья

Но выход из положения был найден. У столика моих соседей появилось ведро для шампанского, полное льда. Туда и водрузили бутылку.

Принцесса Адриенна сидела в кресле, поджав под себя ноги, в своей каюте на борту КЕВ «Король Роджер I» и невидяще глядела в бронепластовый иллюминатор. В приглушенном свете каюты звездный пейзаж казался еще блистательнее, однако она едва замечала его, мысленно бродя по слишком давно протоптанным тропинкам.

Официант пребывал в бледно-отрешенном состоянии. Думаю, в таком же ужасе пребывало и «Бароло», одно из самых известных и дорогих вин Италии.

Ей никогда не нравилась непререкаемая традиция выбора имен для новых королевских яхт. Взять хоть эту. Назвать корабль в честь своего собственного пра-пра-прадедушки — это так… самонадеянно. Конечно, имя выбирала не королевская фамилия, а Флот, когда Адмиралтейство построило «Роджера» взамен его предшественника, и никто, в общем-то, не возражал. Но она все равно была недовольна.

* * *

«Может, из-за того, что Роджер был королем, и папа король, а я не хочу быть королевой, но они все равно меня заставят. Нужно дать им короновать меня, а затем отречься от престола. Будет им урок!»

Ранним утром я отправилась на вокзал и довольно скоро оказалась во Флоренции.

Она потешилась этой идей, представляя себе их смятение. Она была единственным ребенком, а ее вдовый отец категорически отказывался жениться снова, и это всегда вызывало беспокойство политического истеблишмента в отношении наследования. Разумеется, у нее была дюжина кузенов самой разной степени родства, которые смогли бы продолжить династию, но у населения Звездного королевства выработалось почти пугающее почитание дома Винтонов… а она последняя в старшей ветви семьи.

Дождь лил стеной, но свет фонарей, окон и витрин создавал такую игру отблесков на мокрых камнях, что накрывало ощущение близкого Рождества.

«Конечно, я-то читала личный дневник пра-прабабушки, — подумала она. — Это должно было повлиять на то, насколько я почитаю монархию. Интересно, сколько людей на самом деле знают, что король должен был стать в основном номинальным правителем? Марионеткой Палаты Лордов? Что ж, с бабулей Бет они серьезно просчитались!»

Ноябрьская Флоренция была пуста, непогода разогнала вроде бы готовых ко всему туристов, и я получила огромное удовольствие от одиноких утренних походов по обязательной флорентийской программе.

Принцесса улыбнулась, но улыбка погасла, как только она вспомнила, чем успешное создание Конституции ее прародительницей обернулось лично для нее. Проклятье! Наверняка тысячи людей просто умирают от желания стать королем или королевой! Почему бы ни выбрать кого-нибудь из них и не передать все дело тому, кто его действительно желает?

Совершенно другие впечатления, когда ты бродишь по безлюдным дворцам и музеям, замираешь в одиночестве у фресок Беноццо Гоццоли в Капелле Магов, тебе радуются в старой библиотеке Лаурентине, где проходит выставка книг Лоренцо Великолепного, разрешают сорвать лимон в саду палаццо Медичи – Риккарди.

И даже не возражают против фото, что обычно строжайше запрещено, правда, с обещанием вернуться вечером на чашку кофе со скучающим гидом по имени Марко, который совершенно бесплатно бегает с тобой по залам палаццо, а чем ему еще заняться дождливым осенним днем?

Она вздохнула и смахнула пушинки с халата. Держа их на ладони, она подула на них и наблюдала, как они улетают в неизвестность. В затемненной кабине пушинки почти сразу потерялись из вида, и внезапный приступ боли обрушился на нее, когда ей вспомнился другой день, когда десятилетняя Адриенна прощалась с кораблем ее матери, отправляющийся с базы «Гефест» на Грифон. Предполагалось, что она будет сопровождать королеву-консорта, но что-то произошло. Какая-то незначительная неувязка, которая сорвала ее собственный график. Поэтому она просто проводила мать до космической станции, чтобы попрощаться, а затем провожала взглядом яхту под названием «Королева Елизавета I», пока она не исчезла в необозримом космосе, совсем как те пушинки.

На пьяцца Синьории только маленькие группки туристов под зонтами, ежась под ливнем, бегут за промокшим гидом. А ты входишь в рафинированное, элегантно-прекрасное кафе «Rivoire», сбрасывая пальто именно так, как об этом пишут в дамских романах – не глядя, куда оно падает, не испытывая ни минуты сомнения, что его могут не подхватить.

Как и с пушинками, Адриенна никогда больше не увидела ни корабль, ни свою мать.

