– Он не действует, сэр. Возможно, мне удастся подключить четыре или пять бета-узлов, но это все, что у нас осталось.

Лицо МакКеона окаменело. Лишившись передних альфа-узлов, «Принц Адриан» утратил паруса Варшавской… а Адлер находился в центре гиперпространственного гравитационного потока, в котором только наличие парусов могло позволить кораблю маневрировать. Капитан понял, что сокрушительный залп хевов обрек его корабль на гибель.

– Рулевой, сорок градусов лево руля, – рявкнул он и, встретившись взглядом с Меткалф, пояснил: – Мы поднырнем под Десятого, и, когда его глотка окажется в пределах досягаемости, шарахните по нему всем, что у нас осталось

– Есть, сэр! – ответила Меткалф и склонилась над своим пультом, стараясь насколько возможно восстановить управляемость еще не вышедших из строя систем

Между тем корабль вновь и вновь содрогался под уничтожавшими оборудование и убивавшими людей ударами.

Хонор поднялась на ноги. Нимиц прижимался к ее плечу, из прокушенной при падении губы на подбородок текла кровь, однако она воспринимала все это лишь отдаленной частью сознания, как будто со стороны. Бросив взгляд на покрывавшие значительную часть командного дисплея темно-красные пятна, означавшие поврежденные сектора, она открыла было рот, но очередной толчок отбросил ее к креслу. Хонор чуть не упала снова, но удержалась, схватившись за плечо МакКеона.

– Алистер, сдавайся, – тихо сказала она, но ее слова каким-то чудом перекрыли шум боя, донесения об ущербе и вой тревожной сигнализации.

– Но… – начал МакКеон, уставившись на нее в растерянности.

Хонор не дала ему договорить и лишь крепче сжала его плечо.

– Это приказ, Алистер!

Он продолжал смотреть на нее с болью во взоре. За пять стандартных столетий истории Королевского Флота плен стал уделом лишь тридцати двух военных кораблей.

– Я сказала, сдавайся ! – произнесла Хонор громче и резче. – Конвой мы спасли, а без переднего импеллера нам не отбиться и не уйти. Сдавайся, пока все твои люди не погибли напрасно!

– Я…

МакКеон закрыл глаза, потом встряхнулся и кивнул.

– Рулевой, отверните в сторону и погасите ускорение, – приказал он, и каждое слово падало, как удар стального молота. – Коммандер Меткалф, задействуйте на всех беспилотных аппаратах, снабженных сверхсветовыми передатчиками, устройства самоуничтожения. Позаботьтесь о том, чтобы очистить память всех компьютеров, и прикажите своим людям уничтожить все секретное оборудование и материалы. Лейтенант Санко, свяжитесь с Бандитом-Десять. Сообщите его капитану, что мы сдаемся.

Глава 18

– Кто, ты сказал?

Лестер Турвиль уставился на гражданина капитана Богдановича, полагая, что неправильно его понял, однако офицер энергично затряс головой.

– Никакой ошибки, гражданин адмирал. Позвольте, я воспроизведу донесение гражданки капитана Захари полностью.

Турвиль кивнул, и лицо Богдановича сменилось на экране грифом срочного сообщения, адресованного начальнику штаба. Потом заставка исчезла, уступив место стройной женщине со строгим лицом. Слева на ее скафандре красовался идентификатор «Захари Элен», а в темных глазах светилось эхо изумления, подобного испытанному только что им самим

– Гражданин капитан Богданович, – сказала она, прокашлявшись, – докладываю, что корабли Народного Флота «Катана» под моим командованием и «Нуада» под командованием гражданина капитана Уоллеса Тернера вступили в бой с мантикорским тяжелым крейсером «Принц Адриан». После обмена ракетными ударами, в ходе которого мне удалось реализовать преимущество ракетных подвесок, «Принц Адриан» был вынужден сдаться. «Катане» в ходе боя причинен умеренный ущерб: пострадал двадцать один человек, семеро из них убиты. На борту «Нуады» пострадавших нет, а потери противника, по оценке моего старшего помощника, превышают наши в шесть раз. Мы изучаем захваченный корабль, однако экипаж уничтожил все секретное оборудование, что вкупе с разрушениями, причиненными нашим огнем, к числу которых относится и полный вывод из строя переднего импеллера, делает ремонт практически невозможным. Боюсь, что мы не сможем использовать его и, покидая систему, будем вынуждены взорвать.

Она помедлила, словно набирая дыхание, и деревянным голосом продолжила:

– Как мы установили, в числе пленных находятся командир «Принца Адриана» капитан Алистер МакКеон, командир эскорта ускользнувшего от нас конвоя коммодор Хонор Харрингтон и несколько офицеров ее штаба.

Она помолчала, словно сама с трудом могла поверить сказанному, и, едва заметно пожав плечами, добавила:

– До получения других указаний я предполагаю оставить «Принца Адриана» под охраной капитана Тернера, а сама возьму курс на сближение с флагманом эскадры, чтобы как можно скорее передать пленных командованию. Надеюсь, за время пути мне удастся более детально оценить причиненный «Катане» ущерб и по прибытии представить вам подробный доклад. Все мои действия предпринимаются с ведома и одобрения комиссара Каттнера. Конец связи.

Экран мигнул, и на нем снова появился сияющий Богданович. Турвиль и сам чувствовал, что его физиономия расплывается в ухмылке. И причиной ликования был не захваченный тяжелый крейсер, пусть и принадлежащий флоту, который уже шесть лет подряд регулярно награждали Народный Флот пинками по заднице. В Адлере его эскадра захватила уже одиннадцать кораблей, так что трофеями его было не удивить.

– Харрингтон! – пробормотал он. – Бог ты мой, сама Харрингтон!

– Так точно, сэр… то есть гражданин контр-адмирал, – откликнулся Богданович.

Турвиль откинулся в кресле, положил ногу на ногу и с мечтательной улыбкой достал из кармана сигару. Возможно, в этом и было некое позерство, однако повод покрасоваться у гражданина контр-адмирала имелся весомый.

«Харрингтон, думал он. Сначала Адлер, а теперь Харрингтон!»

Контр-адмирал развернул обертку, откусил крепкими белыми зубами кончик и раскурил сигару, размышляя при этом, как распорядится новостями Комитет по открытой информации. Само по себе пленение коммодора являлось не столь уж блистательным успехом, учитывая целое созвездие вице-адмиралов и адмиралов Республики, плененных монти. Однако Хонор Харрингтон была не простым коммодором, а своего рода ночным кошмаром Народного Флота, живым олицетворением огромной разницы между возможностями Королевского и Народного Флотов. Турвиль смаковал осознание того, что им сделан заметный шаг к преодолению этого разрыва. Несмотря на скромный масштаб, его победа при Адлере означала поражение монти, самое несомненное и бесспорное, какое терпело Королевство за пятьсот стандартных лет, и стратеги противника понимали это не хуже его. Захват Адлера сам по себе явился большим успехом, нежели рассчитывал гражданин адмирал Тейсман, посылая Турвиля в разведку боем. А тут в качестве дополнительного приза корабли его эскадры пленили Хонор Харрингтон.

Правда, спустя несколько мгновений Турвиль выдул облачко дыма и заставил себя вернуться с небес на землю. К торжеству примешивалось опасение. После такого триумфа ему едва ли удастся отвертеться от повышения. Предстоит не только прощание со столь любезными его сердцу небольшими автономными подразделениями, но и переход на уровень ответственности, на котором военачальник может оказаться козлом отпущения за провал порученной ему операции. Коль скоро Комитет по открытой информации раззвонит о его подвигах на всю Республику, командованию Флота не останется ничего другого, как предложить ему соответствующее повышение и отказаться в таких обстоятельствах будет вряд ли возможно.

В любом флоте, а особенно в охваченном революционной лихорадкой, действует неписаный закон: офицеру, отказавшемуся от повышения и, тем самым, признавшим себя не готовым принять соответствующую ответственность, оно никогда не будет предложено вновь. Скорее всего ему вообще не предложат ответственную работу… и вообще хоть какую-нибудь работу. Тем более Народный Флот находился в тяжелом положении, и если доказавший свою одаренность флотоводец демонстративно отказывался от ответственности, его «бдительные» коллеги вполне могли привлечь к этому факту внимание БГБ.

Нахмурившись, Турвиль мысленно дал себе слово проследить за тем, чтобы в докладе наверх о пленении Харрингтон в первую очередь были отмечены заслуги капитанов Захари и Тернера. Флот должен знать, что командующий эскадрой не претендует на чужие лавры. В худшем случае эта скромность обеспечит ему понимание и уважение коллег, а в лучшем – хотя такой вариант представлялся не слишком вероятным – позволит ему самому отделаться благодарностью, добившись повышения для двух капитанов, которые, тут у него не было сомнений, заслужили награду. Конечно, им сопутствовала удача, но на войне без удачи не обойтись, а захват такого противника, как Харрингтон, не мог стать результатом одного лишь везения.

Вытащив сигару изо рта и уставившись на ее тлеющий кончик, Турвиль мысленно прокрутил донесение Захари. Он не сомневался, что, будь Харрингтон ранена, гражданка капитан упомянула бы об этом в докладе, и порадовался тому, что она цела. Известие о пленении Харрингтон стало для него приятным сюрпризом, однако невзирая на чудовищный урон, который она нанесла Народному Флоту, контр-адмирал не испытывал к ней личной ненависти. Она была врагом, но врагом, который внушал уважение. Турвиль гордился тем, что ему выпадет честь быть первым старшим офицером Республики, который встретит ее в качестве пленницы.

Правда, то уважение, которое он испытывал к ней, накладывало на него дополнительную ответственность. Следовало позаботиться, чтобы с Харрингтон обращались с учтивостью, подобающей ее чину и заслугам. Увы, Народная Республика и при режиме Законодателей не славилась особой деликатностью в обращении с военнопленными, а при новой власти положение лишь ухудшилось. Бюро госбезопасности старалось заграбастать всех сколько-нибудь видных пленников в свои лапы, и хотя Флот пытался этому противиться, возможности были неравны. В лагерях, подведомственных Флоту, оставляли лишь тех, кого госбезопасность не считала нужным помещать в свои мрачные тюрьмы.

Мысль о том, что БГБ скорее всего вытребует Харрингтон себе, заставила Турвиля нахмуриться. Дело было не только в том, что она заслуживала лучшего: в отличие от костоломов из госбезопасности флотские чины были напрямую заинтересованы в хорошем обращении с пленными монти. Альянс захватил несравненно больше пленных, чем Республика, а вздумай монти посчитаться за дурное обращение со своими, расплачиваться придется отнюдь не заплечных дел мастерам из БГБ.

Откинув спинку кресла, гражданин контр-адмирал задумчиво уставился на свой коммуникатор. Он приметил удивление, промелькнувшее в глазах Богдановича, от которого не укрылась перемена в настроении командира, но сейчас Турвилю было не до начальника штаба. Поддавшись ликованию, он упустил некоторые неизбежные затруднения – и сейчас размышлял, как с ними справиться.

