Встряхнув головой, адмирал Харрингтон заставила себя говорить с таким же спокойствием:

– Я знаю, но Флот, похоже, ощущает что-то вроде коллективной вины. Никто не ожидал такого, но когда Адмиралтейство отправляло нас в конвой, там знали, что ни Масада, ни Грейсон не подписывали Денебских соглашений и оба государства, скажем так, отсталые. Мы все знали, что с военнопленными могут обращаться жестоко, но до «Ворона» с мантикорскими экипажами такого давно уже не случалось. Мы просто забыли, что так могут обойтись и с нами. Флот еще не скоро простит себя за это.

– Я понимаю, но, когда с тобой бесконечно нянчатся люди, которые должны бы знать, что да как, это не очень-то помогает прийти в себя, мэм. А когда тебе в сотый раз повторяют, что ты ни в чем не виновата, начинает казаться, что они так настаивают на этом потому, что сами, в общем-то, сомневаются. Я-то знаю, кто виноват, и их всех прихлопнули, спасибо вам, мэм, морской пехоте и Грейсону. Хорошо бы еще все остальные поняли, что я это знаю, и оставили меня наконец в покое… – Капитан покачала головой. – Я знаю, они хотят мне добра, но иногда это сильно утомляет. Но все-таки, – глаза ее потемнели, – иногда им, наверное, и правда приходится сто раз повторять одно и то же, чтобы им поверили.

– Как Мей-Линь, – вздохнула Хонор, и лицо Мерседес напряглось.

– Как Мей-Линь, – повторила Мерседес. Она надолго уставилась в свою чашку, потом вздохнула. – Скажу правду, мэм: кошмары у меня есть, но они не про меня. Они про Мей-Линь. Я же знала, что они с ней делают, и никак не могла их остановить… – Она снова подняла взгляд. – Признать, что я никак не могла им помешать, было куда труднее, чем все, что случилось со мной лично. Она же просто девочка, она не верила, что люди способны с ней такое сделать. Вот чего я не могу простить, мэм. Вот почему я здесь.

– Да? – спокойно переспросила Хонор, и Мерседес мрачно улыбнулась.

– Я верю в радикальные средства лечения, мэм. Поэтому я и пошла добровольцем в оккупационные войска на Эндикотте. Я хотела посмотреть, как будут дергаться подонки, которые послали на «Ворон» капитана Уильямса и его людей.

– Понятно, – Хонор откинулась назад. Резкость и хрипотца в голосе Мерседес показали ей, почему психиатры так о ней беспокоились. – И посмотрела?

– Да. – Капитан снова уставилась на свою фуражку, короткое слово прозвучало без всякого выражения. Потом она вздохнула. – Да, посмотрела. И можете не спрашивать, мэм, я уже поняла, почему меня не хотели отпускать. Психиатры боялись, что их тесты что-то пропустили и у меня там крыша поедет.

Она покосилась на Хонор с кривой мрачной усмешкой.

– Может, они не так уж не правы. Один раз… – Она прервалась и пожала плечами – Вы бывали на Масаде после оккупации, мэм?

– Нет. – Хонор покачала головой. – Подумывала об этом, но не всерьез. Эти сумасшедшие ненавидят меня сильнее, чем кого бы то ни было. Эндрю, наверное, сам бы меня подстрелил – в руку или ногу, что-нибудь неопасное, – лишь бы только туда не пустить.

– Неглупо с его стороны, мэм. Знаете, пока я сама там не побывала, то не понимала, почему Мантикора должна брать на себя полную нагрузку по оккупации. У нас и так людей в обрез, а Эндикотт в двух шагах от Ельцина, так почему бы не прислать войска с Грейсона? Но эти люди…

Начальник штаба покачала головой и обхватила себя за плечи, словно внезапно замерзла.

– Что, так плохо? – спросила Хонор.

– Хуже, – мрачно отозвалась Мерседес. – Помните, когда мы только прибыли сюда, то никак не могли понять, почему грейсонские женщины мирятся со своим положением? – Хонор кивнула, и Мерседес пожала плечами. – Масадские женщины по сравнению с грейсонками… Они даже не люди, они собственность – и девяносто процентов их уверены, что так и должно быть. – Она покачала головой.–А из тех, кто так не считает, мало кто верит, что оккупация продержится долго. Они слишком боятся сделать хоть что-нибудь в знак протеста против того, как с ними обращались. А те, кто не боится, еще хуже. За первые шесть месяцев количество убийств на Масаде выросло почти вдвое, и две трети лишних трупов – это мужья… если этих скотов можно так назвать… которых убили собственные жены. Кое-кто из этих женщин проявил удивительную изощренность, например жены Саймондса, Главы Старейшин. Полиция так и не смогла найти все части его тела.

– Господи, – прошептала Хонор, и Мерседес покивала.

– И там не только жены режут мужей. Большинство масадцев все еще следуют своей так называемой религии, но у тех, кто утратил веру, накопились личные счеты. Четверть Старейшин Церкви были перебиты собственными прихожанами, прежде чем генерал Марсель поместил остальных под охрану, – и выжившие тут же завыли, что их преследуют за веру! Там до сих пор действуют законы военного времени. Генералу Марселю никак не удается собрать достаточно большую группу ответственных представителей умеренных, которые могли бы взять на себя функции правительства, там никто понятия не имеет, как руководить нетеократическим государством. При таких обстоятельствах одно упоминание о прибытии оккупационных войск с Ельцина привело бы к взрыву, а военная полиция Марселя наверняка не сумела конфисковать все оружие на планете.

Хонор глубоко откинулась назад, сцепила пальцы под подбородком и нахмурилась, глядя на своего начальника штаба. Грейсонские средства информации постоянно рассказывали о Масаде, но старались быть сдержанно-объективными. Картина, которую они рисовали, удивляла Хонор – с учетом многовековой вражды между двумя планетами. Впервые ей пришло в голову, что на газетчиков надавили, убедив их попридержать языки, чтобы успокоить общественное мнение. Конечно, не Грейсон, а Мантикора официально объявила систему Эндикотта своим протекторатом по праву завоевания. Это позволяло грейсонцам несколько отстраниться от оккупации Масады… и, судя по рассказу Мерседес, вышло только к лучшему Жаль, что кому-то вообще пришлось оккупировать эту поганую планету, но Альянс не мог оставить такой важный стратегический пункт под властью враждебно настроенных безумцев.

– Как бы ты оценила вероятность возникновения действительно серьезных проблем? – спросила она наконец, и Мерседес пожала плечами.

– Если вы имеете в виду общее восстание – маловероятно, пока мы контролируем орбитальные станции. Личного оружия у людей на руках еще очень много, но Марсель сумел конфисковать все тяжелое вооружение. Во всяком случае, мы на это надеемся, а они понимают, что сделает бомбардировка с теми идиотами, которые решатся выступить в открытую. Прибавьте сюда наземные боевые группы морской пехоты, присланные для поддержки военной полиции, и неизбежный десант сил быстрого реагирования с орбиты, все с современным оружием и боевой броней – и любое массовое сопротивление превращается в массовую форму самоубийства. Но тем не менее хватает саботажа и более или менее спонтанных партизанских действий. Хуже того, кое-кто из них догадался, что мы не любим применять чрезмерное насилие. Начались довольно жесткие «мирные демонстрации», и их организаторы продолжают на нас давить. По-моему, они хотят посмотреть, как сильно нас придется подтолкнуть, чтобы кто-то на нашей стороне нажал-таки на курок и создал новую поросль мучеников.

– Замечательно. – Хонор поморщилась, потирая переносицу. – Если они доведут дело до этого, все либералы и прогрессисты на Мантикоре снова начнут биться в истерике по поводу нашей жестокой империалистической политики в завоеванной системе.

– Слава богу, миледи, масадцы об этом не догадываются, – мрачно утешила ее Мерседес. – Их традиции так сильно отличаются от наших, что они даже не понимают, почему наше правительство прислушивается к своим оппонентам. Если они догадаются и начнут играть на журналистов…

Она снова пожала плечами, и Хонор кивнула.

– Так или иначе, – продолжила после паузы Мерседес, – именно поэтому я и перешла на грейсонскую службу, мэм. Им нужны были офицеры, а мне нужно было убраться с Масады, пока я не натворила чего-нибудь, о чем сама потом пожалела бы. Понимаете, я знаю, что грейсонцы повесили подонков, которые меня изнасиловали, но отчасти я считаю виновными всех масадцев сразу, а когда они кругом провоцировали нас, было бы так легко…

Она замолчала, на секунду закрыла глаза и раздула ноздри. Потом ее глаза снова раскрылись. Она встретилась взглядом со своим командиром, и этот взгляд успокоил Хонор. У Мерседес были свои страхи, но она знала их и держала под контролем. А большего, сказала себе Хонор со знакомым привкусом горечи, от себя и требовать нельзя.

Но она должна была узнать еще кое-что, и для этого существовал только один способ.

– А капитан Ю? – тихо спросила она, и Мерседес… И Мерседес улыбнулась.

– Вы хотите знать, не виню ли я его за то, что случилось с «Мадригалом», мэм? – Хонор кивнула, и она отрицательно покачала головой. – Он просто делал свою работу. Ничего личного тут не было, и он никак не связан с тем, что случилось на «Вороне». Вообще-то, он даже протестовал – не хотел, чтобы нас передали Уильямсу после того, как он нас подобрал.

– Да неужели? – резко переспросила Хонор. – На суде над Уильямсом об этом не говорили.

– Грейсонские обвинители об этом не знали, миледи, да Ю ни в чем и не обвиняли. В отличие от Тейсмана, он не был свидетелем событий, поэтому его не вызывали с показаниями, а на «Вороне» об этом знал только Уильямс. Думаете, он сказал бы хоть словечко, чтобы улучшить наше мнение об этом предателе Ю? – фыркнула Мерседес.

– Тогда откуда ты знаешь? Он сам тебе об этом рассказал?

В голосе Хонор слышалось несвойственное ей раздражение, и Мерседес посмотрела на нее с удивлением.

– Нет, мэм. Первое, что мы постарались заполучить после высадки, это масадские архивы и документы хевенитского посольства. Хевенитские секретные документы мы захватить не успели, но масадские собрали почти все, а Меч Саймондс сохранил копию «возмутительного» протеста капитана Ю.

– Понятно.

Хонор отвернулась и покраснела: ей хотелось, чтобы Ю сам рассказал Мерседес о существовании этого протеста. Ей хотелось верить, что он его выдумал в защиту личных интересов. Она покраснела еще сильнее, осознав, что ей хотелось хоть в чем-то обвинить нового капитана своего флагмана. Сидевший на крыше капсулы Нимиц резко повернулся к ней. Она почувствовала, что он упрекает ее за самобичевание, но на этот раз он был не прав.