И подхватывают, и цокаешь каблуками за столик, и просишь чаю:

Она больно прикусила губу, сердясь как оттого, что не совладала с воспоминанием, так и оттого, что ей пришлось заново все пережить, и загнала его подальше, в самые дальние уголки своего разума. Оно медленно затихло, как голодная неоакула убираясь обратно в тени, но не уходя насовсем. Адриенна чувствовала, как это воспоминание кружится внутри нее, выжидая новой возможности вырваться из глубин и заново вцепиться в нее. И оно вернется. Она знала, что вернется.

– Да, синьор, у меня назначена встреча, – и благосклонно принимаешь пару риччарелли – вкусных миндальных пирожных «от заведения».

Принцесса глубоко вздохнула и сунула руки в карманы халата, а затем осторожно постаралась расслабиться и вытащить на поверхность более счастливые события. Воспоминания о ее матери, когда она была жива… и отце, когда мать была жива.

Кафе «Ривуар» стоит на углу пьяцца Синьории не первое столетие.

Немало людей были потрясены тем, что наследный принц Роджер женился на Соланж Чабала. Не тем, что она не происходила из аристократии, поскольку по конституции наследник должен жениться только на простолюдинке, но скорее тем, что она была такой… в общем, заурядной . Из всех подданных короны принц Роджер (в полной мере обладающий привлекательностью Винтонов) наверняка мог бы найти девушку выше ста пятидесяти пяти сантиметров и с более чем просто «приятным» лицом. Да, в подходящем освещении принцесса Соланж могла бы сойти за хорошенькую, но не скрыть свою полноту, и она никогда не принимала скучающий вид, который полагался каждому настоящему аристократу от рождения. Вместо этого, она суетилась , улыбалась без перерыва и всегда была чем-то занята , и никто не заметил, как все Звездное Королевство искренне потянулось к ней и обнаружило, что, не зная как, смогло полюбить ее.

В 1872 году Энрико Ривуар, королевский шоколатье династии Савойя, открыл свой ресторан во Флоренции, он хотел, чтобы его произведения были доступны не только избранному кругу высшего света. И неудивительно, что именно здесь, во Флоренции, известной своим хорошим вкусом, появилось его заведение.

И сегодня, сто пятьдесят лет спустя, «Rivoire» считается ориентиром для всех любителей вкуса в сочетании с элегантностью. К чашечке кофе и огромному выбору чая здесь подадут шоколад и пирожные, десерты, приготовленные по старинным рецептам.

Как и Адриенна. Как и ее отец. Король Роджер и в самом деле души не чаял в своей королеве, и она очень сильно повлияла на него. В молодости принц Роджер был любимцем либералов и вызывал отчаяние своих родителей, находясь под влиянием убеждения, что монархия устарела и стала ненужной. Конечно, этот довод существовал почти с самого основания Звездного королевства, но в последние тридцать-сорок земных лет либеральные средства массовой информации стали указывать на растущую республику Хевен и ее дочерние колонии как на образец устройства будущего. Казалось, даже Мантикорская туннельная сеть, открытая за сорок пять лет до рождения Адриенны, не сможет помочь Звездному королевству преодолеть большую пропасть в могуществе и благосостоянии между ним и республикой, и «мертвая рука монархии» была любимым либеральным объяснением этого отставания. Сама Адриенна поражалась тому, что никто из аристократических членов Либеральной партии ни разу заявил о «мертвой руке благородных » или принес свои привилегии и богатство на алтарь экономического равенства, всеобщего избирательного права и демократии. Однако Роджеру программа Либеральной партии казалась весьма привлекательной, хотя и он не совсем представлял себе как поступить с представлениями о том, что монархия, как в первую очередь препятствующая их грандиозным либеральным преобразованиями, должна быть упразднена.

В подвале здания расположились лаборатории, где современные кондитеры и шоколатье работают над созданием новых блюд или восстанавливают старые по средневековым книгам.

Так было пока не появилась принцесса Соланж. Даже сейчас, со всей накопившейся болью и обидой, Адриенна не могла удержаться от улыбки каждый раз, когда думала о том, как воздействие ее матери потрясло мантикорские политические круги до самого основания. Она была энергичной, доброй, заботливой, веселой… и непреклонной, как ледник Сфинкса. Происходя из мелких землевладельцев Грифона, она обладала ярко выраженной самостоятельностью, врожденным недоверием к аристократам, болтающим о том, как сильно они хотят помочь «простым людям», и глубокой верой в монархию. Она никогда не сомневалась, что корона является естественным союзником простых людей против богатства и власти аристократии — звалась ли эта аристократия либеральной, консервативной или реакционной — и она пронеслась по королевскому дворцу как ураган свежего воздуха.

Это место деловых встреч за чашечкой кофе или чая среди определенного круга флорентийцев, здесь не заключают сделок и не обсуждают серьезных вопросов, но завязывают дружеские и партнерские отношения.