Помимо всего прочего Турвиль задумался о возможности прибегнуть к помощи Хонекера. Разумеется, контр-адмирал не мог открыто поделиться с комиссаром всеми своими соображениями, но они долго прослужили вместе и научились неплохо понимать друг друга. Захват Харрингтон вполне мог быть поставлен и в заслугу Хонекеру, что делало для него предложение Турвиля не лишенным интереса. Правда, комиссар сам числился в штате БГБ, однако его долгое пребывание на кораблях, знание внутренней жизни флота и ощущение своей причастности к воинскому товариществу могли перевесить ведомственную солидарность. К тому же – и это самое важное – в отличие от многих политических надзирателей комиссар Турвиля не был идиотом. Не говоря ничего вслух, он, однако, понимал, что флот, от которого требуют побед, просто не вправе игнорировать оперативную и стратегическую реальность в угоду тупому политическому доктринерству. Хонекер уже не раз показал, что в интересах дела способен закрыть глаза на некоторые отступления от революционного этикета. Вопрос, однако, заключался еще и в том, сумеет ли гражданин контр-адмирал убедить гражданина комиссара, что, воспрепятствовав передаче Харрингтон в лапы кровожадных коллег, он действительно послужит интересам дела.

Турвиль не мог в качестве аргументов приводить соображения, касающиеся моральных обязательств и воинской чести. Как комиссар – любой народный комиссар – Хонекер изначально отвергал все, отдававшее старорежимными понятиями и идеями. В конце концов, постулаты о том, что режим Законодателей рухнул под грузом собственной развращенности, а Комитет общественного спасения ведет бескомпромиссную революционную борьбу с силами реакции за очищение общества от скверны социального неравенства, упаднической элитарности, клановости, коррупции и засилья плутократии, являлись символом их веры. В свете этой теории прежние нравственные ценности представали направленной на манипулирование общественным сознанием выдумкой алчной олигархии, и обновленному обществу следовало выбросить их на свалку истории. Как любила повторять гражданка Рэнсом: «Честь – это то, о чем твердят плутократы, когда хотят оправдать кровопролитие».

Турвиль подозревал, что Хонекер относится к столь презираемым Корделией декадентским ценностям лучше, чем осмеливался признаваться даже себе. Но, что бы ни таилось в глубинах его сердца, он никогда не позволит себе открыто усомниться в ортодоксальной доктрине. Чтобы заручиться его поддержкой, контр-адмиралу следовало найти веские прагматические аргументы. Если неосознанно Хонекер и может откликнуться на соображения морального порядка, то их все равно не помешает подкрепить чем-то таким, что сможет в чьих угодно глазах выглядеть серьезным доводом.

И пожалуй, сказал себе Турвиль, тут мне пригодится ссылка на Денебские соглашения. Бог свидетель, ГБ нарушает их на каждом шагу, но формально они являются признанной всеми воюющими сторонами юридической основой, определяющей принципы и нормы обращения с военнопленными. Контроль за выполнением соглашения осуществляла Солнечная Лига, и если до сих пор БГБ удавалось втирать очки ее инспекторам, то в случае с Харрингтон едва ли стоит рассчитывать на подобное благодушие. Слушком уж заметная она персона. Если она исчезнет, монти не примут никаких ссылок на «утраченные файлы» и «небрежность в ведении документации». Хонор ведь не только коммодор, но еще и землевладелец: даже тем идиотам, которых посылает сюда Лига, придется оторвать задницы от кресел, если станет известно, что в наших застенках угробили главу феодального государства. Кроме того, наши люди будут ожидать от противника ответного нарушения Денебских соглашений, что не лучшим образом скажется на действиях флота.

Турвиль понимал: вздумай он сказать Хонекеру, что опасается дурного обращения БГБ с пленницей, тот отвергнет такое предположение, даже сознавая его обоснованность. Исходя из этого, он решил нажать на формальную сторону дела. Скажем, так: узнав о нарушении нами Соглашений, реакционная правящая клика Звездного Королевства, несомненно, предпримет непропорционально жестокие ответные меры, что не лучшим образом скажется на боевом духе наших людей.

Несколько секунд Турвиль таращился на сигару, отшлифовывая предстоящую речь и думая о том, как потолковать с Хонекером подальше от жучков. Хорошо еще, что «Катана» доставит пленников на «Графа Тилли» лишь через несколько часов.

Наконец он поднял глаза на Богдановича и с улыбкой сказал:

– Это прекрасная новость, Юрий. Будь добр, немедленно проинформируй о случившемся комиссара Хонекера и подготовь все, чтобы принять коммодора Харрингтон и других пленных старших офицеров с подобающей учтивостью. Судя по тому, что я слышал, она всегда обращалась с нашими пленными наилучшим образом, и мы должны ответить ей тем же.

– Будет исполнено, гражданин контр-адмирал.

– Спасибо. И напомни мне о прибытии «Катаны»… минут за сорок пять до встречи.

– Есть, гражданин контр-адмирал.

– Спасибо, – повторил Турвиль и, отключив коммуникатор, снова зажег потухшую сигару.

Покачивая кресло, он размышлял о том, как лучше всего убедить Хонекера в своей правоте.

* * *

– Коммодор, гражданка капитан Захари просит вас и ваших офицеров проследовать за мной в шлюпочный отсек для препровождения на флагман.

Обернувшись на голос коммандера Люшне, Хонор подумала о том, что лишь глубочайшее отчаяние могло заставить ее даже не заметить, как открылся люк. Она понимала, что отсутствие внешнего выражения эмоций ни от кого их не скроет, однако кивнула старшему помощнику капитана «Катаны» со всей возможной невозмутимостью.

– Спасибо, гражданин коммандер.

Звук собственного голоса удивил ее: он прозвучал слегка хрипло, словно она разучилась управляться с голосовыми связками, и вместе с тем настолько естественно и обыденно, что ей показалось, будто он принадлежит не ей. Выбросив из головы мелочную дурь, Хонор прокашлялась, но это не слишком помогло.

– Прошу передать вашему командиру мою искреннюю благодарность за заботу о наших людях… Прежде всего о раненых, – сказала она.

Люшне хотел было ответить, однако не нашел подходящих слов и, отступив в сторону, указал Хонор на люк.

Она двинулась в указанном направлении. Шаг ее утратил обычную упругость, но не физическое состояние было тому виной. Точнее сказать, она чувствовала колоссальное гнетущее бремя и понимала, что оно останется с ней и после полного восстановления работоспособности.

Алистер МакКеон шагал рядом с ней, и она чувствовала, что он страдает еще сильнее. Утешить его было нечем: в настоящий момент он чувствовал себя отцом, потерявшим любимое дитя – и не важно, что он ни в чем не виноват.

Позади нее держался Лафолле, чье отсутствующее выражение лица могло сбить с толку кого угодно, но не воспринимавшую его эмоции Хонор. Волна такой же горечи исходила от Джеймса Кэндлесса и Роберта Уитмена: грейсонские телохранители сознавали свою неспособность защитить ее и считали себя покрытыми несмываемым позором.

Хонор хотела бы приказать им прекратить переживать, упросить – раз уж они не могли защитить ее ни от чего другого – спасти ее от их отчаяния, однако не имела права отдать такой приказ, даже если бы он мог быть исполнен. Чувства, которые терзали ее душу, проистекали из их безграничной, самоотверженной преданности, и она не могла позволить себе усугубить муку этих людей, сказав им, что, страдая, они причиняют страдания и ей.

В сложившейся ситуации она сделала для них все, что могла, назвав их грейсонскими морскими пехотинцами. Когда Хонор сообщила Люшне, что Лафолле является полковником, а Кэндлесс и Уитмен – лейтенантами морской пехоты, МакКеон удивился, но благоразумно промолчал. Он решил, что она пошла на эту уловку, чтобы не разлучаться с телохранителями, когда офицеров отделили от старшин и рядовых, но был прав только отчасти.

Грейсонское слово «гвардеец» имело множество значений: так именовали силы внутренней безопасности, полицейский персонал, вооруженные силы ленов и личную охрану землевладельцев. Корпус гвардии лена Харрингтон, бойцы которого тоже именовались гвардейцами, по существу, состоял из двух формирований, одно из которых входило в состав другого. Отряд телохранителей насчитывал всего пятьдесят человек, ибо именно таким числом гвардейцев конституция Грейсона ограничивала персональную охрану землевладельца. Гвардия лена как целое включала в себя и эту личную охрану, и все службы безопасности и охраны порядка. При всем существенном различии функций этих служб, отвечавших за безопасность землевладельца или за поддержание общественного порядка на территории лена, гвардейцами назывались бойцы обоих подразделений. В случае необходимости отряд личной охраны доукомплектовывался гвардейцами лена, но больше пятидесяти телохранителей Хонор иметь не могла, ибо Протектор Бенджамин Великий в течение четырнадцати лет вел одну из жесточайших гражданских войн в истории человечества не для того, чтобы его сыну или внуку пришлось начинать все сначала. Обученные личные дружины землевладельцев составляли ядро вооруженных сил всех участников гражданской войны, а когда ей был положен конец, конституция установила потолок численности этих персональных легионов. Более того, Протектор предпринял еще одну меру предосторожности, присвоив каждому гвардейцу-телохранителю офицерское звание общепланетных вооруженных сил.

В теории, коль скоро все гвардейцы-телохранители являлись армейскими офицерами, Протектор мог призвать всю личную гвардию враждебно настроенного землевладельца на службу, оставив его без персональной охраны. А поскольку каждый землевладелец подбирал в личную охрану лучших из лучших, силы обороны планеты вдобавок располагали превосходным кадровым резервом.

Правда, задумка Бенджамина удалась не полностью. При одном из его не столь властных преемников Верховный суд планеты вынес решение, согласно которому – в силу того, что гвардейцы-телохранители получают свои офицерские патенты благодаря службе в гвардии, а в гвардию поступают, принося клятву верности землевладельцу, – преимущественное право на их службу принадлежит не планете и Протектору, а лену и землевладельцу. Из чего следовало, что призвать такого гвардейца на военную службу Протектор мог лишь с согласия землевладельца – что во время распри, естественно, не представлялось возможным.

Это выхолостило смысл реформы Бенджамина, но соответствующие законоположения сохранили силу. А поскольку отряды морской пехоты Грейсона считались армейскими подразделениями, которые лишь придавались тем или иным кораблям, а Лафолле, Кэндлесс и Уитмен имели армейские офицерские звания, с юридической точки зрения их вполне можно было считать офицерами морской пехоты. Конечно, данное утверждение основывалось лишь на своеобразии внутреннего законодательства Грейсона, однако оно не являлось откровенной ложью, а поскольку личные дела всех трех телохранителей остались на «Альваресе», у хевенитов не имелось оснований подвергать его сомнению.

Но удовлетворение от того, что ей удалось выдать гвардейцев за морпехов, было лишь искоркой в море поглощавшего Хонор непроглядного мрака. Горечь поражения и жгучий стыд терзали всех оставшихся в живых мужчин и женщин. Разумеется, многие из них радовались тому, что уцелели, но даже это становилось для них фактором, усугублявшим чувство вины: люди стыдились казавшегося им позорным желания жить. И все эти эмоции изливались на Хонор через Нимица.