– Понятно, – сказала она уже спокойнее и снова посмотрела на собеседницу. – Так ты не против того, чтобы служить с ним?

– Нет, – твердо сказала Мерседес. – Он сейчас в чертовски сложном положении, мэм, я бы на такое не решилась. Знаете, он ведь мог бы вернуться на Мантикору после того, как закончил работать с Бюро кораблестроения. Он сам решил здесь остаться. Гранд-адмирал Мэтьюс рад был его получить. Ю вполне заслужил свою репутацию, но он не может не знать, что многие офицеры на Грейсоне только и ждут, когда он допустит ошибку.

– Я знаю, – тихо сказала Хонор, почувствовав со стыдом, что и сама хотела того же. Она слегка постучала пальцами по подлокотнику, потом пожала плечами. – Ну что ж, если вы им довольны, начальник штаба, мне придется, по крайней мере, сохранять непредвзятость.

Мерседес молча кивнула, принимая высказанное мнение, а Хонор усмехнулась. Мерседес всегда была спокойна и тактична.

– Ладно, тогда хватит про капитана Ю. Сейчас я вызову Мака, пусть принесет мне какао, а тебе кофе, и ты мне расскажешь про остальной штаб.

Глава 11

– … таким образом граф Белой Гавани все еще угрожает хевенитам в системах Найтингейла и звезды Тревора, миледи, но не похоже, что они сдадутся в ближайшее время.

Лейтенант-коммандер Пакстон сделал паузу и нажал кнопку, заставив изображение на своем дисплее застыть. Он посмотрел на собравшихся за столом, словно приглашая задавать ему вопросы, но Хонор только кивнула. Доклад Пакстона о положении на фронте был настолько полон, насколько можно было ожидать от человека с его репутацией.

– Спасибо, коммандер, – сказала она. – Честно говоря, меня сейчас больше волнует местная ситуация. Что вы можете сказать нам про основные силы нашего флота?

Было странно называть так не мантикорское подразделение, но одиннадцать супердредноутов вполне заслуживали этого наименования.

– По всем признакам, миледи, скоро произойдут крупные изменения. Думаю, что коммандер Бэгвелл, – Пакстон обменялся взглядами с начальником оперативного отдела, – лучше разбирается в деталях, но лично я считаю, что монти…

Он оборвал фразу и густо покраснел, что явно было для него непривычно. Хонор прикрыла лицо ладонью, но у Нимица не было причин сдерживаться. В тишине его громкий мяв прозвучал на редкость насмешливо, и Пакстон покраснел еще сильнее.

– Извините, миледи, я хотел сказать «мантикорцы».

– Нет, коммандер, вы хотели сказать именно «монти». – Она опустила руку, позволив ему увидеть свою улыбку. – Знаете, я уже слышала это прозвище. Пока вы не добавляете никаких ругательных эпитетов, я на вас не обижаюсь.

– Я… – Пакстон помедлил, потом усмехнулся и вскинул руки вверх. – Пощады, миледи. Я сдаюсь. – Хонор широко улыбнулась в ответ, и лейтенант-коммандер встряхнулся. – Так или иначе, очевидно, что мантикорцы выведут оставшиеся корабли из системы Ельцина в течение следующих нескольких недель. Фред?

Он вопросительно взглянул на начальника оперотдела, и тот подтвердил.

– Официально об этом пока не объявлено, миледи, – сказал он, – но мы получили предупреждение из командного центра. Адмирал Суарез официально сообщил гранд-адмиралу Мэтьюсу, что Адмиралтейство Мантикоры планирует изменения в размещении войск. Учитывая положение на фронтах, командный центр считает, что они резко сократят свое присутствие в Ельцине, поскольку мы теперь можем сами о себе позаботиться. Но мантикорскому флоту принадлежит больше половины находящихся сейчас в нашей системе кораблей, так что… вы понимаете.

Хонор приподняла бровь, но Бэгвелл быстро покачал головой.

– Командный центр вовсе не жалуется, миледи. Если Альянс хочет продолжать наращивать наступление, им следует откуда-то приводить на фронт подкрепления, а наши корабли как раз кстати. С учетом обстоятельств они и так дали нам достаточно времени для переподготовки, Вторая эскадра уже готова к бою. Но тем не менее нашей обороне придется рассчитывать только на собственные силы. Центр хочет, чтобы наша эскадра была готова к операциям не позже… – он заглянул в планшет, – шестого марта.

– М-мм.

Хонор потерла висок, пытаясь пересчитать дату. Как и другие заселенные планеты, Грейсон имел собственный календарь, но здесь его, в отличие от остальных планет, использовали только для определения времени года. А события датировали не с первой высадки колонистов, как принято в других системах. С необычным даже для грейсонцев упрямством они цеплялись в официальных датах за древний григорианский календарь Старой Земли, который никак не подходил даже к продолжительности суток, не говоря уже о длине года. Хуже того, они сохранили датировку христианской эры, и, чтобы уж окончательно все запутать, в написании даты использовали обозначение A. D. – Anno Domini note 5, тогда как для всего остального мира эти буквы означали Ante Diaspora – После Расселения. Все это могло окончательно свести с ума любого несчастного новичка, и Хонор почему-то никак не могла запомнить, 3919 сейчас год или 3920, несмотря на уйму документов, которые ей приходилось подписывать. Хорошо хоть, они использовали сутки Старой Земли и на военных кораблях, так что не пришлось перестраиваться под новые единицы измерения. Осталось только вспомнить, сколько дней в каждом месяце.

Она припомнила глупый стишок, которому научил ее Говард Клинкскейлс, чтобы затвердить количество дней в месяцах, и нахмурилась. Февраль был самым коротким, так что до шестого марта осталось всего сорок дней. Хмурясь все сильнее, она проверила подсчеты, надеясь, что ошиблась. Но она не ошиблась, поняла Хонор и взглянула на Бэгвелла и Мерседес Брайэм.

– Значит, у нас очень мало времени. – По их лицам Хонор догадалась, что ляпнула очевидную банальность, и усмехнулась. – Справимся?

Бэгвелл посмотрел на Брайэм, явно обрадовавшись возможности переадресовать вопрос начальнику штаба.

– Можем попробовать, миледи, – сказала она. – Адмирал Брентуорт уже два месяца тренирует «Великолепный», «Отважный» и «Дар Мантикоры» как единый усиленный дивизион. «Яростный» и «Славный» только две недели как вступили в строй, но они уже тоже подтягиваются. Конечно, никто еще не участвовал в учениях целой эскадрой, а «Грозный» только в пятницу сошел с верфи. Тут весь вопрос в том, как скоро мы сможем полностью ввести его в действие.

– Вы согласны, капитан Ю?

Голос Хонор прозвучал чуть холоднее, но Ю, казалось, этого не заметил. Он откинулся в кресле, потер подбородок, прикрыв глаза, и кивнул.

– Да, миледи. Со сроками, однако, будет напряженно. Адмирал Брентуорт хорошо справился с учениями, так что у нас есть прочная база для дальнейшего развития, но адмирал Трейлман и адмирал Янаков – всего несколько дней в эскадре. Мы пока что даже на тренажерах не работали всей эскадрой, не то что в реале. Думаю, когда начнем, наши командиры быстро разберутся, что к чему, но в то же время, – глаза его помрачнели, – у «Грозного» до сих пор торчат на борту представители верфи для последних наладок, и я еще не провел ходовые испытания на полной мощности и тестовые стрельбы. Официально мы в строю, но, – он взглянул прямо в глаза Хонор, – вам стоит подумать о том, чтобы на несколько дней перенести флаг на другой корабль, миледи. Тогда вы сможете сразу начать работу с эскадрой в космосе, пока я тут заканчиваю приемку и разбираюсь с неожиданностями и осложнениями.

Хонор задумчиво посмотрела на него. Никакой капитан не любит признавать, что его корабль не вполне готов к вылету, а Ю находился к тому же в особых обстоятельствах. Он не мог не знать, что, если она хочет от него избавиться, он сам дает ей в руки прекрасный повод сделать это. Если «Грозный» задерживается, почему бы ей не выбрать другого флагманского капитана? А потом она вправе оставить этого капитана на месте Ю, поскольку у нее уже будет сработавшаяся команда.

Но Ю не опускался до уверток. Он высказал свое мнение – как лучше для эскадры, – и она знала, что он прав. Но Хонор почему-то ужасно не хотелось принимать его предложение. Не разобравшись в своих мотивах, она покачала головой.

– Пока нет, капитан. Сначала давайте посмотрим, как пройдут испытания, – она улыбнулась. – Я и сама командовала хромым флагманом. Я не могу быть с вами менее терпеливой, чем был мой адмирал со мной.

Сумрак во взгляде Альфредо Ю слегка рассеялся. Он ничего не сказал, только отрывисто кивнул в знак благодарности, и Хонор снова повернулась к Пакстону.

– Ладно, коммандер. Сейчас перейдем к оперативным вопросам. Но мы отвлеклись от вашего обзора ситуации.

– Да, миледи. – Пакстон заглянул в планшет. – Не считая перемещений в системе Ельцина, гранд-адмирал Мэтьюс решил укрепить заградительный отряд в системе Эндикотта половиной Второй эскадры линейных крейсеров. Это отражает его беспокойство по поводу…

Ясный четкий голос продолжил доклад о местных проблемах и перестановках, и Хонор, слушая, откинулась назад.

* * *

Гражданин вице-адмирал Терстон прочитал краткое сообщение, стараясь сохранять на лице абсолютно нейтральное выражение. Трудно скрывать свое презрение к глупости штатских выскочек, но за последний год у него было много поводов попрактиковаться. Он положил планшет рядом с блокнотом для заметок и, прежде чем поднять голову, проверил, удалось ли ему сохранить маску безразличия.

Может, Терстон официально и командовал операцией «Кинжал», но его собеседник слишком хорошо знал, как обстоит дело в реальности. На комбинезоне гражданина Михаила Презникова знаки различия отсутствовали, и это было проявлением своеобразного высокомерия. Он один на корабле «Конкистадор» не носил никаких знаков различия, потому что он был народным комиссаром линкора и прямым представителем Комитета общественного спасения.

А еще, напомнил себе Терстон, он мог заставить исчезнуть любого члена экипажа корабля, включая вице-адмирала, который посмел бы критиковать гражданскую власть или его приказы. Терстон старался помнить об этом постоянно – пока не придет время изменить ситуацию.

