Никто не спасен

– Я должна вас предупредить, – сказала гражданка Валлимир, останавливаясь у входной двери, – это может вызвать довольно… сильное впечатление.

На ней были строгое черное платье и испачканный передник. В этой женщине трудно было узнать ту хлопотливую хозяйку, у которой Савин как-то обедала в Вальбеке. Но кому удалось пройти через Великую Перемену, оставшись прежним?

– Поверьте, это производило достаточно сильное впечатление, еще когда тут жили… мои родители…

Савин осеклась, переступив порог. Шутки больше не казались уместными.

Прихожая была полна детей. Они стояли вдоль стен с обеих сторон двумя плотными рядами. Оборванные, покрытые грязью и струпьями. Между ними было пять или шесть изможденных кормилиц, выглядевших едва ли лучше. Мать Савин настаивала, чтобы здесь каждый день ставили свежий букет цветов. Теперь здесь цветов не было. Канделябр, видимо, украли; в воздухе пахло затхлостью. Савин изобразила на лице вымученную улыбку и кивнула, приветствуя всех разом. Зури за ее плечом резко втянула в себя воздух – для нее это было такой же тревожной реакцией, как вопль ужаса у кого-нибудь другого.

– Дети, это гражданка Брок! Она владелица этого дома. Именно благодаря ее щедрости у вас есть еда и кров…

– Хватит, – перебила Савин. – Нет, в самом деле…

Она вдруг поняла, что странный ковер из тряпок, на котором стояли дети, состоял из их одеял, разложенных вдоль стен справа и слева, так что посередине оставалась лишь узкая полоска исцарапанного пола в качестве прохода.

– Они что, здесь спят? – пробормотала она, отшатываясь от девочки, которая смотрела на нее огромными черными глазами, очевидно, не в силах оторваться. Ее немигающий взгляд был похож на птичий.

– Нам не хватает места.

Гражданка Валлимир толкнула дверь в комнату, где Савин когда-то выпивала вместе с матерью, смеялась вместе с матерью, испытывала тошнотворный ужас, когда мать рассказала ей свой секрет. Теперь большинство окон были заколочены, так что ее глаза не сразу привыкли к сумраку.

Почему-то ей представлялись аккуратные шеренги симпатичных, чисто вымытых, благодарных сирот. Спасенных сирот… Вид детей в прихожей шокировал ее – но теперь она поняла, что те выглядели еще вполне прилично.

Дети, набившиеся в эту лишенную мебели комнату, выглядели так, словно принадлежали к другому виду. Скрюченные, чахлые, искалеченные, странные. Полосы пыльного света высвечивали отвратительные подробности: огромный букет струпьев на впалой грудной клетке, сгорбленную фигуру, без конца раскачивающуюся взад и вперед… Раскрытые рты, капающие слюной… Мухи, вьющиеся вокруг слезящихся глаз… Некоторые лежали неподвижно, бесчувственно. Другие съежились, скаля почерневшие зубы. Они были тощими, как дворовые коты, безумными, словно бешеные псы. У одной девочки в волосах засохла рвота. У одного мальчика все лицо было покрыто язвами. Еще один глазел на отслаивающиеся обои, без устали шлепая себя ладонью по наполовину облысевшей голове, снова и снова. Они производили странные звуки – слов не было, только какое-то бульканье, сипение, рычание… Словно брошенный хозяевами зверинец, в котором все звери сошли с ума.

Когда Савин поглядела на ряды этих голодных лиц, у нее не родилось сентиментального желания обнять их и начать гладить по головкам. У нее родилось желание поддаться панике и ринуться прочь, расшвыривая детей с дороги. Она и с собственными-то двумя младенцами едва справлялась – но как можно было удовлетворить нужду такого масштаба, какая ощущалась хотя бы в этой комнате, не говоря обо всем доме?

– Во имя Судеб… – прошептала она, невольно прикрывая рукой лицо, чтобы защититься от всепроникающего зловония.

– К этому потом привыкаешь и не обращаешь внимания, – утешила ее гражданка Валлимир. – Мы стараемся, как можем, моем их, боремся с болезнями и вшами. Но у нас слишком мало людей, мыла нигде не достать, и не хватает угля, чтобы греть воду. Младших мы держим тут, внизу, а старших наверху.

Она посмотрела на выходившую в прихожую роскошную лестницу (ту самую, с которой Савин некогда спархивала, паря на головокружительных высотах светской жизни) взглядом генерала, изучающего нейтральную полосу.