Хорошее было время, думала теперь Адриенна. Время, когда мать с отцом были одной командой. Когда сначала принцесса, а потом королева-консорт Соланж убедил мужа перестать заигрывать с теориями социальной инженерии и заняться практической задачей преобразования монархии, чтобы добиться благ, которые он хотел дать своим подданным. Адриенна до сих пор помнила вечера, когда она ребенком сидела за ужином с родителям и слушала, как они разбирают по косточкам одну проблему за другой, анализируя их, составляя план действий. Тогда она была слишком маленькой, чтобы понять, что они добиваются, но чувствовала их энергичность и неутомимость, удовольствие, с которым они брались за работу, и даже тогда она знала, что работали оба родителя. Что отец был стратегом и архитектором, но именно мать производила энергию, двигавшую механизм, и ее теплое заботливое сердце стало нравственном компасом для ее мужа.

И неудивительно, что после чая в кафе «Rivoir» мы отправляемся в палаццо Веккьо, углубляясь в его официальные помещения, на встречу с мэром Флоренции. И расступаются полицейские, охраняющие вход, и тебе вдруг говорят:

А затем, перед одиннадцатым днем рождения Адриенны, компенсатор инерции «Королевы Елизаветы» отказал, не выдержав нагрузки.

– Дотронься до перил.

– Зачем?

Когда это произошло, ускорение яхты приближалось к четырем сотням g . Выживших не было, и беспризорное судно, только с мертвецами на борту, достигла скорости больше 0.9 световой, прежде чем кому бы то ни было удалось бы перехватить его. Двигаясь на этой скорости, «Королева Елизавета» наткнулась на маленький кусок материи — по дальнейшим оценкам скорее всего объемом не больше пары кубических метров. Ее перегруженные пылевые щиты уже давно вышли из строя, хотя при такой скорости от них не было бы толку даже в идеальном состоянии. Взрыв можно было видеть невооруженным глазом почти по всей двойной системе Мантикоры, если знать, куда смотреть.

– Дотронься.

Роджер II знал, куда смотреть. Он стоял на балконе дворца на Королевской горе и наблюдал яркую вспышку погребального костра своей жены, не пролив ни единой слезы… и никогда не оплакивал ее с тех пор.

Я дотрагиваюсь, с испугом отдергивая руку от холодной поверхности, и жду подвоха.

Но человек, вернувшийся с того балкона, также никогда не улыбался, никогда не повысил голос от гнева или смеха, все равно. Он словно превратился в машину, и для этой машины не имело значения ничего, кроме мощи еще большей машины, которой он управлял. Вся тактика, разработанная им с королевой Соланж, теперь была в его распоряжении, и он беспощадно ее использовал, но сердце его было потеряно вместе с его женой. Он оставался безупречно справедливым и по-пуритански честным, но для него больше не существовало ни смеха, ни радости, ни места для человечности, потому что человечность причиняет боль. Лучше быть машиной управляющей машиной, полностью раствориться в создании эффективного управления для своих подданных, как бы холодно или безразлично это ни было, чем рисковать снова почувствовать что-то.

Но слышу смех:

А больше всего во вселенной эта машина боялась маленького худенького ребенка, только что потерявшего мать. Потому что эта дочь может заставить его снова чувствовать, снова столкнуться с его агонией, и он спрятался от нее за грузом дел, формальностью дворцового этикета и необходимостью обучения у наставников. Он оттолкнул ее, стремился втиснуть ее в какую-то форму, чтобы вылепить из нее идеальную автоматизированную замену машины, которая когда-то была человеком. Адриенна была его наследницей, его заменой, и он никогда не позволит ей стать чем-то иным, а иначе она может умереть и снова ранить его в самое сердце.

– Этих перил касался Лоренцо Великолепный.

Конечно, она не понимала. Принцесса знала только, что когда отец был ей нужнее всего, он ее покинул. А поскольку она была ребенком своей матери и поскольку так любила его, то рассудила, что виновата должна быть она, а не отец. Что она каким-то своим поступком оттолкнула его.

Мы пьем кофе в клубе канотьери, в подвале под галереей Уффицы, и со знанием дела обсуждаем, что еще пара дней таких ливней, и Арно выйдет из берегов, и город будет в опасности. Потом спускаемся к реке.

Здесь уже нет зеленого лужка, где обычно стоят столики для членов клуба, где пьют игристое просекко во время традиционных регат. Сейчас все покрыто водой, прямо у наших ног несется с огромной скоростью серо-желтая вода Арно.

Такая логика почти уничтожила ее — и уничтожила бы, если бы она не была дочерью королевы Соланж. Ее мать была не только любящей, но и в равной степени предельно честной, и ее дочь впитала оба этих качества. Адриенне потребовалось почти два земных года, чтобы сообразить, что на самом деле произошло — постигнуть, что у отца не нашлось для нее места из-за удара, который ему нанесла смерть матери, а не из-за чего-либо сделанного ею. И, по крайней мере в этом отношении, она поняла, что слишком поздно. Не слишком поздно спасти себя, но слишком поздно простить отца.