– У вас проблема, гражданин адмирал? – спросил Презников.

Терстон заставил себя ответить с чисто профессиональной озабоченностью.

– Еще одна задержка, – сказал он как можно мягче.

Он передал планшет Презникову – тот имел право читать любую информацию, как личную, так и официальную, – и мысленно скрежетал зубами, пока комиссар читал.

Александер Терстон был одним из немногих офицеров, не имевших никаких семейных связей с Законодателями, но дослужившихся при старом режиме до капитана флота Народной Республики Хевен. При Комитете общественного спасения это давало ему некоторые преимущества: отсутствие патронажа, которое гарантированно не позволило бы ему стать адмиралом при старом режиме, при новом стало почти гарантией продвижения. Он прекрасно понимал, почему так происходит… и Комитет ведь не будет править вечно. Слишком уж Пьер зависит от толпы; когда-нибудь он не сможет выполнить свое обещание, толпа набросится на него, и в образовавшемся хаосе появится просвет для победоносного военачальника… Терстон готов был мириться с нынешними неудобствами, чтобы основательно подготовиться к грядущему шансу, но ему не нравилось, когда приходилось считаться с навязчивыми советами прожженного политика, не имеющего военного опыта.

А Презников был не один такой. Комитет не мог выбирать своих сторожевых псов среди тех самых офицеров, которых следовало сторожить. Наверное, Терстону еще повезло, что ему достался комиссар не из бывших матросов. Он видел парочку таких в работе – невежды хуже Презникова. Бывшего чумазого техника, который отменил бы его решение, «основываясь на прежнем флотском опыте», Терстон точно не перенес бы. И они были слишком опасны. Дурак, который знает чуть-чуть, куда опаснее того, кому хватает ума признать, что он ничего не знает.

Презников дочитал сообщение, положил планшет на стол и нахмурился.

– Насколько это серьезно, гражданин адмирал?

– Сложно сказать, гражданин комиссар. – Даже лучшие из них любят слышать свой титул, кисло подумал Терстон. – Мы уже на две недели отстаем от расписания. Если дальше все пойдет идеально и мы потеряем еще неделю-другую, это не имеет особого значения, но если задержка будет дольше, последствия могут быть серьезными.

– Почему? – спросил Презников.

Терстон сжал под столом свободную руку в кулак. Черт, он же прочел весь план операции! Уж на этот вопрос должен найти ответ даже идиот-комиссар!

Но гражданин вице-адмирал разжал руку и кивнул, как будто вопрос Презникова вполне разумен. Этот хотя бы спросил. Значит, он осознает собственную ограниченность – по крайней мере, Терстон на это надеялся.

– Основных причин две, гражданин комиссар, – сказал он. – Во-первых, успех операции «Кинжал» зависит от того, сумеем ли мы в ходе операции «Магнит» заманить врага в нужную нам позицию, а маневры «Магнита» надо тщательно рассчитывать в пространстве и времени, чтобы они вызвали нужный нам эффект. Даже если все пройдет успешно, нам придется нанести удар по истинной цели в очень узком временном окне, и все, что сужает это окно еще больше – например задержка, – уменьшает наши шансы добиться успеха.

Он помедлил, и Презников кивком поощрил его продолжить.

– Во-вторых, исходный оперативный план требовал сбора здесь всей Четырнадцатой оперативной группы, чтобы мы перемещались слитно. Здесь, – он постучал по планшету, – не говорится ничего конкретного об остальных подразделениях оперативной группы, но если штаб считает ситуацию в Найтингейле настолько опасной, что до сих пор не отпускает супердредноуты для операции «Магнит», то они могут решить не отзывать и линкоры прикрытия из других систем вокруг звезды Тревора. А поскольку больше половины наших подразделений должны прийти из того сектора…

Он пожал плечами и умолк, и Презников нахмурился еще сильнее.

– Почему такую возможность не учли при предварительном планировании? – холодно поинтересовался он.

Терстон ответил, тщательно контролируя звучание собственного голоса:

– Когда мой штаб и я готовили план этой операции, гражданин комиссар, мы специально просили, чтобы подкрепления отводили из внутренних частей республики, – чтобы избежать этой проблемы. Изначально мы запросили Пятнадцатую и Сорок первую линейные эскадры, и наша просьба была одобрена. К несчастью, потом нам сообщили, что обе эти эскадры… недоступны. Вы же знаете, они сейчас в Мальгаше. Это привело к тому, что пришлось срочно искать другие корабли, и во избежание задержек при сборе группы искать их пришлось поблизости. К несчастью, любая система, достаточно близкая к нам, неизбежно близка и к звезде Тревора и, таким образом, не защищена от внезапного отвода сил в ответ на давление врага.

Глаза Презникова вспыхнули при упоминании системы Мальгаша, но Терстон знал, что он попал в цель. Эскадры, которые ему обещали поначалу, стали «недоступны» потому, что буквально весь Мальгаш взбунтовался под самым носом у Комитета общественного спасения. Что конкретно вызвало взрыв, он не знал. Вполне вероятно, что чистки офицерского корпуса загнали кого-то в угол, и он решил, что терять ему уже нечего. Вскоре после того, как секретарь Рэнсом начала накручивать пролов, некоторые «команды по переобучению» госбезопасности начали расстреливать не только подозреваемых офицеров, но и их семьи. Это была одна из самых больших глупостей, совершенных аппаратом госбезопасности, который и так наделал их немало. Маньяки, которые фактически обездвижили две линейные эскадры, превысили собственные полномочия, но умеренность сейчас в Народной Республике не в моде. Вряд ли их за это накажут. По крайней мере, с горечью подумал он, пока кто-нибудь не поймет, что мелочь вроде отвода отчаянно необходимых кораблей для подавления местного мятежа может нарушить план важной операции и оказать отрицательное воздействие на ход войны.

– Понятно, – сказал наконец Презников, откинулся на спинку кресла и нехотя наклонил голову. – Но неужели так важно собрать все силы в одном месте перед началом операции?

– Это чрезвычайно важно, гражданин комиссар. – Терстон старался избегать тона учителя, поучающего отстающего студента, но это было нелегко. – Если мы не сможем собрать оперативную группу здесь, то придется сделать это где-то еще, возможно перед носом у врага. Сходящиеся удары широко рассеянных подразделений хорошо смотрятся в военных играх, гражданин комиссар, но на практике они срабатывают плохо, особенно на межзвездных расстояниях. В теории тут подчеркивается преимущество внезапности, поскольку по первоначальной расстановке сил врагу трудно угадать вашу цель. Но это срабатывает только тогда, когда каждое отдельное подразделение абсолютно точно придерживается расписания. Если кто-то хоть чуть-чуть отстает, координация нарушается, и та часть ваших войск, которая достигает цели первой, встречается с группировкой врага в одиночестве. Так появляется риск, что вас разобьют по частям. Именно это, – наконец отважно закончил он, – и произошло, когда адмирал Роуллинз вступил в бой слишком рано и атаковал Ханкок только частью выделенных для операции сил.

– Понятно, – повторил Презников куда более рассудительно.

– Но это только часть проблемы, гражданин комиссар, – не останавливался Терстон. – Если мы не сможем собрать боевую группу до начала операции «Кинжал», то я не смогу должным образом проинструктировать офицеров. Операция эта очень сложная. Многое может пойти не так, и давайте будем откровенны – наши командиры не так уж и опытны.

Презников нахмурился, но ничего не сказал. Терстон счел его молчание положительным признаком и продолжил спокойно и бесстрастно.

– Это повышает шанс на человеческую ошибку, как бы ни высоки были устремления наших людей. У нас действуют меры по оперативной безопасности, то есть никто из капитанов не знает деталей операции. Если я даже не смогу обсудить свои планы с ними перед началом действий, шансы на опасную ошибку повышаются.

– Тогда не стоит ли нам отложить «Кинжал» или даже совсем его перенести?

Вопрос комиссара был настолько уместен и разумен, что Терстон даже удивился. Но в вопросе скрывалась и опасность, так что пришлось подумать перед ответом.

– Точно сказать невозможно, гражданин комиссар. «Кинжал» рассчитан на стратегическую ситуацию, существующую сейчас. Если противник успеет изменить положение – например, введет в бой значительные силы из основного подразделения флота, – то после «Магнита» у него будут другие варианты дальнейших действий. При нынешних обстоятельствах им почти наверняка придется отозвать войска от нашей цели, чтобы отразить наши атаки на Кандор и Майнет, не подставляя под удар Грендельсбейн. Больше им неоткуда отводить войска, но если мы дадим им возможность привести подкрепления с Мантикоры, то они так и сделают. А если это произойдет, гражданин комиссар, то вся наша оперативная группа будет слишком слаба, чтобы добиться цели или хотя бы нанести врагу значительный урон.

– То есть вы хотите сказать, гражданин адмирал, что «Кинжал» надо провести, пока баланс сил не изменился, или полностью отменить?

– Я хочу сказать, что в зависимости от поведения монти нам, может быть, все равно придется все отменить, – сказал Терстон еще осторожнее. Хевенитские офицеры накрепко уяснили, что разочарование их политических хозяев обходится дорого.

– Я понимаю, – кисло улыбнулся Презников. – Чем я могу помочь, гражданин адмирал?

Предложение помощи было почти таким же удивительным, как и предшествующий ему вопрос. В глазах Терстона Презников по-прежнему оставался политическим назначенцем, но по крайней мере этот назначенец был готов делать что-нибудь полезное. Это было куда больше, чем то, на что могли рассчитывать другие офицеры.

– Если бы вы могли подчеркнуть в своих докладах, что абсолютно необходимо сократить до минимума все дополнительные задержки, то я был бы вам весьма благодарен, гражданин комиссар, – сказал он.

– Это я могу сделать, – согласно кивнул Презников, и его улыбка заметно потеплела. – Я также сообщу Комитету, что вполне разделяю вашу озабоченность, гражданин адмирал, и рекомендую, чтобы штаб флота встряхнулся, если они хотят добиться успеха в этой операции.

– Спасибо, гражданин комиссар. Я это ценю, – сказал Терстон своему надзирателю.

Самое противное, что это была чистая правда.

Глава 12

– Изменение обстановки! Два неопознанных враждебных объекта только что включили двигатели, ноль-восемь-девять один-пять-три, расстояние пять-точка-шесть миллиона километров! Курс два-три-четыре ноль-девять-пять относительный, начальная скорость… восемьдесят одна тысяча километров в секунду, ускорение три-точка-девять-четыре километра в секунду в квадрате.