– Старшие более… недоброжелательны. Они организуют банды, нападают друг на друга. По ночам… одним словом, по ночам тут нужно быть осторожным.

– И сколько их у вас тут? – прошептала Савин, оглядывая бывшую гостиную своей матери. Ей вспомнилась фабрика в Вальбеке, где дети некогда трудились ради ее выгоды.

– Честно говоря… я даже не могу сказать. Вначале мы пытались вести учет. Записывали, когда это было возможно, имена, места рождения, возраст… Но когда мы поняли, что происходит в городе… – Она беспомощно вздохнула. – Городские беспризорники сбиваются в группы, ищут теплые местечки и забиваются туда. И там им грозит ужасная опасность. На них охотятся, загоняют их, как овец. Потом продают и покупают. Отдают в рабство на фабрики… или… в рабство еще худшего толка. И вот они начали приходить сюда. Вскоре тут каждое утро под воротами толпилось по нескольку десятков. У нас не было сил их пересчитывать, главное было их впустить, обогреть, накормить… А потом…

Она развела руками и бессильно их уронила, красноречиво передавая огромность задачи.

Савин ощутила на своем плече утешающее прикосновение Зури:

– Вы сделали доброе дело. Настолько, насколько смогли. Не забывайте об этом.

Для Савин в этот момент было трудно представить, что она сделала что-либо, помимо того, что собрала самые ужасные страдания в одном месте. Она заставила себя убрать руку от лица, подавить панику и попытаться думать об этом, как о любой другой проблеме. Она ожидала встретиться здесь с проблемами образования, воспитания, предоставления профессиональных навыков. Однако стоило ей сделать несколько шагов за порог, как стало ясно, что тут никто не смотрит дальше того, чтобы выжить.

– Вам нужны деньги на еду, топливо, одежду. – Последнее, что она имела, Савин отдала Лео, чтобы подкупить Народную Армию. – Если мне придется идти в правительство… – (предполагая, что в стране еще осталось что-то, достойное этого наименования), – или искать какого-нибудь богатого благотворителя… – (хотя те, у кого были деньги, не подавали виду, пряча их на черный день), – мне необходимо хотя бы примерно знать, о каком количестве детей идет речь.

– Я попытаюсь посчитать. – Зури вытащила из-за уха карандаш и принялась деловито обходить комнату, помахивая им в направлении каждого ребенка.

Каждый такой взмах означал целую жизнь, которую требовалось восстановить, вырастить заново с нуля. Даже пересчитать их было нелегкой задачей. В комнате имелось нечто вроде шатких трехъярусных кроватей, но одеялами были также застланы все доступные участки пола, все углы и закоулки.

– С каждым днем все хуже, – жаловалась гражданка Валлимир, в то время как Зури выскользнула из комнаты, чтобы продолжить свои подсчеты. Савин стало не по себе от мысли, что и весь остальной дом, от погребов до чердака, должно быть, представляет собой нечто подобное. – Тут и сироты, тут и брошенные дети, и те, кто добрался в город из деревни, где вообще все безнадежно. Они рассказывают такие вещи… ни одному ребенку лучше бы даже не слышать ничего подобного, не говоря уж о том, чтобы встречаться с этим самому.

Она понизила голос до шепота, стреляя глазами во все стороны, словно боясь, что ее могут подслушать:

– А еще эти казни… для детей тех, кого скинули с Цепной башни, ведь вообще не предусмотрено никакого содержания…

Из прихожей послышался грохот, и Савин резко повернулась. Новый удар, треск древесины, громкие голоса.

– Это еще что такое? – спросила гражданка Валлимир.

Савин закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она уже знала, что это.

…Сжигатели в заляпанных красной краской доспехах вломились через разбитую входную дверь, отбрасывая с дороги детей. По всему дому слышались перепуганные вопли и визг. Они уже топали вверх по лестнице, безнадежно запутываясь пиками в перилах. Они были повсюду.

Итак, похоже на то, что Судья наконец обнаружила настоящий заговор, который можно будет раскрыть перед Народным Судом. Видимо, поймали Тойфель, или Орсо проболтался, или у Лео ничего не получилось. Думая о том, что все потеряно, Савин одновременно думала о том, что пики – самое идиотское оружие, какое только можно придумать для закрытых помещений, и при этой мысли ее обуревало желание расхохотаться, несмотря на выступающие на глазах слезы.