Потом мы спускаемся еще ниже, в подвалы клуба, и я трогаю старые деревянные лодки, которые уже давно не используют в гонках, они стоят здесь в подземном «гараже» как кусочек истории.

Теперь-то Адриенна понимала, что он сделал. Она даже понимала почему, и что его новая неприветливая безразличная персона возникла из всей глубины любви, которую он позволил себе. Однако множество других людей потеряли любимых жен, мужей или детей, но каким-то образом сумели не превратиться в хорошо налаженные механизмы. И она видела эгоизм отца, неспособность посмотреть сквозь свое горе, свою потерю и свою боль на дочь, которая у него еще была, или понять, что его действия отняли у нее отца, когда она уже лишилась матери.

– Сюрприз! – говорят мне, и мы поднимаемся по узкой лестнице куда-то вверх и неожиданно оказываемся в коридоре Вазариано, закрытом для публики.

Король был трусом. Он не любил ее настолько, чтобы быть рядом. Этого она не могла ему простить. Какая-то часть ее продолжала утверждать, что она не права в своей беспощадности. Одни люди сильнее других, и он оттолкнул ее от горя, а не из жестокости. Но это не имело значения, и порою она спрашивала себя: насколько гнев и ярость, которые она чувствовала к отцу, были ее способом сублимировать свою боль, вызванную смертью матери, как будто она сможет каким-то образом обвинить его во всех своих несчастьях, если хорошенько постарается.

К Боттичелли я приду в другой раз, ранним утром, к открытию, к изумлению служителей вихрем пронесусь по залам, почти не останавливаясь у прочих картин, чтобы наконец-то добежать до Боттичелли и Липпи и замереть, вновь изумляясь современности лиц на полотнах любимых художников.

Она вздохнула и устало закрыла глаза.

* * *

«Когда-нибудь нам с папой придется помириться, хотя бы ради королевства! Если бы я только знала, как это можно сделать. Должна признать, что эта прогулка в Твин Форкс не очень-то поможет примирению».

На вечер была назначена встреча с подругой Анной, которая заранее предупредила, что обрела новые туфли на высоком каблуке и собирается их выгуливать, поэтому я тоже должна быть «в форме».

Она снова поморщилась. Последние десять стандартных лет, единственным стремлением отца было по-настоящему наделить корону высшей властью, и он целиком посвятил этой задаче свои внушительные способности и неуемную энергию. Адриенна не сомневалась, что Роджер II войдет в историю как архитектор мантикорской монархии, уступая по своему вкладу только Елизавете I. Она знала, что многие традиционные политические группировки были напуганы тем, как его реформы урезали их возможности влиять на политику. Кое-кто пытался сопротивляться такому систематическому обессиливанию, но никому не удавалось установить лавину по имени Роджер I.

Забыв о булыжных тротуарах, я ее послушалась, натянула «выходные» сапоги на каблуке и отправилась в мастерскую Анны в Сан-Фредиано. Оттуда мы, поддерживая друг друга, побрели пить кофе по флорентийским мостовым, с риском подвернуть ногу.

Кроме одной организации. Лесная Служба Сфинкса имела одно огромное преимущество над любым другим самостоятельным комитетом, на который хотел надавить Роджер: а именно прямые конституционные полномочия. Девятая поправка открыто признавала котов как аборигенную расу Сфинкса, гарантировало их корпоративное право на владение более трети земли планеты навечно и прямо требовало от Лесной Службы действовать как законные опекуны, адвокаты и представители котов. У короны было право назначить главу Службы, но только по совету и с согласия палаты лордов, а лорды уже давно сообразили, куда дует ветер во дворце. Они начали бороться против сокращения их собственных прерогатив любым доступным оружием, в том числе упрямо отказываясь согласиться назначить удобного и послушного начальника ЛСС, которые управлял бы Службой так, как хотелось бы Роджеру.

Семья Анны не первое столетие живет в Сан-Фредиано. И детей в семье… десять! Анна по старшинству шестая. У большинства братьев и сестер тоже человек по пять детей, только у Анны одна дочь. Вся улица в Сан-Фредиано, по-деревенски спокойном, провинциальном районе Флоренции, в родственных отношениях между собой.

Уже одного этого было достаточно, чтобы он направил всю свою ледяную беспощадную ярость на Службу, но вдобавок король считал невыносимым оскорблением то, что полная треть Сфинкса — которая вначале целиком была коронной землей — навсегда ускользнула от него. Хуже того, на большей части этой земли располагались обширные нетронутые залежи полезных ископаемых. Возможность пожаловать эти землю союзникам в Палате Лордов — или в Палате Общин — стала бы невероятно могучим оружием, и человек, полностью отдавшийся завоеванию превосходства короны, ненавидел котов за то, что они лишили его этого оружия.