– Я их вижу, Фред.

Хонор встала и подошла поближе к огромному голографическому экрану на флагманской палубе. Он был похуже мантикорского – датчики грейсонские мастера переделали, но качество изображения осталось хевенитским, – но куда лучше ее маленького командного экрана.

Хонор улыбнулась. Адмирал Янаков все-таки хитрец, подумала она.

На экране значки, обозначавшие Тринадцатый дивизион, продолжали улепетывать от распаленных погоней Одиннадцатого и Двенадцатого, но она уже поняла, что сейчас произойдет. Уолтер Брентуорт позволил Двенадцатому дивизиону адмирала Трейлмана уйти слишком далеко вперед от Одиннадцатого в попытке догнать возглавляемые Янаковым «силы агрессора», и сейчас он за это заплатит.

– Идентификация, – объявил голос. – Это «Отважный» и «Яростный», коммандер.

– Что? – коммандер Бэгвелл дернулся и тихо выругался. – Быть того не может! Они же…

– Говард, сообщите адмиралу Брентуорту, что у него только что нарушилась связь, – приказала Хонор.

Бэгвелл оглянулся на нее и поморщился, слушая, как лейтенант-коммандер Бранниган передает сообщение. Хонор взглянула на своего начальника оперотдела со слегка злорадной усмешкой и вернулась в кресло.

Изображение на ее экране изменилось, Бэгвелл подошел и встал у нее за плечом.

– Может, скажете, что это делает адмирал Янаков? – спросил он негромко.

– Хитрит, – ответила она. – Вот это, – она постучала по значкам, которые сейчас окружали Двенадцатый дивизион, – его прикрытие и пара модулей, запрограммированных изображать супердредноуты. Он хотел, чтобы мы заметили его «попытку обхода» и устремились в погоню, пока «Отважный» и «Яростный» прячутся. Теперь он нас выманил, разделил два наших дивизиона и собирается пройти у нас за спиной и атаковать Одиннадцатый дивизион прежде, чем Трейлман затормозит. – Она покачала головой, восхищенно улыбаясь. – Смелый маневр… если у него получится.

– Но этого не было в приказе, миледи, – запротестовал Бэгвелл. – Он должен был атаковать конвой, не вступая в битву с кораблями прикрытия.

– Я знаю. Он рассчитывал, что адмирал Брентуорт так и подумает, и изменил свою задачу так, чтобы пойти на конвой и заодно, если получится, прихватить парочку супердредноутов. Это и есть инициатива, Фред.

Негромкий звук, который издал Бэгвелл, на худой конец можно было истолковать как знак согласия, и, хотя урок касался не его, Хонор надеялась, что он прислушается. Суть упражнения заключалась в том, чтобы дать ей понаблюдать, как действуют командиры дивизионов и их штабы, но на месте начальника оперотдела Брентуорта Бэгвелл и сам мог запросто попасть в ловушку, расставленную Тринадцатым дивизионом.

На экране два супердредноута Янакова шли с ускорением больше четырех сотен g таким курсом, чтобы перехватить Одиннадцатый дивизион. Затем появились новые векторы, и Хонор закивала. Янаков точно угадал с предварительным размещением своих кораблей и залег в засаду, а кто бы ни командовал его прикрытием – коммодор Джастман, наверное, – вывел к нему Брентуорта нужным курсом. Тринадцатый дивизион пройдет прямо за кормой Одиннадцатого, и между ними и дивизионом Трейлмана окажутся корабли Брентуорта. Стрелки не сумеют выпустить ракеты, не задев Одиннадцатый, а поскольку Хонор исключила Брентуорта из коммуникационной сети, вся проблема свалилась на плечи одного Трейлмана. С ее стороны было не слишком по-дружески лишить Уолтера шанса исправить первоначальную ошибку, но Трейлман уже нарушил все его планы. Хонор хотела посмотреть, как эскадра будет реагировать на полную неразбериху.

Она уселась поудобнее и стала слушать переговоры по командной сети. В отсутствие Брентуорта Альфредо Ю являлся старшим офицером Одиннадцатого дивизиона, и она услышала, как он подтверждает получение приказа Трейлмана. Голос адмирала звучал нервно и сердито. Она увидела на экране проекцию предложенного им курса для Одиннадцатого и нахмурилась. Он пытался собрать разделенные дивизионы и напасть на Янакова, как и рекомендовал Устав.

К несчастью, как раз в этом пункте Устав ошибался, и стало ясно, что Трейлману недостает опыта. Двенадцатый дивизион тормозил, взяв курс ниже исходного уровня атаки, чтобы очистить зону стрельбы. Это, по крайней мере, Хонор одобряла. Если Трейлман достаточно оторвется по вертикали, то сможет выстрелить «вверх», безопасно для Одиннадцатого, когда корабли Янакова будут проходить за его кормой. Выстрел вряд ли будет удачным – слишком велико расстояние, да и эмиссия Одиннадцатого дивизиона может помешать работе системы контроля за огнем, – но у него хотя бы появится шанс выстрелить. А если Одиннадцатый развернется и обстреляет проходящего Янакова из энергетического оружия, то сочетание ракет и лазеров может покончить со смельчаком.

Но Трейлман, похоже, не понимал, что ему понадобится энергетическое оружие Ю. Или, скорее, он поддался на провокацию Янакова и позволил себе упустить из виду тот факт, что его основной задачей является защита конвоя. Он стремился защитить военные суда – вывести оба дивизиона из зоны действия энергетического оружия Янакова, а потом использовать свое преимущество в ракетах, атакуя Тринадцатый, если тот нападет на Одиннадцатый. Но если эти два дивизиона встретятся, то Янаков просто подождет, пока Одиннадцатый выйдет из зоны эффективного воздействия энергетического оружия, проскользнет у них за спиной и тут же атакует конвой. Базовая скорость у него низкая, но курс почти перпендикулярен Трейлману. Он промчится поперек курса остальной эскадры быстрее лани, и Трейлману ни за что за ним не угнаться. Хуже того, Тринадцатый пересечет курс остальных дивизионов достаточно далеко за кормой Двенадцатого. Оборона Янакова успеет отследить все ракеты Трейлмана… а у них и так время работы двигателей будет на исходе, и маневрировать в последней фазе атаки им не светит. Корабли Ю, конечно, окажутся ближе. Он наверняка попадет, но сможет разве что чуть-чуть потрепать Янакова.

Единственный шанс, да и то не ахти какой, появится у конвоя, если Трейлман смирится с атакой Янакова на Одиннадцатый дивизион. У Ю есть преимущество – его прикрытие идет с ним, а не изображает приманку черт знает где, как у Янакова. Но время для перестрелки будет коротким, и выбирать его будет Янаков. Он может ответить на выстрелы Ю, а может перекатиться на бок, подставить под выстрелы неуязвимые днища импеллерных клиньев и безнаказанно умчаться вдогонку конвою.

Но ему даже этого не придется делать. Если Одиннадцатый дивизион попытается сблизиться с Двенадцатым, то выйдет за пределы действия энергетического оружия, и оно не сможет пробить защитные стены Янакова. Он окажется в безопасности и хоть, возможно, и не повредит супердредноуты Трейлмана, тем не менее промчится сквозь конвой и попутно весь его уничтожит.

Хонор с разочарованием выслушала, как Ю спокойно и неторопливо подтвердил полученный приказ Трейлмана. Она по-прежнему чувствовала себя неловко в обществе бывшего хевенита, но ждала от него большего. Последствия маневра Трейлмана были до боли очевидны – как ей, так, по всей видимости, и Янакову. Он уже уходил налево, прочь от Одиннадцатого дивизиона, прямиком к конвою, игнорируя оба дивизиона и нацелившись на разбегающиеся транспорты.

Шли минуты, по экрану тянулись проецируемые курсы, стороны время от времени обменивались выстрелами, и разочарование Хонор в своем флагманском капитане росло. У Ю было куда больше опыта, чем у ее грейсонских адмиралов, но маневры Трейлмана уже вывели корабли экс-хевенита далеко за пределы перестрелки в упор энергетическим оружием. Последняя надежда конвоя была потеряна, а Ю даже не стал спорить с командиром.

И вдруг она поняла, что и выполнять приказы Трейлмана он тоже не собирался! Экран, казалось, наклонился вбок – Одиннадцатый перешел на полную боевую мощность двигателей и без всякого предупреждения молниеносно сменил курс. Дивизион и его прикрытие развернулись безупречно скоординированным маневром как единый корабль. Изумленная Хонор наконец-то поняла, что параллельно с подтверждением приказов Трейлмана Альфредо Ю передавал свои, совсем другие.

Резкое изменение курса застало Трейлмана врасплох, и он что-то расстроенно воскликнул, но сама Хонор довольно усмехнулась. Да, Ю подтверждал приказы Трейлмана, но обманывал он в первую очередь Янакова! Командир «сил противника» уже доказал свою хитрость, использовав модули электронной защиты, но это было еще не все. Его связисты подключились к командной сети Трейлмана!

С настоящими хевенитами у него бы этот номер не прошел, но дело не в этом. Хороший офицер пользуется любой выгодной возможностью, которая ему попадается, а потом создает новые. Со связью он поступил также дерзко, как и в остальных аспектах своего плана. Но на этот раз хитрость обернулась против него, потому что Альфредо Ю оказался еще хитрее. Ю не мог знать, что собирается сделать Янаков, но учел такую возможность. Трейлман использовал всенаправленную передачу, чтобы сообщать об изменениях в своих планах всем подразделениям одновременно, и связистам Янакова было несложно к ней подключиться. Но Ю для координации своих подразделений, должно быть, использовал сжатые сообщения по узконаправленным лазерным лучам, и люди Янакова этого не заметили. Да и зачем? Они и так узнавали по связи Трейлмана, какие он отдал приказы. Внезапное изменение курса могло бы сработать даже без этой добавочной хитрости, а уж с ней маневр флагманского капитана превратился из возможно эффективного в гарантированно сокрушительный.

Тринадцатый дивизион снова изменил курс, лихорадочно разворачиваясь. Янаков понял, что его обыграли, но было уже поздно. Ю идеально рассчитал время поворота. Расстояние было все-таки слишком велико, чтобы энергетическое оружие пробило защитные стены Тринадцатого, но Янаков оказался чересчур самонадеян, просчитывая действия своих оппонентов. Он не задумался о том, что еще они могут предпринять. Корма его кораблей оказалась слишком близко к Ю, поскольку он был уверен, что Одиннадцатый дивизион уходит. Теперь эта самоуверенность обернулась против него. Одиннадцатый навел бортовые орудия, и на мгновение два супердредноута, четыре тяжелых крейсера, шесть легких крейсеров и шесть эсминцев оказались в идеальной позиции, для выстрела «под юбку».