Гражданка Валлимир выпрямилась во весь рост:

– Что это значит, позвольте…

– Все в порядке, – сказала Савин, отодвигая ее в сторону. Она была благодарна ей за поддержку, но от этого не могло быть ровным счетом никакой пользы. – Полагаю, они пришли за мной.

– Прямо в точку, – проговорил жилистый сжигатель с красным отпечатком ладони на нагруднике и широкой улыбкой на лице. Улыбкой вежливого торговца, доставляющего долгожданный товар. – Меня зовут Сарлби.

– Я помню. Мы встречались на баррикадах в Вальбеке.

Он издал недоверчивый смешок.

– Ба! Это же та девчонка, что жила у Броков! Никогда б не поверил. Эй, Бык, слышь-ка, это…

– Я знаю, кто она.

Броуд вступил в комнату, скрипнув половицей. Он отрастил клочковатую бородку, и уголки его рта были словно бы покрыты какой-то коркой. Савин вспомнила, как он впервые появился в этом доме, вместе с Лидди и Май – съежившиеся, благоговейно глядящие вокруг… Теперь он стоял, гордо выпрямившись, его переносицу перерезали морщины от не сходящей с лица гневной гримасы, а та угроза, которую он прежде пытался спрятать – та, которую она сама пробудила, чтобы использовать против своих бастующих рабочих, – теперь была яростно выставлена напоказ. Дети, выглядывавшие из дверного проема, забились в углы. Савин и самой хотелось забиться куда-нибудь подальше.

Сарлби вытащил грязный, плохо отпечатанный документ.

– Гражданка Брок, вы были разоблачены – надо сказать, чертовски впечатляюще, – и вызываетесь в Дом Чистоты для пребывания в ожидании суда.

– Разоблачена? И кто же меня разоблачил? – спросила Савин, хотя это едва ли имело значение.

– Какая-то из знатных… Классные сиськи. Не запомнил имени…

– Хайген, – буркнул Броуд.

Селеста. Значит, не Тойфель. И не Орсо. Неужели ее просто затянуло в обыденную, беспощадную мясорубку Народного Суда? Что за горькая шутка выйдет, если причиной ее падения окажется не широкомасштабный заговор против Великой Перемены, а какая-то старая свара с завистливой соперницей!

Савин сглотнула, лихорадочно соображая. Значит, Лео, возможно, еще на свободе! Возможно, их планы еще в движении.

– Гражданка Валлимир, – вполголоса сказала она, – я буду очень благодарна, если вы сможете передать весточку моему мужу…

– О, Молодой Лев прекрасно обо всем знает, – перебил Сарлби, вытаскивая связку тяжелых цепей с наручниками, отполированными изнутри от многократного использования. – Как я понял, они заключили сделку с Судьей. Бык, ты же был там, верно? Как он там сказал?

Глазные стекла Броуда блеснули.

– «Пусть ее судит народ».

Савин могла только стоять и смотреть, как Сарлби защелкивает наручники на ее ослабевших запястьях. Мгновенно вспыхнувшая надежда так же быстро и угасла. Неужели ее собственный муж обратился против нее? Или он сделал то, что было необходимо, чтобы получить контроль над Народной Армией? В последнее время она его почти не узнавала. Не представляла, что он способен сделать в следующий момент.

– Не беспокойтесь, – сказал Сарлби, утешающе похлопав ее по плечу. – Вам не придется долго ждать. Вас передвинули в самое начало очереди. Видать, друзья на высоких местах, а?

Или враги… Вес кандалов, их холодное прикосновение почему-то заставляли Савин задыхаться. Она подумала о том, сколько других людей были закованы в эти же самые наручники. И о том, жив ли хоть кто-нибудь из них. В конце концов, каковы бы ни были причины твоего осуждения в Народном Суде, на приговор это влияло не сильно. Падение с башни оставалось все тем же падением с башни.

– Гражданка Валлимир, – с трудом выговорила она, – могу ли я просить вас об одолжении? Принесите мне в Дом Чистоты моих детей. Они в опасности, вы понимаете? Они должны быть вместе со мной.

При мысле о детях, беспомощно лежащих в своих кроватках с одной лишь нянькой, ее голос едва не сорвался.

– Сомневаюсь, что из этого что-то выйдет, – заметил Сарлби, встряхивая ее наручники, чтобы удостовериться, что они защелкнулись как надо.

– Она хочет своих детей. – Броуд снял глазные стекла, подышал на них и начал протирать обшлагом рубашки. Его глаза повернулись к Савин, налитые кровью, окаймленные красным. Казалось, он ее почти не узнавал. – Пусть ей принесут ее детей.