У моей подруги необычная профессия: Анна шьет обувь. Она насмешила меня предложением:

– Собери всю обувь, которую надо ремонтировать, и вези, я все сделаю.

«И это неразумно, — подумала Адриенна. — Нет, откровенно говоря, просто донельзя глупо! Ему до сих пор принадлежит почти весь пояс Единорога и весь пояс Горгоны в системе Мантикоры-Б, да и большая части тридцати семи лун, а также оставшиеся королевские земли на Сфинксе. Да еще Грифон и сама Мантикора! К тому же большинство людей предпочли бы в дар астероид, потому что намного дешевле разрабатывать астероиды чем старомодные планетарные шахты. Впрочем, никто и не считает, что в навязчивых идеях есть смысл, а у папы их больше чем нужно».

Оказалось, это не шутка, теперь модно приезжать во Флоренцию из Северной Европы, достопримечательности посмотреть и заодно обувку заштопать.

Адриенна печально вздохнула и встала с кресла. «Король Роджер» должен отбыть на Сфинкс через шесть часов, а ей нужно немного поспать перед отправлением. К тому же рассиживаться и перебирать заново все, что пошло не так в ее жизни за последние десять лет бесполезно — как и потворствовать себе в разыгрывании «бедной несчастной принцессы». Мать всегда говорила, что вселенная такая, какая есть, и всем остается только поступать с ней так, как она поступает.

«Конечно, мама всегда придумывала способы заставить вселенную делать так, как ей хотелось… и обычно находила их тогда, когда нужно. — Адриенна устало улыбнулась, прошла в спальную каюту и развязала халат. — Интересно, что она подумала бы о моей уловке с маршрутом? Наверняка рассердилась бы за то, как я хочу уколоть ею папу, но может, и нет. Одно я знаю точно: она была бы чертовски зла на него за то, как он вел себя после ее смерти, так что, возможно, на меня бы она совсем не сердилась.

К сожалению традиционных флорентийских мастеров – артиджани усиленно выселяет коммерция. Таких, как Анна, теперь раз-два и обчелся, даже в ее мастерской большую часть занимают фирменные сумки на продажу.

Надеюсь, что нет».

Весь вечер на телефон приходили сообщения от тосканских знакомых. Автор одного из них появился в нашем кафе через пару минут, он случайно оказался по соседству. Я познакомила их с Анной, назвав лишь одну из фамилий обладателя штук пятнадцати титулов, большинство из которых я так и не научилась выговаривать. Я порадовалась, что прилично оделась, а Анна, вечно жалующаяся на одиночество флорентийцев и закрытость флорентийского общества, порадовалась новому знакомству.

Наследная принцесса Адриенна скользнула в постель, махнула рукой, чтобы выключить свет и устроилась поудобнее на подушках. А глубоко внутри, где она вряд ли уже могла их услышать, слезы одинокой маленькой девочки капали в тишине.

Мы даже отправились полным составом провожать меня до дома, для чего загрузились в длинное авто, нагло протискивающееся в узкие пешеходные улочки. У подъезда моего отеля спутники помахали мне и, несмотря на протесты Анны (исключительно ради приличия!), ее тоже повезли домой.

Глава четвертая

Усаживаясь в автомобиль, Анна выпрямила спину и гордо оглядела улицу: ее новые туфли получили заслуженное средство передвижения.

— Не нравится мне это.

* * *

— Тебе никогда не нравится, Генри. Именно поэтому я с тобой работаю.

Ранним утром, еще и пяти не было, я проснулась словно от толчка. Какая-то птица пыталась шепотом присвистывать за окном, а может, мне это почудилось, ведь стояла глубокая осень, из-за ставней не пробивалось ни лучика утреннего света, спали даже круглосуточно гремящие за окном моторино.

— Да? — Лицо Генри Торо сморщилось от недоумения, из-за чего он стал еще больше походить на генетически улучшенного буйвола, которого в качестве эксперимента начали выводить на Грифоне. Ростом он был полные два метра, с широким мясистым лицом, выделяющимся лишь своей крайней заурядностью, тогда как Жан-Марк Крогман был маленьким тщедушным человечком. К тому же из них двоих Крогман был умнее, но как раз его ум не давал ему недооценивать Торо. Тот не гений, но и не глупец… прагматик, с безошибочным чутьем и очень, очень хорош в том, чем занимается.

Я потопала к окну, распахнула закрытые на крючок ставни, старые, коричневые, истинно флорентийские. За окном не было ничего. Даже фонарей. Даже очертаний соседних домов, до которых, вчера, казалось, рукой можно дотронуться. И герб вечных соперников и врагов Медичи, семьи Пацци, на соседнем палаццо тоже пропал.