Лазеры и гразеры яростно атаковали цели, а защитных стен, способных остановить их, на месте не было. Супердредноут «Отважный» взорвался, вскипев огнем, и вместе с ним адмирал Янаков. Подбитый «Яростный» отчаянно перекатился, резким поворотом уведя из-под удара корму и подставив под огонь верх импеллерного клина. Но тут Хонор услышала взрыв ликования в голосе Трейлмана – тот уже отдавал новые приказы. Двенадцатый дивизион выпустил ракеты, а единственный курс, защищавший супердредноут от огня Ю, заставил его развернуться открытым горлом клина всего в тридцати градусах от Трейлмана. Корабль перешел на полную боевую мощность, стараясь оторваться от врагов, но он уже сильно пострадал, а без поддержки «Отважного» его защита не справлялась. Четверть лазерных боеголовок Трейлмана прорвались сквозь нее, и в космос выплеснулись многочисленные обломки и облако атмосферы. Через восемь минут после «Отважного» взорвался и «Яростный».

Хонор удовлетворенно вздохнула.

– Ладно, Фред, отключай симуляторы.

Все панели погасли. Хонор встала и потянулась. На экране видны были корабли ее эскадры, и она усмехнулась. На орбите Грейсона мирно плыли супердредноуты, которые только что были уничтожены в компьютерном тренажере.

Коммандер Бэгвелл встряхнулся, все еще потрясенный тем, как решительно Янаков – и Ю, подумала Хонор, улыбнувшись еще шире, – нарушил параметры упражнения. Уолтер будет расстроен, понимала она, но не такой он человек, чтобы обижаться на Янакова. Или чтобы попасться на тот же трюк во второй раз. И Янаков тоже расстроится. Он устроил великолепную засаду, но потом слишком увлекся собственным успехом, и за эту самоуверенность Ю его сильно наказал. Ждал он слишком долго – если бы Янаков сменил курс на несколько секунд раньше, то Одиннадцатый дивизион не успел бы выстрелить вверх, а больше ничего на таком расстоянии не сработало бы, – но это она ему скажет лично. В конце концов, у него все получилось и он заслужил уважение всей эскадры.

Вообще-то Янаков тоже заслуживает похвалы. Хоть он в конце все и испортил, но засада показала, что у него есть смелость и воображение, а не только умение. Так что она была довольна. Ошибок допустили много, но на ошибках учатся. Лучше допускать их на компьютерных тренажерах, чем перед врагом. Хонор радовала независимость, проявленная Янаковым и Ю. Избыток инициативы может привести к катастрофе, но ее недостаток куда более опасен… и куда чаще встречается. Она всегда предпочитала офицеров, которых иногда даже приходилось сдерживать, тем, кто слишком робок для самостоятельных действий.

Она отвернулась от экрана.

– Что ж, это было волнующе, – сказала она Бэгвеллу. Нимиц ухмыльнулся со своего места на спинке командирского кресла.

– Да, миледи, – ответил коммандер.

Глаза Хонор заблестели. Бэгвелл по-прежнему корректен и точен – и склонен к формальности в тактике, как она и предполагала, – и он до сих пор не оправился от потрясения.

– О да…. и я жду не дождусь вашего анализа на итоговом совещании, – сказала она вторя смешку Нимица, глядя в лицо Бэгвеллу.

* * *

Уильям Фицкларенс, землевладелец Бёрдетт, злобно уставился на входящего в его кабинет дьякона Альмана. Дворец Бёрдетт превосходил по размерам даже дворец Протектора, как и приличествовало сердцу одного из первых поместий на планете Грейсон. Это было огромное сооружение из местного камня, построенное тогда, когда защищаться приходилось не только от природы, но и от других землевладельцев. Кабинет тоже был мрачен и поражал пустотой. По вступлении в должность Бёрдетт первым делом приказал снять все гобелены и картины, которыми предыдущие два землевладельца пытались смягчить спартанскую простоту помещения. Уильям любил своих отца и деда, но они позволили увести себя прочь от железной простоты, которой Бог требовал от Своего народа. Уильям Фицкларенс не собирался повторять их ошибки.

Дьякон Альман подошел к столу Бёрдетта, стуча каблуками по голому каменному полу. Что-то полыхнуло в его обычно кротком взгляде, поскольку землевладелец остался сидеть. Согласно официальному протоколу, он не обязан вставать даже для того, чтобы приветствовать дьякона Святой Церкви, но вот по правилам вежливости… Нежелание лорда Бёрдетта встать было рассчитанным оскорблением, и изысканно-корректный полупоклон Альмана послужил подходящим ответом.

– Милорд, – проговорил он.

У Бёрдетта раздулись ноздри. Придраться к мягкому тону посланца Ризницы было нельзя, хотя в нем и чувствовалась скрытая сталь.

– Дьякон, – коротко ответил он.

Альман выпрямился. Землевладелец не предложил ему сесть, и дьякон сложил руки за спиной, изучая хозяина.

Бёрдетт выглядел как типичный Фицкларенс. Он был высоким для Грейсона, плотным и широкоплечим. Свой титул он получил еще молодым. Правильное лицо с тяжелым подбородком и холодные голубые глаза выдавали человека, привыкшего командовать и не терпящего, чтобы ему возражали.

Молчание затянулось, и, несмотря на неприятное напряжение, Альман чуть не улыбнулся. Он занимал в Церкви слишком высокий пост и слишком часто встречался с землевладельцами, так что высокое происхождение Бёрдетта не приводило его в трепет. А попытки вывести его из равновесия холодным и тяжелым взглядом и вовсе забавляли. Или могли бы позабавить, подумал он уже более мрачно, если бы ситуация не была такой серьезной.

– Ну? – прорычал наконец Бёрдетт.

– С сожалением сообщаю вам, милорд, что Ризница отвергла ваше прошение. Брат Маршан снят со всех постов, и это решение не будет отменено до тех пор, пока он не признает публично свои ошибки.

– Ошибки! – Бёрдетт сжал кулаки и напряг челюсть. – С каких это пор для священника грех – говорить о воле Божьей?

– Милорд, я не могу и не хочу с вами спорить, – спокойно сказал Альман. – Я просто посланец.

– Посланец? – Бёрдетт хохотнул. – Шавка, вы хотите сказать, которая тявкает то, что ей приказано.

– Посланец, – повторил Альман жестче, – которому поручено сообщить о воле Божьей Церкви, милорд.

– Ризница, – холодно ответил Бёрдетт, – еще не Церковь. Она состоит из людей, дьякон, а люди могут ошибаться.

– Никто с этим и не спорит, милорд. Но Господь Испытующий требует, чтобы люди старались понять Его волю… и выполнять ее.

– Это верно, – холодно и зло улыбнулся Бёрдетт, почти не разжимая губ. – Жаль только, что в случае с братом Маршаном Ризница об этом забыла.

– Ризница ничего не забыла, милорд, – сурово ответствовал Альман. – Никто не пытался влиять на убеждения брата Маршана. Ризница сочла, что он ошибается, но если он не может искренне согласиться с суждением Церкви, то его нежелание отказаться от убеждений делает ему честь. Вопросы личной веры – это самое тяжелое Испытание, которое Бог посылает Своим детям, даже тем, что служат Его Церкви. Ризнице это прекрасно известно. Но Церковь обязана исправлять ошибки, когда их видит.

– Ризницу ввели в соблазн политические соображения, – ровным тоном проговорил Бёрдетт, – и это она, а не брат Маршан выступает против воли Божьей. – Голос землевладельца стал резче и ниже, глаза его загорелись. – Эта иностранка, эта шлюха, развратничающая вне священного брака и отравляющая нас своим безбожием, – уродство в глазах Божьих! Она и те, кто хочет превратить наш мир в копию ее разлагающегося королевства, – слуги зла, а Ризница пытается распространять их нечистоты среди истинных детей Божьих!

– Я не стану с вами спорить о вашей вере, милорд. Не мое это дело. Если вы не согласны с решением Ризницы, ваше древнее право, как землевладельца и как одного из детей Божьих, – оспорить его перед ней. Но если ваши аргументы не совпадают с тем, как Ризница понимает волю Божью, то ее обязанность, как собрания избранных и посвященных в сан руководителей Церкви, состоит в том, чтобы отвергнуть их. – Бёрдетт что-то прорычал, но Альман продолжал тем же бесстрастным голосом. – Ризница сожалеет, что не смогла удовлетворить вашу просьбу, но Старейшины не могут отречься от того, как они сообща понимают волю Божью. Даже ради вас, милорд.

– Понятно. – Взгляд Бёрдетта стал еще жестче и презрительнее, и он внимательно осмотрел Альмана. – Так что, Ризница и Протектор приказывают мне лишить брата Маршана постов, служить на которых его призвал Бог?

– Ризница и Протектор уже лишили брата Маршана постов, которые он занимал, удостоенный доверием Бога и Святой Церкви, – ровным тоном поправил его Альман. – Пока он не преодолеет пропасть между тем, что проповедует он, и тем, что проповедует Церковь, эти посты будет занимать кто-нибудь еще.

– Это пока только ваши слова, – холодно сказал Бёрдетт.

Альман ничего не ответил, и он оскалился:

– Ну хорошо, дьякон, а теперь передайте мои слова. Сообщите Ризнице, что хоть они и в состоянии изгнать истинно Божьего человека с кафедры и публично унизить его за преданность Вере, им не заставить меня присоединиться к их греху. В моих глазах брат Маршан сохраняет все посты, с которых его несправедливо сняли. Я не стану назначать на эти посты другого священника.

Его холодные голубые глаза заблестели, когда на лице дьякона отразилась наконец вспышка гнева. Альман сжал руки за спиной, напоминая себе, что сам он – слуга Божий, а Бёрдетт – землевладелец, и проглотил гневный ответ. Когда он уверился в том, что контролирует себя, он ответил самым спокойным тоном, каким только смог:

– Милорд, каковы бы ни были ваши разногласия с Ризницей, у вас тоже есть ответственность. Ошибается Ризница или нет, вы как правитель и помазанник Божий не имеете права оставить церковный пост незанятым, а людей без пастыря.