Сверху послышался грохот, и сжигатели поволокли кого-то вниз по лестнице.

– Взяли! – торжествующе крикнул один.

Охваченная ужасом, Савин вдруг поняла, что их пленницей была Зури. Запястья и лодыжки горничной были закованы в толстенные черные кандалы, звенья цепей были в палец толщиной. Она едва могла двигаться из-за их тяжести.

– Во имя всего святого! – воскликнула Савин. – Неужели эти цепи так уж необходимы?

– Лучше не рисковать, – отозвался Сарлби, когда сжигатели грубо поставили Зури на ноги у подножия лестницы. – Как знать, может, она из едоков.

Та быстро взглянула на Савин сквозь черную путаницу рассыпавшихся волос, закрывавших ее лицо.

– Обо мне не беспокойтесь, я…

– Закрой рот, ты, бурая сука!

Один из сжигателей сорвал с ее шеи серебряные часы. Цепь зацепила ухо, и она охнула от боли. Сжигатель поглядел на добычу, одобрительно хмыкнул и засунул часы к себе в карман. Другой запрокинул ей голову и принялся прилаживать к ее лицу какое-то приспособление из проволоки и пряжек. Во имя Судеб! Они надевали на нее намордник!

– Вы что, спятили? – взвизгнула Савин и тут же пожалела об этом. Разумеется, они все давно уже спятили. – Зури моя компаньонка, а не какая-нибудь ведьма! Гуннар, ты ведь ее знаешь!

Броуд сморщился, словно звук его имени доставил ему боль.

– Не мне решать, – буркнул он, прикладывая к губам фляжку и делая маленький глоток. – Решать суду.

– Сколько предполагаемых едоков вы арестовали? – спросила Савин у сжигателей, пока они волокли Зури к двери, расшвыривая ногами детские постели.

– Десятки, – ответил Сарлби.

Савин сжала руки, загремев кандалами:

– И сколько из них действительно оказались едоками?

– Какая разница, после того, как их заковали и надели намордники? Эй, кстати, у нее ведь были еще какие-то братья?

– Но они… хорошие люди, – прошептала Савин.

Что за бессмысленное заявление! Она поглядела на сирот, жавшихся к облезающим стенам. Какая же она была дура, думая, будто может кого-то спасти! Она не могла спасти даже саму себя.

Сарлби взял ее под руку и повел к двери.

– На казни в последнее время приходит совсем мало народу, даже обидно, – проговорил он беспечно, словно они обсуждали погоду. – Похоже, им надоело. Если меня что-то и удивляет в людях, так это их способность заскучать от чего угодно. Я видел это в Стирии, видел в Вальбеке. Что бы там ни творилось, любые ужасы, любые пакости – под конец люди все равно начинают скучать… Но не беспокойтесь! Учитывая, кто ваш отец – а точнее, оба ваших отца, – я уверен, к вам-то публика проявит интерес!

Он подмигнул ей, выводя за порог ее дома, где она когда-то мечтала стать королевой, наружу, на холодный воздух.

– К тому же на хорошеньких всегда собирается толпа.

На одной стороне

У Лео был особый секрет, чтобы надевать рубашку. Теперь ему для всего требовался особый секрет. Прежде всего он собирал рукав гармошкой и продевал в него свою бесполезную руку.

Она совсем высохла. Тонкая, мягкая, бледная, не считая россыпи розовых шрамов. Иногда ему казалось, что он чувствует металл, запрятанный в мясе. Острые осколки среди тупой пульсирующей боли. Теперь его левая рука выглядела странно. Ногти приобрели лиловый оттенок. С онемевших кончиков пальцев отслаивалась старая кожа. Словно рука трупа, и примерно настолько же пригодная к делу.

Стиснув зубы, он раскатал рукав вдоль бесчувственной руки до плеча, потом обвел правой рукой позади головы, скользя по воротнику большим и указательным пальцами, и просунул ее в другой рукав, так что хлопнула натянувшаяся ткань – ловко, словно он делал шаг в танце.

Вот такой вот секрет. Теперь Лео требовался особый секрет для всего, что было сложнее, чем открыть дверь.

Юранд просунул голову в палатку.

– Они пришли. Роялисты.

Лео поднял брови, запихивая полы рубашки за поясной ремень:

– Инспектор Тойфель нас всех сделала роялистами.