Закрыв глаза, она прижала кота к груди. Как и большинство пленных, следовавших за ней к шлюпочному отсеку «Катаны», он оставался в скафандре, отчего был слишком тяжел, чтобы занять привычное место на плече. Однако Хонор все равно несла его на руках и прижимала к себе, тщетно силясь заглушить накатывавший леденящими волнами, глумящийся над ее неспособностью избавиться от него, постыдный и неизбывный страх.

Между тем разум твердил ей, что она обязана одолеть боязнь именно потому, что ее опасения более чем обоснованны. А боялась Хонор того, что ее разлучат с Нимицем.

Хевы вполне могли счесть Нимица обычным домашним животным или – хуже того – опасным хищником. Возможные последствия внушали ей такой ужас, что она не решалась взглянуть опасности в лицо – однако и игнорировать ее никак не могла. Хонор не сняла с Нимица контактный скафандр в надежде на то, что его умение пользоваться столь специфическим устройством послужит достаточным доказательством разумности этого необычного существа. Кроме того, перчатки скрывали острые сантиметровые когти, один вид которых наводил на неприятные мысли. Возможно, ей удастся убедить хевенитов в том, что Нимиц является разумным существом и защитить его.

Возможно, удастся, а возможно, и нет. Новая волна страха заставила ее стиснуть зубы, и кот, воспринимавший состояние Хонор и прекрасно понимавший, в чем причина такого страха, ласково погладил ее по щеке передней лапой. Они оба оказались в ловушке телепатической связи, ибо разделенный страх подпитывал сам себя и становился еще сильнее. Однако Хонор чувствовала и его поддержку, и его любовь, и яростное неприятие всяческих попыток самобичевания.

Впрочем, она и сама не могла позволить себе раскисать и поддаваться панике. Ответственность за людей, оказавшихся в нынешнем положении в результате исполнения ее приказов, заставила Хонор при подходе к шлюпочному отсеку расправить плечи и поднять голову.

Выстроившиеся у переборок морские пехотинцы Народной Республики взирали на пленных без угрозы, но держа оружие наготове. Губы Хонор изогнулись в горькой усмешке: сколько раз ей приходилось видеть такие же караулы Королевской морской пехоты, надзиравшие за пленными хевенитами. Воинам королевы пристало пленять врагов, а не сдаваться им, и то, что «Принцу Адриану» удалось спасти конвой, не могло служить оправданием Хонор, не достойной доверия своей государыни.

Однако когда гражданин коммандер Люшне протянул ей руку, она крепко пожала ее, ухитрившись изобразить нечто, отдаленно напоминавшее улыбку. Как бы то ни было, Люшне и его командир обходились с пленными вполне достойно и заслужили лучшего, чем вымученная гримаса, но Хонор, не способная ни на что иное, надеялась, что неприятельский офицер это поймет.

Он снова отступил в сторону, после чего морпехи разделили пленников на две партии, в соответствии с количеством мест на катерах. Они нырнули в переходную трубу, перешли на транспортное суденышко и снова под присмотром молчаливых солдат расселись по местам. Катер отстыковался, и Хонор, откинувшись в неуместно комфортном кресле, закрыла глаза и осталась наедине со своим отчаянием.

* * *

Когда швартовы подтянули первый катер к борту корабля, механические захваты зафиксировали его положение и к люку суденышка выдвинулась «пуповина», Турвиль прервал разговор со своим флаг-капитаном – гражданином Хьюиттом и глубоко вздохнул.

Он поговорил с Хонекером, и, по правде сказать, разговор удался даже лучше, чем можно было предполагать. Сложившуюся ситуацию они спокойно обсудили в уголке спортивного зала «Графа Тилли»: свободные от вахты бойцы играли в баскетбол, и фоновый шум позволял надеяться, что подслушивающие устройства сработают не слишком эффективно. Хонекер не поинтересовался, почему Турвиль завел с ним разговор в таком неудобном месте, из чего уже следовало, что народный комиссар прекрасно понял суть дела. И, на что возлагал надежды Турвиль, принял приведенные аргументы. Гражданин контр-адмирал подозревал, что моральный аспект проблемы заботил Хонекера не меньше, чем гипотетическая возможность ответной жестокости монти, однако эти подозрения он благоразумно оставил при себе, разумно полагая, что существуют границы, преступить которые комиссар не может в силу своего статуса. Хонекер ограничился тем, что, не вдаваясь в подробности, признал режим содержания военнопленных «вопросом, относящимся к компетенции флота». Многие народные комиссары использовали такую фразу в случаях, когда хотели переложить на военных ответственность за принятие нелегкого, чреватого последствиями решения, но в данной ситуации Турвиль был ему благодарен.

Это предоставляло контр-адмиралу свободу действий, однако свобода имела свою цену. Разрешив военным взять ответственность на себя, Хонекер самоустранился от какого-либо участия в дальнейшем рассмотрении вопросов, связанных с пребыванием монти на борту «Графа Тилли». Это означало, что, с одной стороны, он не станет вмешиваться в распоряжения Турвиля, но с другой – дистанцировавшись от происходящего, не сможет поддержать гражданина контр-адмирала перед высшим руководством. Если предположить, что у гражданина народного комиссара вообще могло возникнуть желание оказать своему подопечному такого рода поддержку.

Внутренний люк переходной трубы открылся, и Турвиль в ожидании сложил руки за спиной. Секунд через пятнадцать-двадцать из трубы выплыла первая из прибывших, атлетически сложенная женщина. В отличие от большинства пленных она была не в скафандре, а в мундире и двигалась с удивительной грацией, хотя и прижимала одной рукой к груди странное существо не менее шестидесяти сантиметров длиной. Ухватившись свободной рукой за поручень, она легко перескочила из сектора прибытия в зону внутренней гравитации «Графа Тилли» и шагнула вперед, освободив место для тех, кто следовал за ней.

Она стояла прямо, расправив плечи и подняв подбородок, и ее четко очерченное, треугольное лицо казалось исполненным почти нечеловеческого спокойствия, однако в миндалевидных глазах Турвиль видел затаенную боль. Взгляд женщины скользнул по собравшимся в шлюпочном отсеке офицерам и караулу морских пехотинцев, коснулся самого Турвиля и остановился на гражданине капитане Хьюитте.

– Коммодор Харрингтон, Королевский Флот Мантикоры, – представилась она, повернувшись к флаг-капитану. Ее сопрано было звучным, мягким… и таким же бесстрастным, как и лицо.

– Гражданин капитан Альфред Хьюитт, командир боевого корабля Народного Флота «Граф Тилли», – ответил капитан, воздержавшись от дурацких фраз вроде «рад приветствовать вас на борту». Поскольку в сложившихся обстоятельствах подобная «вежливость» прозвучала бы издевательством, он просто протянул руку.

Харрингтон, помешкав долю мгновения, пожала ее и через Нимица ощутила эмоции неприятельского капитана: торжество, смешанное с откровенной симпатией. Ей эти чувства были хорошо знакомы: другое дело, что она не привыкла видеть их на лицах противников.

– Коммодор Харрингтон, – продолжил Хьюитт в той же формальной манере, – позвольте представить вам гражданина контр-адмирала Турвиля.

– Гражданин контр-адмирал.

Хонор повернулась к Турвилю, в то время как из трубы появился МакКеон. Она слышала, как позади нее капитаны представлялись один другому, но все ее внимание было приковано к Турвилю. Чувства неприятельского адмирала были, пожалуй, слишком сложны для мгновенного анализа, однако, соприкоснувшись с ними, Хонор впервые ощутила нечто, похожее на надежду. Разумеется, контр-адмирала переполняли торжество и профессиональная гордость, но когда он, в свою очередь, протянул ей руку, она распознала уважение, сочувствие и твердое намерение следовать во всем кодексу воинской чести.

– Коммодор Харрингтон, – сказал Турвиль, заглянув пленнице в глаза, словно желая проникнуть в скрытые за ними мысли. Хонор выдержала его взгляд, не моргнув. – Примите мои соболезнования, коммодор: как я узнал, вы, к глубочайшему моему сожалению, понесли тяжкие потери. Заверяю вас, что медицинский персонал будет ухаживать за вашими ранеными так же, как и за своими, и гарантирую всем вежливое обращение, подобающее офицерам.

– Благодарю вас, сэр, – ответила Хонор и тут же мысленно выругалась. Как она могла забыть, что на Народном Флоте обращения «сэр» и «мэм» приемлемы только по отношению к комиссарам! Однако в следующий миг она поняла, что в отсеке среди встречающих вообще нет комиссара, и в глубине ее отчаяния шевельнулось нечто, похожее на любопытство.

– Добро пожаловать, – сказал Турвиль спустя мгновение, и на его лице появилась мимолетная улыбка. – Думаю, вам это будет интересно: здесь, на борту, вам предстоит встреча с некоторыми офицерами, в прошлом имевшими честь быть, если можно так выразиться, вашими гостями.

Хонор удивленно моргнула, и улыбка Турвиля сделалась добродушнее и шире.

– Если я не ошибаюсь, мой операционист, гражданка коммандер Форейкер, провела некоторое время на борту вашего флагмана.

– Шэннон Форейкер? – уточнила Хонор, и он кивнул.

– Так точно. Она частенько вспоминала вас, коммодор. И, коль скоро военное время не позволяет гарантировать ничего лучшего, я надеюсь, что вы и ваши люди встретите здесь столь же уважительное и гуманное обращение, каким пользовалась у вас гражданка коммандер Форейкер.

Турвиль – что подтверждали и его эмоции – говорил искренне, хотя Хонор восприняла и прозвучавшее лишь в его тоне, но оставшееся невысказанным предостережение.

– Я также рад, – продолжил Турвиль, снова взглянув Хонор в глаза, – что гражданка коммандер имела возможность заранее предупредить меня обо всем, что касается вашего, – он, не отрывая взгляда от Хонор, сделал жест в сторону Нимица, – спутника. Как я понял, между вами существует некая особая связь, и коммандер Форейкер убедила меня в том, что он гораздо разумнее, нежели можно было бы ожидать от существа столь малого размера. Я приказал оставить его при вас на все время вашего пребывания на борту «Графа Тилли», однако прошу предупредить его о необходимости вести себя в соответствии со сложившимися обстоятельствами. Искренне верю, что вы – и он – не заставите меня пожалеть о принятом решении.

– Благодарю вас, гражданин контр-адмирал, – тихо сказала Хонор, – благодарю и даю слово, что Нимиц не даст вам повода пожалеть о проявленном великодушии.

Турвиль поднял ладонь в жесте, означавшем «не стоит благодарности», и повернулся к МакКеону. Хонор почувствовала, как, ощутив искренность контр-адмирала, успокоился пребывавший до того в тревожном ожидании Нимиц, и это оказало на нее сходное воздействие. Узлы напряженных мышц расслабились, хотя Хонор отреагировала на доброе известие с большей настороженностью, чем он. Древесные коты склонны сосредоточивать внимание на проблемах, подлежащих решению «здесь и сейчас», откладывая в сторону все, что не требует незамедлительных действий. Именно в силу такого отношения к действительности Нимиц при всех его сверхчувственных способностях упустил из виду имевшийся в словах контр-адмирала подтекст. Слова «на все время вашего пребывания на борту „Графа Тилли“ звучали не только обещанием, но и предостережением. Турвиль дал понять, что после того, как она покинет линейный крейсер, он ничего гарантировать не может.