— Тебе никогда не нравится, — повторил Крогман, — любое задание. Но это хорошо. Именно поэтому ты держишь ухо востро и так ловко замечаешь возможные проблемы до того, как они укусят нас за задницу.

Подобное утро нередко в тосканских холмах, окружающих старинные городки. Не раз мы в полной мере ощущали его сырую промозглость в осенней Флоренции, и вот сейчас, в конце ноября, за окном снова стоял плотный ватный туман.

Я высунулась в окно и пригляделась: через несколько минут в тумане стал различаться город. Здания на другой стороне улицы казались набросанными импрессионистом: фонарь расплывался бледным желтым пятном, не было ни неба, ни мостовой, и даже все звуки и без того тихого утра, когда никто еще не проснулся и не торопится на работу, поглотил туман.

Вдыхая холодный ноябрьский воздух, я услышала издалека стук копыт.

— А, — Торо потер нос, раздумывая над этим, затем пожал плечам. — Ну и хорошо. Значит, ты должен прислушаться ко мне. А я говорю тебе, что это дело слишком заметное. Если мы за него возьмемся, то лучше сразу подумать о том, чтобы свалить на какую-нибудь неоварварскую колонию, о которой никто не слыхал, и так и схорониться там, потому что я чертовски уверен, что здесь нам негде спрятаться! Не знаю как ты, Жан-Марк, а мне здесь вроде бы нравится. Особенно по сравнению со Старой Землей или Беовульфом, — подчеркнул он.

Я смотрела на открытые старые ставни, на пелену за окном, ставшую чуть-чуть светлее, и чувствовала себя в той Флоренции эпохи Кватроченто, о которой так много читала.

Цокот копыт приближался, и я выглянула через кованые решетки на улицу. Почти сразу в белесой пелене обрисовался силуэт, и невысокий крепкий конь цвета тумана появился у подъезда дома. Цокот копыт по мостовой смолк, конь остановился, всадник спрыгнул на землю и поднял голову к моему окну.

— Мне тоже здесь нравится, — согласился Крогман. — И я тоже совсем не собираюсь уезжать. Но в данном случае, по-моему, ты чересчур нервничаешь из-за высокого положения мишени. К тому же, зайдя так далеко, будет… неразумно передумать. Наш клиент может не слишком этому обрадоваться, ты же знаешь. — Он вопросительно поднял бровь, глядя на Торо, и великан мрачно кивнул. — Кроме того, все уже готово, а наше орудие как следует натаскано. Нет, Генри. Неважно, не имеет значения, насколько высока наша мишень, если все верно спланировано и исполнено. Мы можем добраться до нее и выйти сухими из воды. В конце концов, — он мрачно улыбнулся он, — такое уже было сделано раньше.

– Мадонна (обращение во Флоренции эпохи Возрождения к знатной даме), Флоренция к Вашим услугам, – он склонился в легком поклоне, – поторопитесь, скоро рассвет.

— Ха! Я тоже слышал слухи, так слухи это и есть, ничего больше. Ни за что не поверю, что это было спланировано!

В первую минуту я решила, что сплю. Во вторую, натянув джинсы, свитер, пальто и ботинки без каблуков, уже бежала вниз по лестнице. У тяжелой двери отеля я замерла на миг: вот сейчас я ее открою, и выйду в холодное утро, и проснусь – и ничего не будет, только изумленный взгляд заспанного портье.

— Да ну? — Крогман поднял голову, и его глаза заблестели. — Думаешь, нет? Тогда скажи мне: сколько еще компенсаторов инерции отказало за последние десять стандартных лет?

Я толкнула дверь, она медленно отворилась, и всадник сделал приглашающий жест рукой:

— А? — Торо снова потер нос и в раздражении пожал плечами. — Черт побери, да мне-то откуда знать?

– Prego, мадонна.

— Действительно, откуда, — согласился Крогман. — Эти цифры не объект интереса публики, и чтобы их откопать нужно провести исследование. Но, в отличие от тебя, я поискал эти данные — чисто из профессионального любопытства, понимаешь ли — и ответ такой: ни одного. Ни один компенсатор не вышел из строя ни на одном мантикорском судне после «Королевы Елизаветы». Тебе не кажется хотя бы немного странным то, что единственный корабль, потерпевший полный и катастрофический отказ компенсатора за все это время также оказался самым тщательно технически обслуживаемым судном во всем Звездном королевстве?

Конь цвета тумана не то всхрапнул, не то хрюкнул, во всяком случае, стало ясно, что впечатление я на него произвела самое неблагоприятное.

— Наверное, на самом деле странно, если взглянуть на это таким образом, — признал Торо, подумав.

— Именно так, — произнес Крогман, снова улыбнувшись, — вот я и спрашиваю, как это удалось? Конечно, тот, кто это провернул, оказался еще большим везунчиком, чем смел надеяться. Он никак не мог рассчитывать на то, что корабль сам взорвется к чертям, вместе со всеми уликами. Однако могу гарантировать, что любой, кто может добраться до компенсатора королевской яхты, построил бы такую непробиваемую защиту, которая бы держалась, даже если бы кому-то удалось перехватить корабль и вернуть его в целости.