– Они разбивают лагерь на другой стороне долины. Если это можно назвать лагерем.

Юранд стащил со спинки складного стула генеральский мундир и шагнул к нему. Он не стал смущать Лео вопросом, нужна ли ему помощь. Как обычно, Юранд без слов знал, что от него требуется.

Лео позволил ему обращаться с собой, словно портному с манекеном. Или гробовщику с трупом. Возможно, самый важный из секретов, которым он научился, была способность поступиться своей гордостью и принять любую помощь, которую ему предлагали.

Юранд, нахмурившись, застегивал пуговицы на мундире Лео быстро и ловко, словно заправский камердинер.

– Их люди выглядят почти так же жалко, как и наши. Ну, почти… Ночью еще несколько человек дезертировали.

– Это не так уж и плохо, – пробурчал Лео. – Избавиться от всех, у кого есть сомнения… относительно нового руководства…

Юранд стоял так близко, что Лео чувствовал его запах. От него пахло кожей, мастикой, лошадьми и мылом. Он слышал его медленное дыхание. Видел каждую из его длинных ресниц, крошечное пятнышко на щеке, его сосредоточенно сжатые губы – но в уголке притаился тот незаметный изгиб, который появлялся там всегда, когда они были вместе, до того, как… все это случилось.

Ему не потребовалось бы никаких усилий, чтобы наклониться и поцеловать его. Пожалуй, больше усилий пришлось приложить, чтобы не сделать этого. Лео представил ощущение прикосновения шероховатой, свежевыбритой челюсти Юранда к его собственной щеке. Ощущение волос Юранда между его пальцев. Вкус его языка…

Юранд поднял голову, и их взгляды встретились. Лео замер, боясь вздохнуть, с пылающим лицом.

– Я… должен был быть с тобой, – пробормотал Юранд. – При Стоффенбеке. Если бы я был там…

– Я рад, что тебя там не было. Рад, что ты… не пострадал. – Лео подумал об Антаупе, о Йине и о сапогах Бремера дан Горста, хрустящих по разбомбленной площади. – Я не мог бы себе позволить… потерять тебя.

Он отвел глаза, которые начало жечь, и поднял подбородок, чтобы Юранд смог застегнуть верхнюю пуговицу.

– На этот раз ты будешь со мной, – с трудом выговорил он хриплым голосом.

– Теперь я всегда буду с тобой.

Кажется, Юранд мягко протянул руку к его парализованной руке, словно желая помочь и с этим тоже? Но Лео взял ее первым и неловко засунул в проем за обшлагом мундира. С натужной улыбкой он повернулся к зеркалу:

– Как я выгляжу?

Юранд подобрал какую-то пылинку с шитья на груди Лео и щелчком отбросил в сторону.

– Такой же красавчик, как и всегда, – тихо отозвался он.

* * *

– Лорд-маршал Форест! – воскликнул Лео, подъезжая к нему.

По крайней мере, ездить верхом он по-прежнему мог хорошо, поскольку лошадь выполняла бо́льшую часть работы. От необходимости держаться в седле культя начинала болеть, но будь он проклят, если позволит привязывать себя к седлу! Лео подумал, не взять ли повод в зубы, но решил, что это будет выглядеть немного слишком неформально, поэтому просто бросил его на седло, освобождая руку для рукопожатия и надеясь, что лошадь будет вести себя воспитанно.

Лорд-маршал, в покрытом пятнами мундире, с обветренным, иссеченным шрамами лицом и седой, взъерошенной бородой, поглядел на протянутую руку без большого энтузиазма, но в результате все же взял ее в свою и крепко сжал.

– Молодой Лев.

– Для меня большая честь встретиться с вами. Правда. Лучше всего учишься уважать человека, проиграв ему битву. Правда, я видел вас только издалека, когда вы удерживали тот гребень против Стура Сумрака. Вы стояли незыблемо, как гора! Великолепное зрелище.

– Могу сказать то же самое про вашу атаку, – неохотно проговорил Форест. – Чем бы она ни закончилась.

– Надеюсь, на этот раз нас ждет более счастливый исход. Говоря между нами, я не могу себе позволить продолжать в таком же темпе терять конечности.

Один из угрюмых адъютантов Фореста держал боевое знамя Союза, и Лео сам удивился тому горько-сладкому чувству ностальгии, которое ощутил при виде этого полотнища, даже несмотря на то, что оно болталось вяло, словно висельник, пропитанное холодной утренней росой. Это пылающее солнце было содрано со всех флагштоков Адуи, сколото со всех каменных поверхностей, сожжено вместе с миллионами кусков ткани и бумаги. Он подумал о том, сколько обеденных приборов с солярной символикой было уничтожено за время Великой Перемены.