Будущее разверзлось перед ней во всей своей устрашающей беспросветности, и какой-то частью своего «я» она начала осознавать, сколь разрушительное воздействие способна оказать беспомощность на личность, привыкшую властвовать над своими поступками и своей судьбой. Но сейчас она не имела возможности повлиять на происходящее, и потому, мысленно тяжело вздохнув, попыталась отрешиться от размышлений о том, чего все равно не в силах изменить, и позаимствовать восприятие действительности у Нимица.

«Всему свое время, – сказала себе Хонор. – Сейчас я должна взять на вооружение этот принцип: всему свей время».

Повторяя мысленно эти слова, она сознавала, что они истинны, но это не могло избавить ее от порожденной бессилием гнетущего, опустошающего страха перед неопределенным, а оттого еще более пугающим будущим

Глава 19

Выйдя из-за письменного стола, вице-адмирал Сорбан протянула посетителю руку. С первого взгляда на этот стол становилось ясно, что слухи о раздражительности командующей станцией «Клермонт» отнюдь не являются преувеличением, однако с падением Адлера она не давала воли гневу, и на лице ее читалось сочувствие.

– Присаживайтесь, капитан Гринтри, – сказала она, указывая на плотно составленные возле кофейного столика стулья.

– Спасибо, дама Мадлен.

Грейсонский офицер нанес ей визит вежливости перед возвращением на Ельцин с оставшимися кораблями эскадры Харрингтон. Выглядел он ужасно: осунувшийся, съежившийся, с запавшими глазами на изможденном лице. Сшитый на заказ мундир висел на нем мешком, да и сел капитан так, словно не считал для себя возможным пользоваться удобным сиденьем. Спина его была напряженно выпрямлена, руки сжимали лежавшую на коленях форменную, с заостренным верхом фуражку.

Устроившись в собственном кресле, Сорбан решила не предлагать гостю кофе: этот человек был не в том настроении, чтобы угощаться.

– Я уверена, вы понимаете, почему я просила вас зайти ко мне, – сказала она без лишних, неуместных в данной ситуации предисловий. Вице-адмирал пыталась говорить мягко, однако не особо в том преуспела, и черты лица Гринтри еще больше заострились. – Боюсь, новости вас не обрадуют, – продолжила она, понимая необходимость сказать то, что им обоим не хотелось бы слышать. – С любой мыслимой минимальной скоростью «Принц Адриан» должен был добраться до Клермонта два дня тому назад. Боюсь, что сегодня в тринадцать часов по местному времени леди Харрингтон будет объявлена пропавшей без вести.

– Я… – начал было Гринтри, но, не закончив фразу, уставился на свою фуражку и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он глубоко вздохнул, и Сорбан, подавшись вперед, коснулась его колена.

– Вашей вины тут нет, капитан, – мягко произнесла она. – Вы поступили именно так, как следовало, и именно так, как хотела леди Харрингтон. Мы получили записи с ваших сенсоров и проанализировали тактическую ситуацию в Адлере на момент совершения перехода в обычное пространство. Даже если бы вы сразу же бросились ей на выручку, помочь «Принцу Адриану» вам бы не удалось.

– Но я хотя бы попытался…

Исполненный муки шепот Гринтри был едва слышен, и Сорбан даже усомнилась в том, что капитан осознанно произнес фразу вслух, однако продолжила:

– Флотский офицер, капитан, должен понимать, когда он не имеет права на такого рода попытку, даже если она облегчила бы его совесть. Уверена, найдется немало идиотов, считающих, что на вашем месте следовало нарушить приказ и сломя голову ринуться в бой. Конечно это избавило бы вас от некоторых терзаний, однако как офицеры мы оба понимаем, что – мне тоже больно в этом признаваться – такое решение было бы ошибочным. Более того, – она взглянула ему прямо в глаза, – даже не будь у вас прямого и недвусмысленного приказа вернуться в гипер, вы все равно не смогли бы оказать реальную поддержку «Принцу Адриану». Он находился слишком далеко от вас, и ему, так или иначе, пришлось бы попытаться ускользнуть за гиперграницу – или в случае неудачи принять неравный бой. Повлиять на исход которого вы, так или иначе, никоим образом не могли, а попытавшись, скорее всего, сами угодили бы в засаду. Между тем долг флаг-капитана эскадры, равно как и приказ коммодора, предписывал вам делать все возможное для спасения конвоя. Конечно, капитан, мы оба взрослые люди и понимаем, что вам придется услышать много жестоких и несправедливых упреков. Но вам вовсе незачем добавлять к ним еще и самообвинения.

– Но что я скажу на Грейсоне? – с несчастным видом спросил Гринтри. – Я потерял не только коммодора, но и землевладельца.

– Вы, капитан, никого не потеряли, – отрезала Сорбан – Леди Харрингтон исполнила свой долг, точно так же, как вы свой. Она приняла единственно верное решение: отвлечь противника на «Принца Адриана» с целью спасения конвоя.

– Знаю, – сказал, помолчав, Гринтри. – Наверное, вы правы, и я благодарен вам за моральную поддержку. Возможно, когда-нибудь я смогу оценить сказанное вами по достоинству, но сейчас все мои помыслы связаны с народом Грейсона. И дело не в том, что родина осудит меня, а в том, что мы лишились леди Харрингтон. Это… просто не укладывается в голове.

– Понимаю, – вздохнула Сорбан, откинувшись назад и взъерошив пальцами короткие волосы. – Некоторые люди отличаются от нас, простых смертных. Они кажутся неуязвимыми, словно их оберегает некая магия. Они слишком важны для нас, чтобы мы позволили себе даже мысль о возможности их лишиться. Но правда состоит в том, что непобедимых и бессмертных героев просто не существует. Жизнь раз за разом убеждает нас в этом, но мы никак не хотим смириться с реальностью.

– Я не думаю, что мы сможем смириться с этим, адмирал, – твердо ответил Гринтри, – хотя сделаем все, зависящее от нас, и выживем. Мы грейсонцы, а грейсонцы, вы уж мне поверьте, кое-что в выживании понимают. Другой вопрос, что наша и без того бедная планета, потеряв ее, обеднеет еще больше. И все знавшие леди Харрингтон еще долго будут гадать о том, чего мы могли бы добиться, останься она с нами.

– Возможно, вам следует задуматься о том, чего бы она от вас ждала, и действовать так, чтобы оправдать ее ожидания, – мягко сказала Сорбан. – Она и так сделала очень много. К тому же не стоит раньше времени считать ее «потерянной». Пока точно установлено лишь то, что «Принц Адриан» задержался с прибытием. Конечно мы обязаны предполагать и худшее, но даже гибель корабля в бою вовсе не обязательно должна означать гибель команды. А судя по тому, что я знаю о леди Харрингтон, у нее вполне может хватить мужества на то, чтобы взять на себя ответственность и приказать кораблю сдаться. Не думаю, чтобы она – особенно зная, что вы увели конвой, – погубила бы «Принца Адриана» и всю его команду, сражаясь насмерть в явно безнадежном бою. По моему мнению, мы можем надеяться на то, что она жива и находится в плену.

– Наверное, вы правы, мэм, – отозвался Гринтри, – и мне хочется верить, что это так. Но хевениты известны не слишком гуманным обращением с военнопленными, и я не уверен, что Комитет общественного спасения станет спешить с обменом такого офицера, как леди Харрингтон. Мне страшно думать о ее гибели, но и мысль о плене отнюдь не радует. Война может затянуться надолго, и не исключено, что нам придется ждать ее возвращения годы, если не десятилетия.

– Боюсь, на это мне возразить нечего, – снова вздохнула Сорбан, – но лучше вернуться поздно, чем никогда.

– Да, мэм, – уныло согласился Гринтри. – Воистину так.

Он снова поглядел на свою фуражку, потом встал, сунул ее под мышку и с вымученной улыбкой сказал:

– Спасибо, адмирал Сорбан, за то, что нашли нужным сказать мне слова сочувствия. Надеюсь, мое уныние не заставит вас подумать, будто на Грейсоне забыли, что леди Харрингтон еще и уроженка Мантикоры. Мы понимаем, как будет недоставать ее вашему флоту.

– Это правда, капитан, – подтвердила Сорбан, крепко пожав его руку. – Ну что ж, вам пора возвращаться на Ельцин, а у меня немало дел здесь. Скажу лично вам, что я планирую провести на Адлере разведку боем: мы пошлем туда дивизион супердредноутов при хорошей крейсерской поддержке, и если только они не успели организовать там мощную оборону, мы дадим им такого пинка, что они полетят прямиком до Барнетта – или откуда их там принесло.

– Мне очень хотелось бы к вам присоединиться, мэм.

– Не сомневаюсь, и сама была бы этому рада, но…

Сорбан пожала плечами, и Гринтри, кивнув, выпустил ее руку. После ответного кивка вице-адмирала он повернулся и направился к выходу, но у самых дверей его остановил оклик:

– И вот еще что, капитан.

Он повернулся к вице-адмиралу, и она спокойно сказала:

– Хотя вы и проявили себя как человек, считающий нужным исполнять свой долг даже тогда, когда это не сулит ему радости, я все же взяла на себя смелость направить на Ельцин курьерское судно с известием о том, что леди Харрингтон пропала без вести. Оно отбыло два часа назад.

– Понятно, – отозвался Гринтри и тяжело вздохнул. – Наверное, мне не следовало бы говорить этого, но я признателен вам, дама Мадлен.

– Не за что. Вас едва ли встретят ликованием, так что пусть хотя бы эту горькую весть доставит вашим соотечественникам кто-то другой.

Она снова пожала плечами.

– Спасибо, мэм, честь имею, – сказал Гринтри и с неловким поклоном покинул кабинет.

В течение нескольких секунд после того, как дверь за ним затворилась, Мадлен Сорбан стояла неподвижно. Потом она глубоко вздохнула и, прошептав: «Удачи вам, капитан», – вернулась к своему столу и к множеству неотложных дел.

* * *

Тридцать минут спустя, когда бортовой лифт «Джейсона Альвареса» остановился, Томас Гринтри, набрав воздуху, вышел наружу. Усилием воли ему удалось сделать свою поступь почти обычной, но лицо его оставалось окаменевшим. Он не заблуждался на сей счет, ибо ничего не мог с этим поделать – да и не был уверен в том, что хочет. В конце концов, то, что он собирался сделать сейчас, представляло собой своего рода репетицию церемонии, предстоящей ему по возвращении, а выражение лица вполне соответствовало куску оледеневшего гранита, в который превратилось его сердце.

Гринтри свернул за угол и вздрогнул, встретившись взглядом с человеком в зеленом мундире, стоявшим у дверей личной каюты леди Харрингтон. Обычно караул нес Кэндлесс или Уитмен, один из ее младших телохранителей, но в отсутствие Хонор их могли заменять другие. Сейчас на посту находился капрал Маттингли, оставленный в отсутствие Лафолле и других офицеров старшим. Капрал сам составлял график дежурств и мог поставить на часы кого угодно из рядовых, однако сейчас стоял там сам. Пуговицы мундира были надраены до блеска, а на груди сиял золотой аксельбант с гербом Харрингтон, какие личная гвардия землевладельца надевала по торжественным случаям.