На мне аккуратно застегнули шлем, меня подняли и усадили на коня, показали жестом: «подвинься», всадник устроился позади меня в седле, оказавшемся достаточно большим для двух человек. Я намертво вцепилась то ли в поводья, то ли в гриву коня и закрыла глаза. Когда через несколько минут я их рискнула открыть, вокруг в тумане плыли пятна света от фонарей, темные силуэты домов, а когда мы поравнялись с палаццо Веккьо, я окончательно уверилась, что это сон, потому что в реальности такого не бывает!

— Это уже большое допущение, — заметил Торо.

Но конь двигался дальше, в переулки и на набережную, и наконец, по безмолвному и пустому Понте Веккьо, с еще закрытыми лавочками ювелиров, пересек реку Арно.

— Возможно. С другой стороны, я почти уверен, что те, кто наняли нас, стоят и за той ликвидацией. И что у них довольно крутые связи при дворе. — Торо поднял бровь, и его собеседник пожал плечами. — Задумано точно также, Генри. Вместо того, чтобы атаковать короля напрямую — и рисковать, что кто-то может начать искать высокопоставленных заговорщиков, которым может быть прямая выгода от его кончины — они выбирают цели, которые атакуют его только косвенно. Хмм…

Подо мною, под седлом, все было живым, оно переваливалось, покачивалось, и руки мои свело, я намертво, до судороги сжимала какие-то ремни в лошадиной сбруе.

Он откинулся в кресле уличного кафе, залитого светом солнца Сфинкса, тщательно все обдумывая.

На Пьяццале Микеланджело не было ни души. Конь остановился, всадник спрыгнул с коня и помог спуститься мне. Я побрела к краю площади походкой моряка, плававшего полгода среди бурного океана, я старалась шагнуть пошире, меня заносило куда-то в сторону, ноги и руки были ватными.

— Интересно, — наконец прошептал он. — Хотят ли они просто искалечивать его? Лишить страсти к укреплению короны? Или они его тоже уберут потом?

А туман начал пропадать, превратившись в прозрачную серую дымку, огромный купол Дуомо проявился из ваты, и холодный свет осеннего утра поплыл над крышами города, выхватывая из тени то купола, то колокольни…

— Если они хотели отвлечь его, то в первый раз явно просчитались — допуская, что происшествие с «Королевой Елизаветой» было не случайностью. — фыркнул Торо. — Конечно, они убрали королеву, но с тех пор он только еще больше доставал тех, кто зарился на кусок пирога.

Под нами просыпалась Флоренция…

— Наоборот, Генри. Все они правильно задумали, просто не рассчитывали, как сильно это ударит по нему, вот и перестарались. — Торо нахмурился, и Крогман пожал плечами. — Подумай сам. Если кто-то саботировал корабль, чтобы искалечить короля, им это удалось. Просто покалечили его не так, как им было нужно. Вместо того, чтобы отойти от дел и постараться склеить заново свою личную жизнь, он полностью погрузился в работу, чтобы избежать обломков личной жизни. Учитывая то, как они с женой любили свою дочь, я бы тоже ожидал, что он отдал бы все силы ребенку , а не работе.

От избытка чувств я чмокнула коня цвета тумана в жесткую теплую морду. Тот, совсем как мой кот, фыркнул и состроил недовольную гримасу: – Ну что за жеребячьи нежности!

Это утро осталось в памяти кадрами из старого фильма: цокот копыт в тумане, силуэты дворцов, пустые улицы Флоренции и всадник, склонившийся в старомодном поклоне под окном:

— И ошибся бы, — заметил Торо с явным удовлетворением, и Крогман ухмыльнулся. Его гигантскому партнеру редко выпадал шанс указать ему на ошибки, особенно в вопросах психологии, и Торо наслаждался возможностью позлорадствовать. Разумеется, Торо был не дурак, чтобы на самом деле захотеть , чтобы Крогман допустил ошибку, и поэтому его торжество скорее забавляло, чем раздражало Крогмана.

– Мадонна, Флоренция Вас ждет!

— И ошибся бы, — согласился он. — Однако сомневаюсь, что он сможет продолжать в том же духе, если потеряет и ребенка. Нет-нет, Генри. Если что-нибудь случится с наследницей, то все, что он избегал после смерти жены тут же вцепится ему в глотку. Уверен в этом также, как в том, что сижу здесь сейчас. Но этого ли они добиваются, или возьмутся за него самого, пока он со своей охраной еще не пришли в себя?