– Капрал Танни говорит, что мы с вами теперь на одной стороне, – произнес Форест.

– По милости Виктарины дан Тойфель. – (Или по ее вине, смотря как к этому отнестись.)

– Еще не так давно вы выступали против короля, – проворчал маршал. – А теперь собираетесь сражаться за него?

Лео надул щеки и поглядел вверх, на знамя.

– Честно говоря, я уже плохо помню, как выглядел мир тогда, до всего этого. – Он передвинул свою левую руку за отворотом мундира, попытался пошевелить пальцами и сморщился от тупой боли в локте. – Я едва могу вспомнить, каково это было – не чувствовать постоянной боли. Причины, по которым я выступал против вас, если у меня и были какие-то веские причины, сейчас испарились, как утренний туман.

Он не стал упоминать о предложенных ему местах в Закрытом совете. Все же он понемногу учился оценивать, что стоит говорить, а о чем лучше промолчать.

– Великую Перемену необходимо откатить назад, по крайней мере, до какой-то степени, пока Союз не пожрал сам себя. Вот мои причины помогать вам, и этого должно быть достаточно.

Плечи Фореста слегка поникли.

– Поскольку уж мы говорим откровенно, я сейчас приму любую помощь, какая только будет предложена. Впрочем, ваши люди, кажется, в довольно плохой форме.

Лео повернулся в седле, чтобы поглядеть на длинный склон, который пересекала дорога в Адую с растянувшейся вдоль нее Народной Армией. Они представляли собой недисциплинированную толпу, когда вломились в столицу и освободили его из Допросного дома. Сейчас они выглядели гораздо хуже. Назвать их ряды нестройными значило бы им польстить – там едва ли вообще оставались какие-то ряды.

– Они в ужасной форме, бедолаги, – откликнулся Лео. – Голодные, усталые, замершие, обнищавшие. И, прежде всего, им все осточертело. Осточертели сражения, осточертела Судья, осточертела вся эта треклятая затея.

Улыбаясь, он повернулся обратно к Форесту.

– В общем и целом, я бы сказал, что они готовы к реставрации монархии.

– И они пойдут за вами? – уточнил один из Форестовых адъютантов.

– Они пойдут за любым, кто их накормит, – сказал Юранд. – Особенно если при этом им еще и покажут дорогу к дому.

– Мы избавились от самых рьяных сжигателей, – добавил Лео, – и поставили на их места верных людей. Но, говоря по правде, они не хотят больше драться.

Он кивнул в направлении оборванных, разномастных подразделений Фореста, разместившихся на склоне впереди:

– Судя по их виду, ваши люди настроены примерно так же.

Форест, в свою очередь, повернулся в седле и нахмурился, оглядывая свои кривые шеренги. Когда он снова посмотрел на Лео, вдруг стало видно, что это уже очень немолодой, седой, усталый человек.

– Полагаю, силы на одну битву у них еще остались.

– В таком случае пусть это будет хорошая битва! – сказал Лео, разворачивая коня. – Гловард, отдавай приказ! Мы выступаем к Адуе!

То, что они любят

Солнце ярко блестело на крыше надвратной башни, но Рикке ощутила в воздухе холодок, когда армия Черного Кальдера раскинулась под стенами Карлеона. Впрочем, наверное, любой почувствует себя немного зябко, глядя на тысячи людей, готовящихся его убить.

– Пришли, значит, – констатировала она, опуская подзорную трубу. – Похоже, они по дороге сильно перепачкались. Ты только глянь, в каком виде эти ублюдки!

Трясучка медленно кивнул.

– Но и количество тоже впечатляет.

Он прихорошился к битве, как мог – в сверкающей кольчуге, с боевым рогом у пояса, седые волосы связаны сзади аккуратно, как у невесты, щит заново выкрашен красным, с нанесенным на него знаком Долгого Взгляда: зияющий черный зрачок точно посередине.

– Да уж… – Рикке поискала уместную шутку, но поблизости не оказалось ничего подходящего. Особенно учитывая, что ее желудок пытался взобраться вверх по пищеводу, видимо, желая вылезти наружу и дать деру.