Капитан не сомневался: капрал давал понять, что для гвардии землевладельца леди Харрингтон лишь временно отсутствует на борту, а по возвращении увидит, что ее вассалы исполняют свой долг. И будут исполнять, сколько бы ни пришлось им ждать. Саймон Маттингли намеревался нести караул, охраняя покои землевладельца, словно его верность могла стать гарантией ее возвращения.

По приближении капитана капрал вытянулся по стойке «смирно».

– Чем могу служить, капитан? – спросил он.

– Капрал, я хотел бы поговорить со стюардом МакГиннесом.

– Минуточку, сэр.

Маттингли нажал кнопку вызова, и после необычно долгого ожидания Гринтри услышал глухой, безжизненный голос, который едва узнал.

– Да?

– Мак, с вами хочет поговорить капитан Гринтри, – спокойно сообщил капрал.

Воцарилась тишина, и после некоторого промедления люк плавно открылся. Маттингли, не проронив больше ни слова, отступил в сторону и пропустил Гринтри в каюту леди Харрингтон. Глаза стоявшего внутри МакГиннеса выглядели подозрительно припухшими, но Томас Гринтри не собирался комментировать этот факт. В отличие от сохранявшего безупречную выправку Маттингли стюард ссутулился и впервые на памяти Гринтри выглядел на свой истинный биологический возраст. Руки его обвисли, словно бесполезные придатки. Морщины, порожденные горем и тревогой, избороздили измученное лицо, презрев все ухищрения пролонга. Капитан физически ощутил силу отчаяния, с которой этот несчастный человек пытается уцепиться хотя бы за зыбкий призрак надежды.

– Доброе утро, сэр, – прохрипел МакГиннес, силясь вымучить приветливую улыбку. – Не угодно ли перекусить или выпить. Я уверен, коммодор предложила бы…

Он закашлялся и осекся, а Гринтри ощутил острый укол вины, ибо понял, что именно выражение его лица не позволило Маку договорить. Это явствовало из того, как съежился стюард, готовясь принять жестокий удар. Однако никакого способа пощадить его Гринтри не находил. Наибольшее милосердие виделось ему в том, чтобы быть кратким и не длить муку ожидания. Сделав резкий вдох, он сказал:

– Адмирал Сорбан распорядилась считать «Принца Адриана» пропавшим без вести.

МакГиннес побледнел, и Гринтри торопливо положил руку на его плечо.

– Простите меня, Мак, – сказал он как можно мягче. – На данный момент леди Харрингтон безвестно отсутствует, и пока сами хевениты или наблюдатели от Лиги не сообщат о ее гибели, у нас остается надежда. Я… – Он осекся и сжал плечо старого стюарда. – Я просто хотел, чтобы вы узнали это от меня, а не собирали слухи.

– Спасибо, сэр, —прошептал МакГиннес, обводя страдальческим взглядом пустую каюту. – Не похоже, чтобы…

Он сбился, стиснул зубы и, отвернувшись, странным, словно лишенным дыхания голосом произнес:

– Простите… я… мне тут нужно… кое чем заняться…

Высвободив плечо, стюард торопливо удалился в спальню леди Харрингтон. Несколько секунд Гринтри молча смотрел на закрывшийся за ним люк, а потом вздохнул и направился к выходу. Увы, ему выпала участь черного вестника, вынужденного рассказывать людям леди Харрингтон то, чего никто из них не хотел слышать

А тем временем Джеймс МакГиннес, уединившись в спальне Хонор, сидел в кресле, уставившись на застекленный шкафчик с реликвиями: вложенным в усыпанные драгоценными камнями ножны Мечом Харрингтон, Ключом землевладельца и Звездой Грейсона. Он сидел, не шевелясь, не производя ни звука, но по его щекам струились слезы.

* * *

Со вздохом подняв голову от книги, которую она уже битый час делала вид, будто читает, Хонор устало протерла глаза, спустила ноги с узкой койки, вышла в центр тесной каюты, которую делила с Марсией МакГинли, Джеральдиной Меткалф и Сарой Дюшен, и приступила к упражнениям на растяжку.

МакГинли оторвалась от шахматной задачи и, подняв бровь, взглянула на Дюшен. Астрогатор понимающе кивнула, и обе женщины присоединились к Хонор. Та посторонилась, и они закружили на тесном пятачке свободного пространства в неком подобии танца. Меткалф, для которой пространства не хватило, наблюдала за ними с койки, а Нимиц, решив, что негоже таким славным коленям пропадать впустую, перебрался с изножия кровати Хонор к ней на ноги и перевернулся на спинку, предлагая погладить пушистый животик.

Присматривая за остальными краешком глаза, Хонор выполняла упражнения и очень сожалела о нехватке свободного пространства. Чтобы проделать ката по-настоящему, места было маловато даже для нее одной, а вздумай она все же заняться этим в компании, то могла бы ненароком нанести кому-нибудь увечье. Однако теснота имела определенные преимущества: строго говоря, военнопленных следовало содержать в одиночных каютах, в изоляции друг от друга, и на более крупном корабле ей пришлось бы обходиться без компании.

Но «Граф Тилли» был всего лишь линейным крейсером, и Турвиль, передав через Богдановича свои глубочайшие извинения, поселил Хонор в спальной каюте, предназначавшейся для размещения шестерых младших офицеров. Леди Харрингтон делила каюту с МакГинли, Меткалф и Дюшен, являвшимися при всей, весьма существенной, разнице в чине между ними и Хонор старшими по званию среди пленных женщин.

На первых порах Меткалф и Дюшен чувствовали себя неловко, испытывая нечто вроде вины из-за того, что стесняют коммодора, лишая ее подобающего сану комфорта. Хонор старалась сгладить эти шероховатости, в чем ей очень помогла МакГинли. Ни Меткалф, ни Дюшен прежде с Харрингтон не служили: они видели ее лишь во время кратких визитов на борт «Принца Адриана». МакГинли, командир оперативной части штаба Хонор, стала своего рода связующим звеном между коммодором и другими пленницами. Имея такое же звание, как у них, она, с другой стороны, являлась вторым по должности членом штаба Харрингтон, находилась с ней в давних и тесных рабочих отношениях и стала неплохим посредником.

Разумеется, даже самые налаженные отношения не отменяли воинской субординации: по отношению к остальным Хонор являлась не только старшей по званию, но и их командиром. О панибратстве не могло быть и речи, однако отношения между пленницами установились доверительные, что радовало. Не имея контакта с остальными пленными и не зная, что происходит с людьми, за которых она по-прежнему чувствовала себя в ответе, Хонор, чтобы противостоять гнетущему страху перед будущим, нуждалась в хоть каком-то ощущении стабильности.

А вот Нимиц выглядел ничуть не обеспокоенным… хотя, конечно, внешность могла быть и обманчивой. Он понимал, что оказался в ловушке, и от Хонор этого понимания скрыть не мог, однако легко дурачил своим добродушным оптимизмом всех, с кем не имел эмоциональной связи. Кот постоянно ластился ко всем трем младшим офицерам, без конца веселил их своими выходками, и Хонор, возможно, ощутила бы ревность, не знай она, что Нимиц сознательно проводит с пленницами нечто вроде сеансов психологической разгрузки и что преодоление первоначального дискомфорта во многом является его заслугой.

Мало того, коту удалось очаровать не только пленниц. Шэннон Форейкер наведывалась к Хонор – и Нимицу – с такой регулярностью, что Харрингтон начала опасаться за ее судьбу. Офицер Народного Флота, водивший тесное знакомство с монти, запросто мог угодить под подозрение, и Хонор даже чувствовала себя чуточку виноватой из-за того, что так и не остерегла Форейкер. Однако посещения гражданки коммандера радовали пленницу, и она оправдывалась тем, что Форейкер посещала ее с разрешения и даже по распоряжению адмирала Турвиля.

Конечно, если контр-адмирал хотел быть уверенным в том, что с пленными обращаются как следует, Форейкер была подходящей кандидатурой, однако Хонор подозревала, что у Турвиля имелись и другие мотивы. Несмотря на продвижение по службе, Форейкер не слишком изменилась с тех пор, как Харрингтон встречалась с ней на Силезии, и явно хотела отплатить за проявленное к ней на борту королевского корабля радушие. Однако если на флотах большинства держав естественная благодарность была бы встречена с пониманием, в Народной Республике дело обстояло иначе. Харрингтон подозревала, что Турвиль специально назначил Форейкер ответственной за содержание пленных, дабы ее повышенный интерес к врагам всегда можно было оправдать служебным рвением, проявленным при исполнении приказа.

Сама Форейкер, скорее всего, даже не догадывалась о хитрости своего командира, ибо при всем блестящем даровании отличалась удивительной, придававшей ей особое очарование наивностью. Отнюдь не будучи глупой или недалекой, она просто не замечала того, как пронизывает идеология все аспекты жизни Народного флота, и была напрочь лишена той инстинктивной осторожности, которая позволяла многим ее коллегам огибать окружавшие их «минные поля». При мысли о том, что может статься с Форейкер, если вышестоящие сочтут, что более не нуждаются в ее талантах, Хонор пробирало холодом. На первый взгляд было странно беспокоиться о судьбе неприятельского офицера, чья одаренность доставила немало хлопот Королевскому Флоту. Однако Хонор трудно было соглашаться с этим, в то время, как Форейкер заботилась о полноценном питании пленников, играла в шахматы с МакГинли, угощала сельдереем Нимица и даже распорядилась доставить Меткалф ее принадлежности для рисования, оставшиеся на «Принце Адриане».

Форейкер, похоже, совершенно не осознавала какую-либо опасность для себя лично, но она прекрасно понимала, что тревожит Хонор, и предпринимала в связи с этим определенные усилия. Она не только приводила других хевенитов и знакомила их с Нимицем, но и под предлогом необходимости «прогуливать зверюшку» брала кота с собой на палубы. Это позволяло команде «Графа Тилли» проникнуться очарованием Нимица и убедиться в том, что он совершенно безобиден. Хонор была благодарна ей за это, хотя и подозревала, что Турвиль насчет безобидности древесных котов иллюзий не питает. Гражданин контр-адмирал взял за обыкновение приглашать на обед ее, МакКеона и «полковника» Лафолле как трех самых высокопоставленных пленных. Леди Харрингтон, несмотря на то что обеды не лучшим образом сказывались на Лафолле, ценила эти встречи, на одной из которых гражданин контр-адмирал «случайно проговорился» о том, что разведка Народного Флота собрала на Хонор изрядное досье.

Поначалу это известие ее несколько удивило, хотя по здравом размышлении ничего удивительного в нем не было. Она и сама не раз знакомилась с досье на тех офицеров Народного Флота, которых мантикорская разведка находила заслуживающими внимания. Хонор просто не думала, что Народный Флот может точно так заинтересоваться ею. Однако хевениты, похоже, основательно изучили ее биографию, в том числе и все, относящееся к ее действиям на Грейсоне. По некоторым ремаркам Турвиля Хонор поняла, что их достоянием стали и кровавые кадры из архивов службы безопасности, включавшие историю о том, как она и Нимиц сорвали попытку покушения на семью Бенджамина Девятого. У всякого, увидевшего эту пленку, не осталось бы ни малейших сомнений в том, что древесные коты смертельно опасны. Правда, сам Турвиль держался в присутствии Нимица без опаски, но Хонор не могла быть уверена в том, что другие высокопоставленные лица после ознакомления с записью будут относиться к коту так же.