– Это сделала Ризница, дьякон, убрав с этой должности человека, выбранного мной и Богом. У меня, как и У Ризницы, есть долг – поступать так, как, по моему мнению, диктует воля Божья. Вы сами сказали, я землевладелец, а значит, представляю Божьи интересы не меньше, чем Ризница. Отрицать волю Божью – грех для кого угодно, но особенно для того, кто носит ключ. Я отказываюсь это делать. Если Церковь хочет, чтобы эти посты были заняты, пусть Ризница вернет на них человека, которому они предназначены Богом. Пока Ризница этого не сделает, я никогда не назначу на них человека, отвратительного Богу! Лучше пусть у моих людей не будет священника, чем фальшивый священник.

– Если вы отказываетесь назначить кого-нибудь еще на кафедру собора Бёрдетт, милорд, тогда Церковь сделает собственный выбор, – сказал Альман твердо.

Бёрдетт в ярости вскочил на ноги.

– Так сделайте это! – крикнул он. Он уперся кулаками в стол, наклоняясь к дьякону. – Скажите им, чтобы они так и сделали! – прошипел он тоном, показавшимся еще страшнее из-за внезапной холодности. – Но они не могут заставить меня посещать службы, дьякон, или принять в качестве капеллана человека, которого выбрал не я! Мы еще посмотрим, как поступят граждане Грейсона, сохранившие верность Господу, когда землевладелец плюнет на какого-нибудь трусливого слабака, которого Ризница навяжет нам.

– Осторожнее, землевладелец. – Страсти в голосе Альмана поубавилось, но тон не стал менее ледяным. – Бог не отвергает никого, кто ищет его с открытым сердцем. Единственный путь в ад открывается тогда, когда человек по собственной воле отгораживается от Бога, но такой путь существует, и боюсь, что вы на него встаете.

– Убирайтесь, – процедил Бёрдетт. – Идите к своим хозяевам-лизоблюдам. Скажите им, пусть увиваются за иностранной шлюхой и извращают установленные Богом порядки, но я отказываюсь. Пусть оскверняют собственные души, если хотят, но меня они по этому проклятому пути не уведут!

– Ну что ж, милорд. – Альман поклонился с холодным достоинством. – Я буду за вас молиться, – добавил он и вышел, провожаемый яростным взглядом Бёрдетта.

Глава 13

Было уже поздно, и Хонор заканчивала итоговый доклад, сидя в пижаме, поверх которой надела шелковое кимоно. Наконец она закрыла файл и задумчиво откинулась на спинку удобного кресла. Потерла кончик носа, потянулась за чашкой какао, которую оставил ей МакГиннес. Перед уходом он сурово посмотрел на нее, а потом демонстративно взглянул на часы. Она улыбнулась этому воспоминанию, попивая густую сладкую жидкость и покачиваясь в кресле. Спать ей еще не хотелось.

Ее эскадра была далеко не готова к битве, но вот штаб ее становился четкой и отлаженной машиной. Спокойная уверенность Мерседес Брайэм уравновешивала как занудливую тщательность коммандера Бэгвелла, так и непочтительное свободомыслие коммандера Сьюэлла. А вместе с острым аналитическим умом Пакстона ее старшие штабные офицеры становились отличным орудием, осуществлявшим ее приказы и способным эффективно выполнять предписанные им задачи.

Но эскадра зависела не только от штаба командующего, а в ее эскадре командиры все еще совершали неподобающие их званиям ошибки. Оно и понятно – каждый из них получил стремительное повышение, к которому просто не был готов. Они до сих пор привыкали к возможностям и мощи своих кораблей, да и флагманский корабль все еще торчал на ремонтной верфи. Лейтенант-коммандер Мэтьюс и инженеры «Грозного» старались вовсю, но им пришлось иметь дело с массой мелких проблем, как и предполагал Ю. А из-за этого эскадра слишком много времени занималась тренажерами и куда меньше – настоящими упражнениями. Если прибавить сюда раздрай в душе командующего эскадрой – Хонор до сих пор иногда просыпалась от кошмаров, – вот тебе и готовая катастрофа в первой же битве.

И все же…

Она сделала еще один глоток и поморщилась. Как бы все ни было ужасно, положение улучшалось с каждым днем. Ей надо только позаботиться о том, чтобы так дело шло и дальше. Хонор начала проверять по пунктам список, который держала в уме.

Ю, Мэтьюс и Бюро кораблестроения творили чудеса с «Грозным». Контроль над гразерами все еще барахлил, скорее всего потому, что энергетическое оружие осталось прежнее, хевенитское, а вот систему управления огнем поставили новенькую, мантикорской разработки и грейсонского производства. Но верфь заверила адмирала, что за несколько дней они все наладят. Вся эта история заставила ее по-новому оценить, сколько терпения проявил к ней Марк Сарнов на «Ханкоке». Она решила обращаться так же с Альфредо Ю и ремонтниками, работающими на «Грозном».

Как только с этим разберутся, можно будет взяться за учения, которые необходимы до зарезу. Она изрядно погоняла своих людей на компьютерных тренажерах и составила о них определенные впечатления, но даже лучшие тренажеры в подметки не годятся учениям, потому что все знают, что это тренажеры. Она знала по себе, что в бою реагирует по-другому, как бы ни убедительно работали компьютеры. Хонор была твердо уверена, что единственный способ оценить офицера – понаблюдать за его работой в реальной обстановке, в космосе. Именно так она хотела изучить своих младших адмиралов. И кроме того, Хонор хотела, чтобы и они понаблюдали за ней, и не только потому, что им надо настроиться на ее тактическое мышление, а это возможно только в работе.

Иногда она гадала, добиваются ли лучших результатов те, кто практикует скандалы. Она служила под началом адмиралов, устраивавших настоящие спектакли с воплями и угрозами, чтобы накрутить подчиненных, и это – по крайней мере у некоторых – срабатывало. Но Хонор верила во флотское правило, которому давным-давно научил ее Рауль Курвуазье: ради офицера, который ведет их за собой, люди работают совсем иначе. Хонор еще и поэтому хотела поскорее увести «Грозный» с верфи. Ее экипаж трудно было упрекнуть в отсутствии трудолюбия, но им не хватало общего духа, чувства локтя, которое могут дать только совместно пролитый пот и возможность доказать друг другу, чего они стоят… а для этого сначала адмирал должен доказать им свою компетентность. Большинство ее офицеров слишком молоды, чтобы помнить капитана Харрингтон по битве при «Вороне» или второй битве при Ельцине, зато все знают, что Королевский Флот Мантикоры списал ее на берег. Пока она не докажет им, что разбирается в своем деле, неизбежны сомнения, несмотря на всю ее репутацию, а она хотела с ними покончить.

И за взаимоотношениями с грейсонскими офицерами приходилось тщательно следить до сих пор. Контр-адмирал Трейлман, например, явно имел религиозные предрассудки против женщин в форме, но неожиданно выручила репутация женщины, спасшей Грейсон от Масады. Хонор было неловко так цинично и расчетливо этим пользоваться, но она не могла не использовать эффективное оружие. Нынче все должно идти в ход. И ведь сработало! Может Трейлману и было трудно воспринимать женщин как настоящих офицеров, но к Хонор он обращался с таким уважением, на которое редко могут рассчитывать капитаны, внезапно ставшие адмиралами.

Конечно, уважение и авторитет – далеко не одно и то же. Все воспитанные грейсонцы уважали женщин, но это вовсе не означало, что они доверяли женщине на «мужском» месте. Хонор полагала, что и Трейлман так думал… во всяком случае пока Янаков не обошел его на компьютерном тренажере. Он пришел в бешенство от того, что младший адмирал изменил правила игры. Вряд ли ему понравилось и то, что выручил его простой капитан, да еще и бывший хев в придачу. Но Хонор не могла не отдать ему должное. Какую бы ярость он ни испытал, он честно признал собственные ошибки. Помогло и то, что она не набросилась на него с упреками. Она постаралась похвалить как Ю, так и Янакова (хотя последнему намекнула, что бывает со слишком хитрыми адмиралами), но действия Трейлмана она проанализировала абсолютно бесстрастно. Не критиковать его решения было невозможно, но она не желала чернить его ни с глазу на глаз, ни на людях. Он допустил ошибки, и ее обязанностью было объяснить ему это, но она никогда не любила офицеров, которые чрезмерно распекали подчиненных, а после службы в качестве флагманского капитана у Марка Сарнова она лишь уверилась в правильности своей тактики. Суть в том, чтобы учиться на ошибках, а не искать козлов отпущения. Если офицер абсолютно непригоден, тогда его надо убрать, но без особого повода она ни на кого не нападала.

Тем не менее, подумала она, Трейлман представлял самое слабое звено. У него была репутация бойца, но тонкости ему не хватало. Хонор не могла решить, обусловлено это личностью или ему пока не хватает уверенности. Офицеры, не верившие в собственные способности, часто атаковали проблемы в лоб, рассчитывая, что в ближнем бою упорство окажется важнее способности думать и маневрировать. Заботила ее и чрезмерная склонность Трейлмана полагаться на правила и уставы. Правда, это еще не повод для снятия его с должности, а администратор он хороший. Его любили и уважали подчиненные ему командиры и штаб. Это, с одной стороны, повышало его эффективность, а с другой – означало, что они будут не согласны с его увольнением. Да и Хонор он тоже нравился, несмотря на предрассудки по поводу женщин. Он был прямым и честным, и хотя тонкости от него ждать не следовало, бульдожьей цепкости было с избытком.

Уолтер Брентуорт оказался надежен, как она и ожидала. Один раз он ошибся, видя только то, что ему хотелось видеть, но он принял урок близко к сердцу. В отличие от Трейлмана, он чувствовал себя с женщинами-офицерами вполне комфортно, и не только с Хонор, и уделял большое внимание деталям. То, что он не сумел в тренажере удержать рядом Двенадцатый дивизион, перед тем как Янаков устроил свой сюрприз, могло означать, что он не учитывал склонность Трейлмана атаковать, но с тех пор он исправился. Если у него и был недостаток, то, пожалуй… излишнее внимание к деталям. Хонор подозревала, что этим отчасти объясняется ход учений на тренажере. Брентуорт слишком увлекся маловажными обязанностями, которые следовало перепоручить начальнику оперотдела и флагманскому капитану. У него не хватило времени подумать, почему Янаков выбрал такой неудобный подход.

Если он научится правильно делегировать обязанности, то из хорошего адмирала превратится в выдающегося, решила Хонор. Уже сейчас она была вполне довольна его работой в качестве старшего командующего дивизионом. И его реакцию на критику она угадала правильно. Он осознал свои ошибки и не злился ни на Янакова, создавшего ему неожиданные проблемы, ни на Хонор, отключившую ему связь, чтобы посмотреть на поведение Трейлмана. Больше того, в следующем упражнении на тренажерах он учел полученный урок, и с каждым днем его уверенность все росла.