Все новые и новые войска сыпались через гряду холмов на севере, между скользившими по земле тенями быстро движущихся облаков, и выстраивались неровными шеренгами в полях вокруг города, где последние клочки снега, бледные и грязные, еще цеплялись за ложбины.

Прямо скажем, народу тут была целая куча. Наверное, столько же, сколько Черный Кальдер привел на битву под Красным холмом. Гораздо больше, чем рассчитывала Рикке. Ее собственные люди, расставленные наверху стен Карлеона, выглядели жидковато. Они выглядели одинокими и беспокойными – карлы Уфриса, служившие еще ее отцу, которых забросило далеко от дома, под водительством женщины, которая с каждым днем выглядела все сомнительнее.

Рикке доверяла своему суждению еще меньше, чем они. Она видела кое-что там, в холмах, когда ведьма татуировала руны вокруг ее глаза. Осколки и фрагменты. Достаточно, чтобы предположить, что ждет впереди. Но далеко не достаточно, чтобы быть уверенной.

– У них лестницы, – заметила Корлет. Ее волосы полоскались возле стиснутых челюстей, штандарт Долгого Взгляда полоскался наверху.

– Много лестниц, – добавил Трясучка.

– У них вообще всего много, – отозвалась Рикке. – Будем надеяться, что они хотя бы пушки не притащили!

Она разразилась смехом, но едва не подавилась им. Пришлось неловко сглатывать едкую гадость, щекочущую в горле.

– Они ведь не притащили пушки? Что у них там в повозках? – Она прищурилась, глядя в подзорную трубу. – Это что… кости?

– Небось Жилец Курганов. У этих ребят из-за Кринны вечно какие-то странные идеи. Стучащий Странник, как я слышал, был вне себя от мысли о водопроводе.

– Ну, а кому интересно умереть от рук людей, у которых нет никакого хобби?

Рикке набрала полную грудь холодного воздуха и выдохнула. Так или иначе, а дело кончится сегодня. Все те счеты, которые завязались, когда Скейл Железнорукий вторгся в Протекторат много месяцев назад. И даже еще более ранние – когда ее отец пообещал Черному Кальдеру, что вырежет на нем кровавый крест, во время битвы при Осрунге. Когда Черный Кальдер много лет назад убил Форли Слабейшего. Когда ее отец и Девять Смертей дрались за Бетода, а потом против него, по всему Северу и обратно, в оба конца оставляя за собой вереницу трупов. Одна распря рождалась из другой, кровь вытекала из крови – и все это будет улажено сегодня… Или, может быть, это глупо – так думать. Может быть, сегодня просто начнутся новые распри.

– Мне прямо не терпится! – крикнула Рикке, вытягиваясь на цыпочках и выдавливая на лицо улыбку, словно она знала в точности, что им предстояло (хотя на самом деле в ней бурлили сомнения). Она хлопнула Корлет по плечу. Ей нравилось это делать: плечи у девушки были мясистые, и ощущение придавало ей уверенности. – Тебе не терпится?

Корлет сглотнула.

– По правде говоря, я готова обосраться.

– Ну так это практически то же самое!

Рикке потерла живот, побрыкала ногами, пытаясь утихомирить ноющую боль.

– Клянусь мертвыми, что-то мне плохо.

– Что с тобой?

– Просто месячные. Сегодня ночью вышла кровь.

– Ха! У меня тоже.

– Подумать только! Наши матки нашли общий ритм! То же самое случилось с Изерн. – И Рикке с сожалением вздохнула. – Сдается мне, пора выпускать Стура из клетки.

– Угу, – отозвалась Корлет и оживленно двинулась к лестнице.

Трясучка хмуро оглядывал окрестные поля. Солнечный свет поблескивал в его металлическом глазу, отражая движение облаков.

– Сомневаюсь, что это единственная кровь, которая будет пролита сегодня, – сказал он.

* * *

Кальдер стоял, уперев руки в бедра и сверля Карлеон яростным взглядом. Город, откуда он двадцать лет правил Севером. Конечно, это неприятно – когда его крадет у тебя девчонка с волшебным глазом. Конечно, это неприятно – когда ты должен умолять ее пощадить жизнь своему единственному сыну. Впрочем, после того, как ты достигаешь определенного возраста, в жизни вообще остается мало приятного.

– Клевер, – буркнул он, – я хочу, чтобы ты был поблизости.

– Конечно, вождь. Хотя должен сказать, на полях сражений я всегда начинаю чесаться.

– Нам всем сегодня придется перенести некоторые неудобства. Я достал для тебя лошадь.