С этой точки зрения существование досье таило в себе угрозу разлуки с Нимицем: на месте хевенитов она и сама не разрешила бы никому из пленных оставить при себе «домашнего любимца», способного убивать людей. Ничего удивительного, что новая угроза усугубила ее и без того угнетенное состояние. Привыкшая самостоятельно справляться со всеми затруднениями, она пришла к мучительному осознанию того, что идеи и принципы, в норме являвшиеся опорой и внутренним стержнем личности, в определенных обстоятельствах могут обратиться против нее. Сам отданный ею приказ о сдаче в плен обратил чувство долга и ответственности перед королевой и Флотом в источник вины, а не силы. Другой причиной дискомфорта служило осознание невозможности исполнить долг командира по отношению к подчиненным. Разумеется, она старалась выступать как их представитель перед хевенитами, но отдавала себе отчет в том, что сносные условия содержания и хорошее отношение к ее людям объяснялись прежде всего порядочностью Турвиля и Форейкер. Было совершенно очевидно, что как только Турвиля сменит другой начальник, она никого и никак защитить не сможет. Но самым тяжким испытанием оборачивалась ее связь с Нимицем. То, что на протяжении более чем сорока лет было для нее важнейшей жизненной опорой, средоточием верности и любви, к которым она могла прибегнуть даже в самые тяжкие минуты, теперь обернулось страшной угрозой. Нимица могли забрать у нее – и даже убить! – по прихоти любого головореза из Бюро госбезопасности или даже простого охранника лагеря для военнопленных. Сознание полного бессилия перед этой жуткой угрозой буквально разрушало ее личность. Если ей и удавалось скрывать свое отчаяние от подчиненных, то избавиться от него было невозможно.

Ужас разъедал ее, словно ржа, отравлял, как яд. Она подозревала, что МакКеон, Лафолле и, возможно, МакГинли догадываются об этом ненавистном, обессиливающем страхе, но искренне надеялась, что остальные ни о чем не подозревают. Людям хватает своих проблем, своих страхов, своих поводов для переживаний. Она не должна обнаруживать слабость перед теми, кто имеет право ожидать от нее помощи и поддержки. Но…

Послышался мелодичный звонок, и Хонор подняла голову, радуясь тому, что кто-то прервал ее движение по все уплотняющейся спирали самоосуждения. Люк плавно открылся, и в проеме появилась Шэннон Форейкер. Хонор собралась было приветственно улыбнуться, но что-то в выражении лица пришедшей заставило ее насторожиться. Видимо, то же самое ощутили и МакГинли с Дюшен: она спиной почувствовала, что они замерли, прервав упражнения.

– Чем обязаны, гражданка коммандер? – осведомилась Хонор, уже в который раз подивившись тому, что внутренние терзания никак не отразились на спокойном звучании ее голоса.

– Гражданин адмирал Турвиль приказал засвидетельствовать вам свое почтение и сообщить, что нами получены новые приказы.

Голос Форейкер показался Хонор совершенно неестественным. Даже слова прозвучали словно чужие, как будто пришедшая читала по бумажке. Впрочем, сообразила Хонор, она ведь говорит не от своего лица, а от лица контр-адмирала Турвиля.

– С Барнетта вернулось наше курьерское судно, – продолжила она. – Депеши гражданина контр-адмирала Турвиля предназначались командующему системой гражданину адмиралу Тейсману, однако в настоящее время в системе находится член Комитета общественного спасения гражданка Рэнсом, и ее, разумеется, ознакомили с донесениями.

При упоминании имени Тейсмана, флотоводца, с которым она встречалась в бою и которого знала как отважного и честного человека, в сердце Хонор всколыхнулась надежда – растаявшая без следа, стоило ей услышать зловещее имя Корделии Рэнсом. Однако Харрингтон сумела не выдать свой страх и заставила себя спокойно посмотреть Форейкер прямо в глаза.

– Большая часть пленных из числа рядовых, старшин и младших офицеров, – продолжила та после короткой паузы, – будет препровождена в Таррагон, где находится подведомственный флоту лагерь для военнопленных. Вы лично со старшими офицерами и некоторыми из старшин останетесь на борту «Графа Тилли» и будете доставлены на Барнетт.

Гражданка коммандер снова выдержала паузу, словно ей очень не хотелось завершать сообщение. Однако избежать этого было невозможно, и она безжизненным тоном произнесла:

– Гражданка Рэнсом возложила на гражданина адмирала Турвиля личную ответственность за доставку вас на Барнетт, коммодор. Судя по всему, она хочет до определения вашей участи побеседовать с вами лично.

– Понятно.

Сопрано Хонор не дрогнуло: ей казалось, будто она видит и слышит себя со стороны. Она достаточно знала о Комитете и о самой Корделии Рэнсом, чтобы понять, какого рода «беседа» и что за «участь» ее ждут. Странно, но в этот миг она испытала чувство, похожее на облегчение: во всяком случае, с муками неопределенности и несбыточных надежд покончено.

Нимиц, спрыгнув с колен Меткалф, подбежал к ней, и она, подхватив его с палубы, прижала к себе так сильно, что впору было удивиться, что он не запищал от боли. Мир вокруг замер: несколько мгновений она ощущала лишь пушистое тело кота и видела лишь глаза Форейкер, похоже, вполне разделявшей предположение Хонор о том, что ждет ее в будущем.

И тут неожиданно она со всей отчетливостью осознала, что даже сейчас не вправе уклониться от своего долга. Долга перед королевой, которую не могла опозорить, выказав слабость. Долга перед людьми, которые, может быть, сейчас нуждались в ней больше, чем когда-либо. И наконец, долга перед самой собой, предписывавшего ей собрать остатки истощенных и подорванных сил – и встретить неизбежное, хотя бы внешне сохраняя достоинство.

– Спасибо, Шэннон. И передайте мою благодарность за информацию гражданину адмиралу Турвилю, – невозмутимо сказала дама Хонор Харрингтон и улыбнулась.

Глава 20

Хэмишу Александеру показалось, что получил удар кулаком в живот. Опустившись в кресло, он не отрывал взгляда от лица адъютанта Робардса. Воцарившаяся в его роскошной каюте на борту корабля ГКФ «Бенджамин Великий» гробовая тишина нарушалась лишь ритмичным тиканьем старинных часов. Краешком сознания Белая Гавань отметил, что эти часы подарил ему герцог Кромарти – мысль, услужливо подвернувшаяся лишь для того, чтобы хоть на миг его отвлечь. Но сейчас их тиканье звучало громом, словно сам флагманский супердредноут не мог поверить в то, что только что сказал адьютант.

– Считается пропавшей без вести? – повторил он наконец, и собственные слова прозвучали для него так, будто их произнес человек, способный обратить желаемое в истину, лишь закрыв глаза и просто этого пожелав…

– Так точно, милорд, – сказал молодой грейсонский офицер. – Здесь записано сообщение адмирала Сорбан.

Он протянул Белой Гавани планшет, который держал под мышкой с таким видом, словно хотел поскорее от него избавиться, но граф покачал головой.

– Потом, – хрипло высказал он, взглянул вниз, на свои руки, и тяжело вздохнул. – Я просмотрю сообщение потом, Натан. А сейчас изложите мне его краткое содержание.

– Милорд, сообщение адмирала Сорбан само по себе скупо на детали, – почтительно возразил Робардс.

Александер лишь нетерпеливо дернул головой. Адьютант с несчастным видом сунул планшет обратно под мышку, выпрямился, принял нечто вроде стойки «вольно» и заговорил:

– Как сообщает дама Мадлен, хевениты временно овладели системой Адлер, полностью уничтожив эскадру коммодора Иржин, а леди… – Робардс сбился, как будто его собственный доклад захватил его врасплох, откашлялся в кулак и продолжил: – Леди Харрингтон, эскортировавшая направлявшийся в систему конвой, ничего о случившемся не знала. По каким-то пока не выясненным причинам во время прибытия конвоя в систему леди Харрингтон находилась на борту летевшего в авангарде крейсера «Принц Адриан», вышедшего в обычное пространство за два часа до остального конвоя. Обнаружив неприятеля, она направила к точке перехода конвоя беспилотный аппарат с адресованным ее флаг-капитану категорическим приказом немедленно возвращаться в гипер и уводить конвой на Клермонт. Сама леди Харрингтон намеревалась вернуться на Клермонт самостоятельно. Когда «Принца Адриана» видели в последний раз, он находился довольно далеко от единственного неприятельского крейсера, способного навязать ему лишь краткий бой. Но…

Робардс умолк, понурился и встретился с адмиралом взглядом.

– Это все, что нам известно, милорд, – тихо сказал он. – По сообщению курьера с Клермонта, «Принц Адриан» не прибыл в назначенное время, и по истечении пятидесяти часов адмирал Сорбан распорядилась числить его пропавшим без вести…

– Понятно, Натан. – Белая Гавань уставился в столешницу и тяжело вздохнул. – Спасибо. Оставьте сообщение Мадлен у меня, попозже я его просмотрю.

– Есть, милорд.

Адъютант положил планшет на уголок письменного стола и удалился. Люк затворился за его спиной, и каюту вновь затопила гнетущая, нарушаемая надоедливым тиканьем часов тишина.

Граф сидел неподвижно, размышляя о том, сколько кораблей, числившихся пропавшими без вести, в конечном итоге благополучно возвращались на базы. Должно быть, немало. Но сейчас он не мог припомнить ни одного названия и почему-то был уверен, что «Принц Адриан» не из их числа.

Но как же это могло случиться? – недоумевал адмирал. И она, и МакКеон слишком опытны и умелы, чтобы дать одолеть себя одному вражескому кораблю. Что же, во имя Всевышнего, произошло?

Спрашивая себя об этом, Белая Гавань уже знал ответ: хевениты пустили в ход те самые ракетные подвески, относительно которых предупреждала его Хонор. И приданы они были не тому, обнаруженному кораблю: буксируемые платформы снизили бы его ускорение, что было бы сразу замечено таким офицером, как леди Харрингтон.

Граф встал и, сложив руки за спиной, стал мерить каюту шагами, пытаясь мысленно восстановить картину случившегося.

Видимо, корабль, оснащенный подвесками, находился в засаде и до последнего момента никак себя не обнаруживал. Шансы нарваться на такую засаду невелики, но, с другой стороны, застраховаться от нее практически невозможно.

Да, скорее всего так оно и было. Корабль, имевший на буксире смертоносные подвески, стал набирать скорость и выдал себя лишь тогда, когда у Хонор уже не было возможности избежать столкновения. Представив себе само это столкновение – хищную стаю самонаводящихся ракет, ядерные взрывы, трансформирующиеся в убийственную энергию рентгеновских лучей, и кровавую бойню, свидетелем каковой ему не раз доводилось быть, – Александер в ужасе закрыл глаза.