Но как ни довольна она была работой Брентуорта, Хонор не могла удержаться от улыбки, думая о контр-адмирале Янакове. Иуда Янаков будто нарочно был полной противоположностью Трейлману как по внешности, так и по характеру. Самый молодой из ее командующих дивизионами, невысокий, худощавый, с густыми каштановыми волосами и серыми глазами. Из Янакова ключом била энергия, которой не хватало более высокому и плотному Трейлману. Агрессии у молодого человека хватало, но ее уравновешивал холодный расчет карточного игрока. Он приходился племянником Бернарду Янакову, предшественнику Уэсли Мэтьюса на посту гранд-адмирала, а значит, кузеном Протектору Бенджамину, и проблем, связанных с адмиралом-женщиной, у него не возникало вовсе.

Хонор презирала офицеров, заводивших любимчиков, и очень старалась не выделять Янакова – во избежание, – но его инстинктам она доверяла больше, чем Трейлману или даже Брентуорту. Как он и показал в тренажере, иногда его воображение перехлестывало через край, но он уже начинал выравниваться, не теряя при этом инициативы. Единственная сложность с Янаковым заключалась в том, что он катастрофически не уживался с Альфредо Ю.

Хонор вздохнула и снова потерла кончик носа, глядя на пустой экран. У всех ее грейсонских офицеров были причины косо смотреть на человека, который практически уничтожил их флот перед вступлением в Альянс, но Уолтер и Трейлман с эмоциями справились. А Янаков пока нет, хотя он тщательно следил, чтобы это не отражалось на работе. Хонор виновато думала, что его мотивы примерно совпадают с ее собственными. Она винила Ю в смерти адмирала Курвуазье, а Янаков – в гибели родного дяди, так что неудивительно. Чем дальше, тем острее жалела Хонор, что они с предыдущим гранд-адмиралом так и не успели преодолеть барьер культурных различий. Все, что она о нем слышала, только подчеркивало: Бернард Янаков был замечательным человеком.

Но каким бы выдающимся офицером и человеком ни был гранд-адмирал Янаков, его смерть вбила клин между его племянником и Альфредо Ю, и Хонор столкнулась с нешуточной проблемой. Поначалу она даже удивилась, разобравшись в своих чувствах, но ошибки не было. Она по-прежнему не доверяла Ю и отчасти презирала себя за это. Пора с этим кончать, в очередной раз напомнила себе Хонор. Постепенно ее отношение к капитану менялось, но шел этот процесс слишком долго, и виновата была только она сама.

Признав это, она нахмурилась. Альфредо Ю – один из самых компетентных офицеров, которых она только встречала. Его реакция на засаду Янакова не была случайным озарением – для него характерно именно такое спокойное восприятие проблем в сочетании с быстрым поиском оптимального решения. С профессиональной точки зрения Хонор ставила его очень высоко. Хуже того, древесный кот постоянно передавал ей эмоции, скрывавшиеся за бесстрастным выражением лица капитана Ю. Хонор знала, что он искренне сожалеет о том, что его заставили делать во время операции «Иерихон», и вынуждена была согласиться с Мерседес по поводу его роли в судьбе экипажа «Мадригала». И, поскольку она все это знала, то не могла себя простить за неспособность простить его.

Хонор вздохнула, и взгляд ее смягчился, упав на Нимица. Кот дремал на своем насесте, но она знала, как он отреагировал бы, если бы не спал. У Нимица никаких проблем с Альфредо Ю не было, и он не понимал, с какой стати его человек так переживает. Наверняка он опять пожурил бы ее за напрасные терзания – и без толку. Ю был выдающимся офицером, любой адмирал мог только мечтать о таком флагманском капитане. Наверняка он куда лучше ее справлялся бы и с обязанностями адмирала. Больше того, он был хорошим, порядочным человеком и заслуживал от нее лучшего отношения, а она ничего не могла с собой сделать. Пока не могла. Хонор злилась на себя за эту злопамятность.

Она снова вздохнула, потом встала, взяла Нимица на руки и понесла его в спальню. По дороге он сонно потянулся, приоткрыл глаза и погладил ее по щеке своей передней лапой. Хонор почувствовала его сонное удовлетворение – наконец-то она ложится! – улыбнулась и потрепала его уши. Сегодня она очень устала, вряд ли ей будет что-то сниться. Завтра у эскадры – и ее адмирала – длинный день. Пора спать, и она, зевая, выключила свет.

* * *

В уютной библиотеке, стены которой были уставлены полками с бесконечными рядами старинных книг, сидели трое. Вино в их бокалах отливало красным. Хозяин дома поставил графин на буфет. За окнами библиотеки безлунное небо усеяли звезды и сверкающие огоньки орбитальных ферм Грейсона. Дворец Бёрдетт был погружен в тишину. Обстановка была мирная и спокойная, но вот в глазах лорда Бёрдетта, когда он повернулся от буфета, покоя не было и в помине.

– Итак, их решение окончательное? – спросил один из гостей, и Бёрдетт поморщился.

– Да, – пробурчал он. – Ризница окончательно покорилась этому слизняку-вундеркинду, ставшему Протектором, и готова вести Церковь и всех нас вместе с ней к проклятию.

Гость поерзал в кресле. Холодные глаза Бёрдетта вопросительно взглянули на него, и он раздраженно пожал плечами.

– Я согласен, что Ризница не проявила мудрости, которой Божьи дети вправе от нее ждать, Уильям, но Бенджамин Мэйхью все-таки Протектор.

– Да неужели? – Бёрдетт поджал губы, глядя на Джона Макензи.

– Вот именно, – не уступил тот.

Поместье Макензи было почти таким же старым, как и поместье Бёрдетта, и его, в отличие от Бёрдетта, передавали по прямой линии наследования со дня основания.

– Что бы ты ни думал о Протекторе Бенджамине, его семья хорошо послужила Грейсону. Мне не нравится, когда кто бы то ни было называет его слизняком.

Взгляд карих глаз Макензи не уступал твердостью взгляду Бёрдетта, и в воздухе повисло напряжение. В конце концов второй гость Бёрдетта откашлялся:

– Милорды, ссорами мы не служим ни интересам Грейсона, ни Бога.

Землевладелец Мюллер говорил спокойно, призывая их к здравому смыслу, и оба спорящих прислушались к нему. Потом Бёрдетт согласно буркнул:

– Ты прав. – Он сделал глоток вина и снова повернулся к Макензи. – Свои слова я назад не возьму, Джон, но и повторять их не стану.

Макензи коротко кивнул, прекрасно понимая, что на большее извинение хозяин дома просто не способен. Бёрдетт продолжил:

– Тем не менее ты, я так полагаю, тоже в отчаянии от безбожной политики, которую он так усердно проводит?

– Да…

Соглашаться Макензи, похоже, не очень хотелось, но он согласился, и Бёрдетт пожал плечами.

– Тогда весь вопрос в том, что нам делать.

– Не знаю, что мы тут можем поделать, – сказал Макензи.–До сих пор мы все тебя поддерживали и, без сомнения, будем поддерживать и дальше. – Он глянул на Мюллера и, когда тот кивнул, снова повернулся к Бёрдетту. – Мы все финансово поддерживали демонстрантов, посланных на юг, чтобы пробудить людей леди Харрингтон, и я вместе с тобой выступил перед Ризницей. Я и перед Протектором не скрывал своих чувств. Но вне наших поместий наши юридические возможности ограничены. Если и Протектор, и Ризница настроены следовать прежним путем, то мы можем только надеяться, что Бог укажет им на их ошибку прежде, чем станет слишком поздно.

– Этого недостаточно, – возразил Бёрдетт. – Бог ожидает, что Его народ будет действовать, а не сидеть и ждать Его вмешательства. Или ты хочешь, чтобы мы отвернулись от посланного Им Испытания?

– Я этого не говорил. – Макензи явно сдерживался с трудом. Он наклонился вперед, опираясь руками на колени. – Я просто сказал, что наши возможности ограничены и мы все их уже испробовали. И в отличие от тебя я считаю, что Бог никому не позволит ввести Его народ во грех. Или ты больше не веришь в силу молитвы?

Почувствовав неприкрытую иронию в вопросе Макензи, Бёрдетт заскрежетал зубами, его ноздри раздулись. Макензи снова выпрямился в кресле.

– Я не говорю, что я не согласен, – сказал он почти примирительным тоном, – и я продолжу по мере сил поддерживать тебя, но незачем изображать, что мы способны на что-то еще.

– Но этого недостаточно, – горячо возразил Бёрдетт. – Этот мир посвящен Богу. Святой Остин привел сюда наших предков, чтобы построить святое место по Божьим законам! Люди не могут крутить и вертеть Его законами просто потому, что какой-то пижонский инопланетный университет вбил Протектору в голову, что это больше не модно! Черт побери, неужели тебе не ясно?

Лицо Макензи застыло. Он долго сидел молча, потом встал. Макензи посмотрел на Мюллера, но тот по-прежнему сидел и смотрел в бокал, отказываясь встречаться с ним взглядом.

– Я разделяю твои чувства, – сказал Макензи, явно стараясь сохранить ровный тон, – но я свое сказал, и ты тоже. Я считаю, что мы сделали все возможное, а в остальном придется довериться Богу. Ты не согласен, и я не хочу с тобой спорить. При данных обстоятельствах, думаю, мне лучше уйти, пока один из нас не скажет что-нибудь, о чем потом пожалеет.

– Думаю, ты прав, – буркнул Бёрдетт.

– Сэмюэль, – Макензи снова взглянул на Мюллера, но тот лишь мотнул головой, не поднимая глаз.

Макензи внимательно посмотрел на него, потом перевел взгляд на Бёрдетта. Хозяин и гость холодно обменялись кивками, Макензи повернулся и быстро вышел из библиотеки.

Воцарилось молчание. Третий гость встал и отнес оставленный бокал Макензи на буфет. В тишине стук поставленного бокала прозвучал излишне громко, и Мюллер наконец поднял глаза.

– Ты знаешь, он прав, Уильям. По закону мы сделали все, что могли.

– По закону? – отозвался гость, до сих пор хранивший молчание. – По чьему закону, милорд, Божьему или человеческому?

– Мне не нравится ваш тон, брат Маршан, – сказал Мюллер, но его голос звучал отнюдь не так резко, как должен бы.