* * *

— Если так, то придется им искать кого-то еще для такой работенки! — резко сказал Торо. — Это и к тебе относится, Жан-Марк! Я принимался с тобой за рискованные дела и раньше, но о чертовом короле чертовой Мантикоры не может быть и речи!

Там, где совсем недавно в тумане проскакал всадник, на правом берегу Арно, в самом начале Понте Веккьо, когда-то стояла старинная статуя. Никто не знал, кого она изображала. Но флорентийцы придумали, что это статуя Марса и что именно от этого бога произошли жители этих земель.



— Да тебя никто и не просит, — успокаивающе сказал Крогман. — Но разве это не логично? В смысле, если они хотели изменить порядок наследования. — Его взгляд стал отсутствующим, и он поджал губы. — Все думают, что катастрофа «Королевы Елизаветы» была случайной, — рассуждал он. — Ну, во всяком случае, все, кроме дворцовой охраны и гвардейцев, и даже они наверняка склоняются к тому же выводу. Если все сработает, все будут думать, что случившееся с наследницей — это работа одинокого сумасшедшего. Охрана короля, конечно, только усилится, но приходило ли еще кому-то в голову, что убийство жены помешало ему произвести еще наследников, а убийство дочери лишит его единственной наследницы, которая у него есть. Значит, если они уберут его тоже, то вся прямая линия Винтонов — тю-тю !

Давным-давно, в 1215 году, молодой человек из знатной семьи, по имени – язык сломаешь! – Буондельмонте ди Буондельмонти – был помолвлен с девушкой из семьи Амидеи. Молодой человек был популярен в городе, и многие флорентийские семьи готовы были отдать ему в жены своих дочерей, в конце концов, с семьей Амидеи дело и сладилось.

Крогман щелкнул пальцами, а Торо неуютно поежился. Он быстро огляделся, внезапно испугавшись подслушивания. Но в такую рань они сидели в одиночестве среди моря пустых столиков, еще ждущих обычного обеденного наплыва, и у них обоих хватало ума на то, чтобы не повышать голос. Кроме того, он сам проверил, нет ли жучков, и ни у него, ни у Крогмана не было никаких зафиксированных проблем с законом, чтобы привлечь внимание властей. Во всяком случае, не в Звездном королевстве и не в личинах Торо и Крогмана.



Понте Веккьо, Флоренция

От этого рассуждения Крогмана ему больше нравиться не стали. Плохо уже то, что кто-то может спрятать от него жучок, несмотря на все его старания, но мысли его напарника просто пугали. Людям в его деле знать слишком много значит стать опасными… а их наниматели становятся опасными по отношению к ним даже тогда, когда эти наниматели всего-навсего думают , что исполнители знают слишком много. Кроме того, ему уже доводилось услышать подобную интонацию от Крогмана, и обычно она указывало на то, что тот мысленно готовится к новым возможностям. В большинстве случаев это было хорошо, но только если не втянет их еще глубже в какой-то заговор с целью совсем свергнуть монархию.



Однажды, когда он шел по городу, на балкон одного из домов вышла синьора Донати со своей дочерью и крикнула:

— Ну, может ты и прав насчет всего этого, Жан-Марк, — сказал он, — а может, и нет. Но мы должны беспокоиться о той операции, за которую взялись, и я почувствовал бы себя намного лучше, если бы получил ее настоящий маршрут.

– Как же ты мог выбрать такую невесту, ведь я берегла для тебя свою дочь!

— Что в наших силах, то и сделаем, — ответил Крогман, философски пожав плечами. — Мы сказали им, что они должны предоставить нам данные, чтобы знать, куда отправить нашего парня, и они согласились. Так что если они не сообщат нам сейчас, тогда подождем следующего раза, когда она окажется там, где мы можем до нее добраться. Иначе пускай находят себе другую команду.

Молодой человек поднял голову и… влюбился в девушку с первого взгляда.

— Это мне тоже не по душе, — пробормотал Торо, и Крогман поднял бровь. — Мысль, что они найдут другую команду, — подчеркнул великан. — Вдруг они уже нашли кого-то, кто шлепнет нас сразу после того, как мы шлепнем ее? Типа подчистить лишние концы на всякий случай?

Он тут же расторгнул помолвку, с этого дня не существовало для него других девушек. Но оскорбленная семья Амидеи, чей дом находился рядом с Понте Веккьо, объединилась с родственниками, с влиятельной семьей дельи Уберти. «Capo ha cosa fatta», – заявили они, если верить Данте, рассказавшему эту историю, в вольном переводе – «Пора положить конец!».

— А что, — прошептал Крогман, и поглядел на партнера с искоркой уважения в глазах. Собственно говоря, Крогман уже подумывал над такой возможностью, но то, что Торо тоже об этом задумался, лишь добавляло ей весу.

Несколько человек устроились в засаде, и когда ранним утром Буондельмонте ехал по мосту на своем коне, на него напали как раз около статуи Марса и изрезали на куски.