Он представил себе ее в том момент, когда она осознала происходящее и поняла, что избежать катастрофы уже невозможно, резко повернулся лицом к украшавшему кабинет портрету Бенджамина Четвертого, и лицо его исказилась от боли. Пропала без вести! Вновь и вновь повторяя эту звучавшую для него издевательски формулировку, он стиснул за спиной кулаки. Из всего, что удалось узнать, следовало одно: если Хонор и жива, то она в плену. Ни на что иное надеяться не приходилось.

Графу вновь вспомнился разговор с гранд-адмиралом Мэтьюсом и возникшие у него тогда чувства. Он так и не разобрался в них, отложив на потом, и вот… Все шло к тому, что ответов на появившиеся тогда вопросы ему не получить уже никогда.

Так же, как никогда не избавиться от чувства вины за случившееся. Ведь Хонор отправилась на Адлер лишь потому, что слишком рано вернулась к своим обязанностям, что, так или иначе, стало следствием разговора, состоявшегося между ними в библиотеке.

Граф не мог бы сказать, сколько времени простоял он в угрюмом молчании, невидящими глазами глядя на портрет давно умершего Протектора, чье имя носит его флагманский корабль, однако в конце концов глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. Рано считать ее погибшей, попытался убедить себя Александер. Она не раз демонстрировала способность выходить целой и невредимой из самых опасных ситуаций, а ведь если корабль и гибнет, хоть кто-то из экипажа, как правило, спасается. До тех пор, пока ее смерть не подтверждена официально, Хонор останется для него живой.

Отвернувшись от портрета, адмирал вернулся за стол, протянул было руку к оставленному Робардсом планшету, но тут же отдернул. «Потом», – снова решил он, и занялся текущими делами. Раньше Александер и представить себе не мог, что погружение в повседневную бюрократическую рутину может оказаться желанным, но сейчас он стремился найти забвение в делах со рвением человека, спасающегося от демонов.

* * *

Темно-зеленый мундир Томаса Тейсмана был наброшен на спинку кресла, внушительного размера ножищи водружены на кофейный столик, ворот рубахи расстегнут, а угрюмый взгляд устремлен в дно стакана. Цены на виски со Старой Земли были слишком высоки даже для гражданина адмирала, и Тейсман выпивал нечасто. Не будучи завзятым выпивохой, он не имел собственных запасов спиртного, однако его интендант раздобыл по приемлемой цене виски – с земной этикеткой, но местного, барнеттского розлива. Тейсман не был знатоком крепких напитков, однако даже он, лишь пригубив обжигающее пойло, мигом распознал грубую подделку. Это не помешало ему осушить бокал и наполнить его снова: янтарная жидкость, не отличаясь тонким букетом, оказывала желаемое дурманящее воздействие. Гражданин адмирал пил, мысленно проклиная злую судьбу.

К моменту прибытия курьера от Турвиля Корделия Рэнсом находилась в системе Барнетта уже десять дней, и адмирал даже позволил себе надеяться, что она в конце концов уберется отсюда, не успев так уж сильно навредить. Ее операторы шныряли по всем отсекам, суя носы и камеры куда попало, путаясь под ногами не только у офицеров, но и у рядовых и внося в жизнь базы полнейшую сумятицу. Сотрудники разведки сбивались с ног, стараясь обеспечить сохранение военной тайны.

Как, наверное, славно жилось флотоводцам до изобретения парусов Варшавской, сделавших возможным межзвездное сообщение. Теперь курьеры, пусть им приходилось находиться в пути недели, а то и месяцы, к сожалению, рано или поздно достигали пункта назначения. Крупнейшие информационные агентства, такие как Объединенные Галактические Новости, Беовульф-Рейтер и Межзвездная Служба Новостей – штаб-квартиры всех трех находились на планетах Солнечной Лиги, – тоже изрядно портили военным кровь, однако бдительность служб безопасности позволяла сводить причиняемый ими вред к минимуму. Правда, корреспонденты пытались обойти все препоны, требуя обеспечения «свободы слова» и проявляя исключительное нахальство. Похоже, эти проходимцы считали, будто журналистские удостоверения делают их богами: морпехам из охраны базы «ДюКвесин» удалось сцапать двоих, одного с ОГН, а другого с МСН при попытке проникнуть на снабженческий катер с явным намерением попасть на борт супердредноута и взять интервью у кого-нибудь из команды. Однако куда большие опасения внушали Тейсману не чужаки, от которых, худо-бедно, отделаться было можно, а собственные пропагандисты. Эти, по своему полнейшему невежеству, ради идиотской агитки могли разболтать сведения, никоим образом не подлежащие огласке, а поскольку разведка монти отслеживала эфир Народной Республики так же старательно, как разведка хевенитов – эфир Звездного Королевства, утечка информации могла иметь самые тяжкие последствия.

Вездесущие сотрудники Рэнсом раздражали его, как заноза в заднице, но постоянные встречи с Корделией позволяли надеяться, что, возможно, он не намечен на роль козла отпущения, который потребуется Комитету после неизбежного падения системы Барнетта. Конечно, до полной уверенности было далеко, очень далеко – Корделия славилась своим коварством, – однако она провела с ним слишком много времени и записала слишком много сюжетов, чтобы после этого пустить его в расход, да и сочиненные ее сценаристами тексты поддерживали эту надежду. По его мнению, они были слишком примитивны и прямолинейны, однако гражданин Томас Тейсман представал в них героем. Маловероятно, чтобы Комитет информации затратил столько усилий и личного времени самого секретаря на прославление человека, от которого предстояло избавиться. В конце концов, разве гражданка секретарь Комитета по открытой информации не объявила его публично защитником Республики? Хотя возможность мельтешить на экранах отнюдь не вдохновляла адмирала, уплатить такую цену за выживание он был готов. Но даже если появление Рэнсом не угрожало жизни, оно в силу неприятной случайности обещало оставить еще одно пятно на его совести. Ибо, не нагрянь Рэнсом на Барнетт, чтобы отснять материал о героизме Тейсмана, она никогда не увидела бы донесения Турвиля.

Невнятно выругавшись, адмирал сделал еще один изрядный глоток обжигающего спиртного, но облегчения не почувствовал и с тяжелым вздохом откинулся в кресле.

Он понятия не имел о том, как ухитрился Турвиль добиться согласия на это своего комиссара, однако, как следовало из донесения, гражданин контр-адмирал намеревался препроводить всех захваченных им пленных в находившийся в ведении флота лагерь для военнопленных на Таррагоне. Разумеется, это заведение отнюдь не являлось санаторием, однако в отличие от БГБ военные были заинтересованы в пристойном обращении с пленными. Более того, Комиссия Солнечной Лиги контролировавшая выполнение воюющими сторонами Денебских соглашений, имела на Таррагоне представительство и вела учет всех прибывающих туда военнопленных. Иными словами, Звездное Королевство получило бы информацию о судьбе «Принца Адриана» в считанные недели… а Хонор Харрингтон оказалась бы в относительной безопасности. Конечно, ГБ могла вытребовать любого из пленных в свое распоряжение, но до сих пор такое почти не практиковалось. Во всяком случае, Тейсман и Турвиль могли надеяться, что БГБ не станет изменять сложившуюся практику ради леди Харрингтон. Что бы ни пришло в головы костоломам, стань местонахождение Хонор Харрингтон известным, само ее громкое имя стало бы для нее дополнительной защитой. Только полный идиот мог позволить себе дурное обращение со столь видной персоной в условиях полной гласности: поступить так означало предоставить Альянсу дополнительные пропагандистские возможности.

Но присутствие Рэнсом нарушило все планы Турвиля, а от отданных ею приказов Тейсмана пробрало холодом. Пугало даже не то, что она приказала доставить старших офицеров и некоторых старшин на Барнетт, а дополнительное указание, строжайше предписывавшее не сообщать никому, в том числе и инспекторам Лиги, о самом факте пленения леди Харрингтон. Для каждого гражданина Народной Республики подобный приказ звучал зловеще.

Министерство внутренней безопасности и полиция чистоты помыслов прежнего режима тоже имели пугающую репутацию: карательные органы не склонны отягощать себя судебными процедурами, и люди шепотом пересказывали друг другу истории о таинственных бесследных исчезновениях. Но БГБ оказалась несравненно страшнее. Теперь уже не было нужды шептаться, ибо служба Сен-Жюста открыто оповещала граждан о самых суровых репрессиях. Судебные процессы более не воспринимались как досадная помеха: они превратились в средство пропаганды и узаконивания жестоких расправ. Первый этап оставался неизменным: человек исчезал и мог появиться вновь, если БГБ находила желательным организацию показательного судилища. В противном случае о нем уже никто, никогда и ничего не слышал.

Правда, Тейсману трудно было поверить, что Рэнсом решится проделать такое с Харрингтон: не могла же она не понимать, какие неприятности сулит подобный поступок.

Он твердил себе это снова и снова, но, увы, уверенности отнюдь не испытывал. Ему ли было не знать, сколько глупостей совершено во имя революции и «народной войны». Реки крови были пролиты безо всякого смысла лишь потому, что палачи дорвались до своих жертв. И Тейсман очень не хотел, чтобы нечто подобное случилось с Хонор Харрингтон.

Отпив еще один, на сей раз маленький глоток, он закрыл глаза и прижал прохладное стекло бокала к разгоряченному лбу. Алкоголь вызвал в его мозгу круговерть опасных мыслей, таких, какие он, будучи трезвым, непременно выбросил бы из головы.

Тейсман уважал Хонор. Более того, он и многие его люди были обязаны ей жизнями, ибо она приняла их капитуляцию, имея полную возможность покончить с врагами, распылив их на молекулы. И после того случая она не раз выказывала подлинно благородное отношение к противнику. Уорнер Кэслет был освобожден и отпущен на родину, ибо Хонор сочла, что Звездное Королевство в долгу перед ним и его командой. Гражданин капитан Стефан Хольц и сорок шесть его подчиненных остались в живых лишь потому, что она послала катера и эвакуировала их с безнадежно разрушенного крейсера «Ахмед», не будучи при этом уверенной, что получившие тяжкие повреждения системы жизнеобеспечения ее собственного корабля позволят выжить ей самой и ее команде. А потом именно она организовала репатриацию спасенных вместе с экипажем Кэслета.

Народный Флот имел перед ней долг чести, а Томас Тейсман вдобавок еще и личный долг. Хонор Харрингтон имела право ожидать от властей Республики достойного, уважительного отношения и к себе, и к своим людям. А мысль о…

Прозвенел звонок. Пробурчав: «Что угодно?», Тейсман поставил бокал на подлокотник кресла.

– Я хотела бы поговорить с вами, гражданин адмирал, – послышался голос Корделии Рэнсом.

Томас напряженно выпрямился. Время остановилось, следующее мгновение длилось вечность, и, пребывая в этом кристалле неопределенности, Тейсман поносил себя за непозволительную глупость. Как он мог расслабиться и напиться, зная, что эта особа находится с ним в одной звездной системе?

Однако в тот же миг чувство самосохранения заставило его встряхнуться и вернуться к действительности. Чтобы выкрутиться, следовало не предаваться самобичеванию, а действовать, причем без промедления.

– Одну минуточку, гражданка секретарь, – сказал он, встав.