Священник пожал плечами. Он не сомневался в Сэмюэле Мюллере. Может, он и чересчур расчетлив, чтобы открыто высказать свои взгляды, но он был верующим и противился «реформам» Протектора Бенджамина не меньше, чем сам Маршан или лорд Бёрдетт. А если он и руководствуется более мирскими мотивами – что ж, Бог использует любые орудия, а амбиции Мюллера и раздражение по поводу сокращения власти землевладельцев были мощным орудием.

– Понимаю, милорд, – сказал наконец священник. – Я не хотел проявить неуважение к вам или лорду Макензи.

В извинении проскользнула фальшь – он солгал.

– Но разве вы не согласны, что закон Божий выше человеческого?

– Конечно.

– Тогда, если люди нарушают закон Божий, будь то нарочно или по неведению, разве другие люди не обязаны исправить эти нарушения?

– Он прав, Сэмюэль. – Гнев прорывался в голосе Бёрдетта куда сильнее, чем в присутствии Макензи. – Вы с Джоном все говорите о юридических ограничениях, но посмотри, что случилось, когда мы попробовали применить свои законные права. Бандиты этой шлюхи Харрингтон чуть не забили до смерти брата Маршана просто за то, что он принес им слово Божье.

Мюллер нахмурился. Он видел в новостях, что произошло, и подозревал, что жизнь Маршана спасло только вмешательство гвардии Харрингтон. Хотя, конечно, они были вынуждены вступиться. В конце концов, демонстрации протестантов разгоняли рабочие «Небесных куполов», принадлежащих Харрингтон. Большинство людей могло этого и не заметить, но Мюллер заметил и почувствовал невольное уважение к тому, как хорошо она замаскировала свое участие. Но тем, кто знает, куда смотреть, всегда видны скрытые пружины. Если бы толпа убила священника на глазах у землевладельца, это возмутило бы не только Мюллера. Линчуй ее подданные Маршана, это только доказало бы вину Харрингтон и заклеймило ее как грешницу перед всем Грейсоном.

– Возможно, – сказал он наконец, – но я все равно не понимаю, что мы можем сделать, Уильям. Я весьма сожалею о том, что случилось с братом Маршаном, – он поклонился в сторону бывшего священника, – но все было сделано по закону, и…

– По закону? – взорвался Бёрдетт. – С каких это пор выскочка вроде Мэйхью может диктовать Ключу, что делать в собственном поместье?!

– Погоди-ка, Уильям! – Вопрос Бёрдетта задел больное место, в глазах Мюллера вспыхнул гнев – не на хозяина, но вполне ощутимый тем не менее. В голосе его почувствовалось раздражение. – Это же не просто Протектор, тут вся Ризница, весь Конклав и вся Палата! Большинство Ключей поддержали решение, когда преподобный Хэнкс его огласил. Согласен, Мэйхью подталкивал, но он слишком хорошо прикрылся. Мы не могли опротестовать его действия на основе привилегии землевладельцев. Ты же знаешь!

– А почему Ключи его поддержали? – подхватил Бёрдетт. – Я скажу почему – по той же причине, по которой мы в прошлом году сидели как трусливые евнухи и позволили Мэйхью навязать нам эту богопротивную суку. Господи, Сэмюэль, она уже тогда развратничала с этой иностранной тварью – как там его, Тэнкерсли? – и Мэйхью все знал. Но разве он сказал нам? Конечно, не сказал! Он понимал, что тогда уж точно не получит одобрения Ключей!

– Ну, в этом я не уверен, – недовольно признал Мюллер. – Богопротивная она или нет, от Масады Харрингтон нас все же спасла.

– Только затем, чтобы нас пожрало ее королевство! Мы знали, что масадцы враги, так сатана устроил нам хитрую ловушку. Он предложил нам Харрингтон в качестве героини и современные технологии как наживку, и дурак Мэйхью попался! Какая разница, уничтожит нас Масада оружием или Мантикора – хитростью и подкупом?

Мюллер глотнул еще вина и прикрыл глаза. Он был согласен, что «реформы» Бенджамина Мэйхью идут во вред планете, но религиозный пыл хозяина его утомлял. И кроме того, он опасен. Слишком уж фанатичен Бёрдетт, а фанатики часто действуют чересчур поспешно. Любые непродуманные действия приведут к катастрофе – слишком популярны сейчас Мэйхью и Харрингтон. Прежде чем настанет время действовать, надо заложить основу для подрыва их популярности – а теперь следует призвать к осторожности.

– А как насчет Хевена? – спросил он. – Если мы порвем с Мантикорой, что помешает им нас завоевать?

– Милорд, мы бы не интересовали Хевен, если бы Мантикора не затащила нас в свой Альянс, – ответил Маршан прежде, чем Бёрдетт успел сказать хоть слово. – Этой их королеве Елизавете мало нас совращать, ей надо было еще и втянуть нас в эту чужую нам безбожную войну!

– И именно Мэйхью сделал все это возможным, – сказал Бёрдетт тихим убедительным голосом. – Он вбил первый клин, руководствуясь собственными эгоистическими мотивами. Больше ста лет Грейсоном правил Совет Протектора. Этот ублюдок использовал кризис – кризис, который сам же и создал, уговорив Совет вступить в переговоры с Мантикорой, – чтобы перевести часы назад и заставить нас всех снова согласиться на личное правление Протектора. Личное правление! – Бёрдетт плюнул на дорогой ковер, покрывавший пол библиотеки. – Он настоящий диктатор, Сэмюэль, а вы тут с Джоном рассуждаете о законных возможностях.

Мюллер заговорил было, потом умолк и сделал еще глоток вина. Его пугали последствия, которые вытекали из тирады Бёрдетта, и он не был так уж уверен, что Маршан прав, отмахиваясь от угрозы со стороны Хевена. А с другой стороны, подумал он внезапно, зачем Хевену нападать на бывшего союзника Мантикоры? Разве не более логично будет оставить Грейсон в покое, чтобы заставить других союзников Мантикоры задуматься о пользе нейтралитета? И пусть оценка Бёрдеттом внутренней ситуации крайне пристрастна, в ней есть зерно истины. Горькой истины.

Совет превратил Протектора в номинальную фигуру задолго до рождения Бенджамина Мэйхью, и Конклаву землевладельцев это нравилось, потому что Совет контролировали они. Но Бенджамин помнил кое-что, о чем Ключи давно забыли, с горечью подумал Мюллер. Он помнил, что люди Грейсона до сих пор чтят имя Мэйхью. Во время масадской войны, когда Совет и Ключи вели себя беспомощно, – Мюллер вспыхивал от стыда, вспоминая о своем тогдашнем поведении, но был слишком честен сам с собой, чтобы постараться забыть о нем, – Бенджамин действовал быстро и решительно.

Только этого уже было бы достаточно, чтобы оспорить власть Совета, но потом Мэйхью пережил покушение маккавеев, а Мантикора навсегда уничтожила масадскую угрозу, и сочетание этих событий разрушило старую систему. Ни один Протектор за многие века не был так популярен, как Бенджамин, несмотря на все его «реформы». А Палата поселенцев, с горечью подумал Мюллер, с энтузиазмом отнеслась к возвращению Протектора к власти. При всемогущем Совете нижняя палата была почти такой же бесполезной, как и сам институт Протекторства. А теперь, в союзе с Протектором, чаша весов власти клонится в ее пользу, и хотя требования поселенцев пока что звучат почтительно и умеренно, они твердо дали понять, что отныне нижнюю палату следует считать равной Конклаву землевладельцев.

А хуже всего то, что поделать с этим нечего. Лорд Прествик так и не ушел с поста канцлера Мэйхью. Он стал одним из главных его сторонников, заявляя, что в военное время нужна сильная исполнительная власть, упрекая тем самым своих товарищей-землевладельцев, которые не способны эффективно решать проблемы внешней политики. В уголке сознания Мюллера вспыхнуло возмущение: внешняя политика и не была им нужна. Не нужна до тех пор, пока Мантикора не привела свою чертову войну к звезде Ельцина – а в этом виноват Мэйхью, а не Ключи!

У землевладельца разболелась голова, и он начал массировать глаза сквозь зажмуренные веки, лихорадочно размышляя. Он верующий, сказал он себе. Слуга Божий, который вовсе не хотел родиться в такое бурное время. Он всегда старался жить по воле Господа, справляться с Испытаниями, посланными Богом, но за что же ему послали именно это испытание? Все, чего он хотел, – это выполнять Божью волю и когда-нибудь передать дарованную Им власть и поместье своему сыну, а потом его сыновьям.

Но теперь Бенджамин Мэйхью ему не позволит так поступить, и Мюллер это прекрасно понимал. Протектор просто не может не нарушить естественное течение событий, потому что традиции автономии землевладельцев противны отвратительной новой системе, которую он пытается строить вопреки заветам Господа. Его реформы были только краешком айсберга, а настоящая опасность виделась лишь проницательному лоцману. Чтобы они заработали, их необходимо ввести по всему Грейсону, и это потребует небывалого усиления власти Меча. Протектору придется все глубже и глубже вмешиваться в дела каждого поместья, наверняка очень вежливо, каждый раз оправдывая собственное самоуправство призывом к «равноправию», но неуклонно… Если только власть Меча не будет сломана в ближайшее время. А тут еще война с Хевеном. Лидеру военного времени надо повиноваться безусловно – и это еще одно мощное оружие в арсенале Мэйхью, а его можно отобрать, только добившись разрыва с Мантикорой. Но это выгорит лишь в том случае, если…

Он наконец опустил руки и посмотрел на Бёрдетта.

– Чего ты от меня хочешь, Уильям? – прямо спросил он. – Даже преподобный Хэнкс поддерживает Протектора, и – не важно, нравится это нам или нет, – наша планета воюет с самой могучей империей в этой части галактики. Если только мы не сможем сделать так, чтобы все это исчезло, – он взмахнул рукой, – мы просто дадим ему повод раздавить нас по законам военного времени.

– Но этот мир принадлежит Господу. – Тихий голос Бёрдетта дрожал от страсти, а его голубые глаза сияли. – Зачем нам бояться мирской империи, если нас ведет Господь?

Мюллер уставился на него, завороженный блеском в глазах, и что-то у него в душе дрогнуло. Он еще помнил, где он слышал эти слова раньше, помнил про фанатиков-Маккавеев и их масадских хозяев, но это уже было не так важно. Сердцем он стремился к простоте веры, к удобству мира, который он унаследовал от отца и хотел передать сыновьям. А горькая злоба на то, как Бенджамин Мэйхью и Хонор Харрингтон меняют и уродуют этот мир, подлила горючего в соблазн негромких, воспламеняющих слов Бёрдетта.

– Чего ты от меня хочешь? – повторил он уже тише.