В то время как ноги его нашаривали ботинки, а одна рука застегивала ворот, вторая потянулась к находившемуся поблизости от бутылки виски ингалятору. Тейсман не слишком жаловал алкоголь, а эту гадость любил еще меньше, но по опыту знал, что если уж доведется перебрать, ингалятор желательно иметь в пределах досягаемости. Вспомнив недобрым словом давнюю, случившуюся еще на третьем курсе Академии пьянку, после которой ему впервые довелось прибегнуть к этому средству, он поднес приборчик ко рту и нажал кнопку.

Адмирал знал, чем это обернется, однако приступ сильного кашля все равно застал его врасплох, заставив согнуться пополам. В первое мгновение он почувствовал себя умирающим, а во второе пожалел, что не умер на самом деле. Но, так или иначе, эта проклятущая штуковина произвела желаемое действие: желудок Тейсмана возмутился, а голова прояснилась, и каюта перестала выплясывать вокруг него польку.

Снова встряхнувшись, он сунул ингалятор в брючный карман и потянулся было к брошенному на спинку соседнего кресла мундиру, однако передумал. В конце концов, это Рэнсом явилась в его личные покои, причем без предупреждения. В данных обстоятельствах Тейсман не собирался приветствовать ее при полном параде, словно кролик, стремящийся предстать перед удавом в лучшем виде.

Перевесив мундир с кресла на вешалку, он перевел дух и нажал кнопку.

Дверь плавно отворилась, и вошла Корделия Рэнсом, сопровождаемая, как всегда, двумя громилами-телохранителями. Приглядевшись, адмирал сообразил, что в прошлый раз с ней приходила другая пара, однако это не имело значения. Создавалось впечатление, будто охранников для нее разводят с помощью клонирования.

– Добрый вечер, гражданка секретарь, – сказал он. – Я не ждал гостей.

– Я вижу, – откликнулась она, склонив голову набок, и бросила понимающий взгляд на бокал и бутылку. – Прошу прощения за то, что заявилась без предупреждения и прервала ваш отдых. Однако у меня возникло несколько вопросов, которые мне хотелось бы обсудить с вами. С глазу на глаз.

– Вот как? – вежливо уточнил Тейсман.

В результате действия ингалятора у него раскалывалась голова, но боль странным образом проясняла мысли. Он покосился на подпиравших стенки горилл. Корделия проигнорировала его намек: видимо, их она воспринимала лишь как предмет обстановки. И тут, возможно как раз благодаря помянутому прояснению, он сообразил, что они, в сущности, не являлись и телохранителями. На военной базе Республики члену Комитета никого опасаться не приходилась, и Рэнсом таскала их за собой как символ значимости своей персоны, своего рода тотем, приличествующий особе вождя.

– Именно так, – ответила она, не подозревая о круговерти его мыслей.

Тейсман, посторонившись, предложил ей кресло.

– Я тут позволил себе расслабиться, – сказал адмирал, указывая на бутылку, – не желаете ли выпить?

– Нет, спасибо. Но вас прошу не стесняться: глоток виски беседе не помеха.

– Благодарю, чуть попозже я непременно выпью, – отозвался он, дождался, пока она усядется, сел напротив и, когда оба громилы заняли места позади нее, учтиво осведомился: – Итак, чем могу быть полезен?

– Мне хотелось бы обсудить действия гражданина контр-адмирала Турвиля, – ответила она таким тоном и с таким взглядом, что Тейсман ощутил легкий укол тревоги.

– В каком смысле, мэм? – спросил Тейсман, ухитрившись не выказать настороженности или недовольства, хотя его вдобавок ко всему отчаянно мутило.

– Мне не нравится его явное стремление оставить пленных в ведении флота.

– Не уверен, что верно понял ход ваших рассуждений, гражданка секретарь, – сказал Тейсман, силясь сохранить спокойствие. – Он доложил о захвате в плен группы неприятельских военных и обратился к командованию с просьбой о разрешении переправить их на Таррагон. И что?

– Не стоит со мной хитрить, гражданин адмирал, – отозвалась Рэнсом с холодной улыбкой. – Желание оградить своих подчиненных от неприятностей – вполне похвальное качество для командира, однако вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Эту Харрингтон едва ли можно считать обычной военнопленной, и вам с Турвилем обоим это прекрасно известно. Ее пленение есть факт первостепенного политического значения, а стало быть, и решение о месте ее содержания есть вопрос не военный, а политический.

– Но гражданка секретарь, – попытался возразить Тейсман, – Денебские соглашения…

– Плевать мне на Денебские соглашения! – оборвала Рэнсом, подавшись вперед и буравя его сердитым взглядом. – Эти соглашения были подписаны Законодателями, а не подлинными представителями народа, и народ не обязан соблюдать обязательства продажного плутократического режима, особенно в разгар смертельного противостояния! Идет война мировоззрений, в которой нет и не может быть места компромиссам! Мне непонятно, почему военные никак не могут сообразить, что мы воюем не против «достойных противников» или «воинов», а против классовых врагов. Единственным результатом нашей революционной борьбы должно стать полное уничтожение враждебных режимов: в противном случае враг сокрушит нас и восстановит господство эксплуататоров. Единственное – единственное! – что имеет значение для нас, это победа, и лишь те, кто осознает данный факт, имеют право вести народ за собой. Так вот, Комитет общественного спасения данный факт осознает в полной мере: мы намерены использовать для достижения победы все доступные средства и не станем упускать возможность причинить врагу ущерб из-за бесполезного клочка бумаги, который мы никогда не подписывали.

Она говорила так искренне, с таким пылом, что Тейсман усомнился, подействовал ли на него ингалятор. Разумеется, все сказанное находилось в русле официальной пропаганды, но ведь не могла женщина, облеченная огромной ответственностью и властью, занимающая высокое положение, действительно верить в подобную чушь!

– В теории со всем этим трудно не согласиться, гражданка секретарь, – осторожно произнес он, – но мне кажется, здесь следует принимать во внимание некоторые практические аспекты, относящиеся скорее к тактике, нежели к фундаментальным принципам.

Рэнсом поджала губы, но перебивать не стала, и он, потерев рукой пульсирующий висок, продолжил:

– Говоря более конкретно, мэм, мне думается, что многие рядовые и старшины флота монти искренне верят в то, что воюют за правое дело, и считают Денебские соглашения важной частью защищаемой ими системы ценностей. Если мы нарушим…

– Вздор! – вмешалась Рэнсом. – То есть, конечно, многие из служивших во вражеском флоте до войны профессионалов и впрямь верили в этот бред. В конце концов, что с них взять: они оболваненные пропагандой наемники, которым достало глупости или жадности добровольно, за деньги, пойти на службу к империалистам-эксплуататорам! Но с началом войны их флот, так же как и наш, встал перед необходимостью набирать личный состав среди самых широких слоев народа, а простой народ не поддастся на измышления аристократов. Они поймут, что их посылают против братьев по классу и приносят в жертву ради защиты интересов презренной олигархической клики, – а поняв, обрушатся на своих правителей и низвергнут их точно так же, как мы низвергли наших!

Тейсман вздрогнул, пораженный совершенно нежданным открытием: Корделия Рэнсом и впрямь верила собственным пропагандистским бредням!

Мысленно вздохнув, Тейсман попытался осознать этот факт, но он просто не укладывался в его сознании. Нет, такое просто невозможно! Рэнсом вовсе не глупа, она мастерски умеет играть на инстинктах толпы и всегда не просто улавливает, откуда дует ветер, но и ухитряется предугадывать его направление. Подобная проницательность едва ли совместима с тупым безоглядным фанатизмом.

Но эта особа так долго и так умело угадывала умонастроения толпы, что теперь, пожалуй, уже не угадывает ее мнение, а навязывает ей свое. При этой мысли желудок Тейсмана скрутило узлом: его сознание не могло совместить циничного манипулятора общественным мнение и пламенную пропагандистку, искренне убежденную в абсолютной ценности провозглашаемых ею идей. Женщина, таскавшая повсюду за собой пару горилл с единственной целью подчеркнуть свою значимость, женщина, чье ведомство специализировалось на промывании мозгов населения с помощью самой низкопробной лжи, годилась на роль преданного борца за народное счастье еще меньше, чем Томас Тейсман. Нельзя лгать так долго и так успешно, не понимая, что ты лжешь!

Или все-таки можно? Страшно подумать, но не могла ли она после стольких лет обладания неограниченной властью и неограниченными возможностями искажать истину, преподнося все и вся лишь в угодном ей свете, просто разучиться отличать правду от собственного вымысла. Тейсман знал офицеров из влиятельных семей Законодателей, павших жертвой того же явления. Эти люди прекрасно знали, что посылаемые ими наверх донесения имеют лишь косвенное отношение к действительности, но поскольку в силу их принадлежности к правящей касте никто не осмеливался подвергнуть эти доклады сомнению, привыкли, и в какой-то мере стали считать, что сказанное ими становится истиной. По той простой причине, что это изрекли они.

Кто во всей Народной Республике мог указать Корделии Рэнсом на ее ошибки? Говорить с ней на равных могли лишь Роб Пьер и Оскар Сен-Жюст, всеми же прочими каждое слово, освященное авторитетом Комитета по открытой информации, должно было восприниматься как божественное откровение!

Тейсман с ужасом понял, что дела в Республике обстоят еще хуже, чем он думал до последнего времени. По меньшей мере одна особа из высшего руководства державы, особа, облеченная властью принимать решения, от которых зависели жизнь или смерть Республики, принимала их на основе видения действительности, искаженного ее же собственным вымыслом!

– Мне трудно поручиться за каждого офицера, гражданка секретарь, – сказал адмирал после паузы, показавшейся ему затянувшейся до опасного предела, – но сам я никогда не сомневался в том, что деятельность военных должна быть подконтрольна политическому руководству.

Он говорил, тщательно подбирая слова, ибо прекрасно понимал, что никогда в жизни не подвергался большей опасности. Однако адмирал считал себя обязанным попытаться хоть в какой-то мере вернуть Рэнсом на стезю разума. Поскольку, похоже, больше было некому.

Голова его трещала, ладони взмокли от пота, но страх парадоксальным образом придавал мыслям и словам особую четкость.

– Что же до моей обеспокоенности, касающейся Денебских соглашений, то она связана отчасти с проблемой инспекторов Лиги, а отчасти, прошу прощения, с фактически полученными мною косвенными указаниями политического характера.

– Что еще за «косвенные политические указания»? – с подозрением спросила Рэнсом.

– Комитет по открытой информации всегда подчеркивал, что Народная Республика обращается с пленными «должным образом». Хотя это понятие никогда не конкретизировалось, представители всех звездных наций, включая инспекторов Лиги, всегда трактовали его в духе Денебских соглашений. Я понимаю, что во всякой войне, а тем более в войне мировоззрений дезинформация противника играет немаловажную роль, однако никаких инструкций от руководства, касающихся необходимости вводить противника и наблюдателей в заблуждение по данному вопросу, я не получал – соответственно, считал необходимым действовать в соответствии с Соглашениями и ориентировал на это своих подчиненных. По моему мнению, воинский начальник просто не имеет права занять другую позицию, не получив на то прямых указаний от представителей Комитета…