– Вот это здорово! – отозвался Клевер с плохо скрываемым сарказмом.

Когда-то, давным-давно, у него была лошадь, но только потому, что это было то, чего люди ожидали от знаменитого воина. Ему и в голову не приходило на ней ездить. Он сел на нее лишь один раз, в самом начале, когда ее покупал, притворяясь, будто вовсе не боится упасть, – только потому, что это то, чего люди ожидают от человека, покупающего лошадь. Все остальное время она с унылым видом стояла в стойле, жуя его сено и переводя его деньги. Странное дело, как часто приходится беспокоиться о том, что о тебе подумают люди. Казалось бы, уж если и есть плюс в том, чтобы быть знаменитым воином, так это что ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, – ан нет, черта с два.

– Мы должны напасть, – сказал Жилец Курганов, подъезжая к ним в своих обвешанных костями доспехах на своей обвешанной костями лошади. – Напасть! Напасть! Накрыть их черной волной, превратить их в ничто! Низвергнуть их в ад! – Этим примерно и исчерпывалась его военная стратегия. – Не будем тратить время, разговаривая с ними. Все эти разговоры – всегда сплошная ложь и хвастовство. Трата вашего времени, трата моего времени. Я когда-нибудь умру. Сперва я хочу собрать столько костей, сколько смогу. Говорят, на Юге городам нет конца, и в них полно людей, как воды в полноводных реках. И все эти люди полны костей! Каждый из них! – На его лице заиграла мечтательная улыбка. – Я хочу побывать в этих местах.

– У них мой сын, – сказал Кальдер, по-прежнему не сводя с города свирепого взгляда. – После того, как он окажется в моих руках, можешь забирать себе Карлеон и все кости, какие в нем только найдешь.

Улыбка Жильца Курганов расплылась шире:

– Я согласен.

Клевер взглянул на Шоллу и встретил ее взгляд, полный откровенного ужаса.

– Останешься здесь с Хлыстом, – буркнул он.

– Вождь, я…

– Я сказал, останешься здесь, – сказал Клевер, глядя ей в глаза.

– Не беспокойся, – вставил Нижний. – Я присмотрю за ними.

– Это меня утешает.

Клевер вскарабкался на предоставленную лошадь, обнаружив, что это нравится ему еще меньше, чем прежде. Со временем забываешь, какие это высоченные твари, лошади. К тому же, пока он наклонялся, чтобы взять повод, животное успело развернуться в обратную сторону.

У Черного Кальдера тоже были проблемы с посадкой в седло. Ему пришлось несколько раз подпрыгнуть, прежде чем он сумел взгромоздиться на своего жеребца. Когда это наконец произошло, вид у него был не ахти: слабый, седой, мрачный старик. От того красавчика и шутника, что некогда умыкнул Север у всех из-под носа, почти ничего не осталось. Человек, переживший свое время. Человек, вынужденный вести на одну битву больше, чем нужно.

Впрочем, и одна битва – это на одну больше, чем нужно.

Клевер ехал к Карлеону с тяжелым сердцем. Хмуро поглядывал влево, где текла огромная масса ублюдков из-за Кринны, готовящихся пожинать свой урожай костей. Хмуро поглядывал вправо, где Кальдеровы карлы понемногу двигали свою многоцветную стену щитов через залитые солнцем луга. Хмуро поглядывал вперед, где над городскими стенами торчали черные зубцы. У него было чувство, что все это плохо кончится.

С другой стороны, все что угодно кончится плохо, надо только подождать.

* * *

Рикке глубоко вздохнула. Во имя мертвых, как же ей хотелось помочиться! Она уже делала это не так давно, но теперь ей снова казалось, будто она вот-вот лопнет. Выглядело бы не лучшим образом: ужасная ведьма, обладательница Долгого Взгляда, мочится в штаны на стенах своего города, на виду у двоих своих худших врагов и целой вражеской армии! Тем не менее ее отец всегда говорил, что был готов обмочиться перед каждой битвой. Что не помешало ему выиграть большинство из них.

– Ну что ж, начнем!

Она изобразила на лице загадочную улыбку и размашисто прошагала к парапету. Это было то самое место, где Девять Смертей убил Бетода. Возможно, камни, на которые она оперлась ладонями, были те самые, об которые были выбиты мозги первого короля Севера. Надеясь, что все эти нюансы не будут упущены ее противниками, Рикке перегнулась через парапет и широко улыбнулась двум дюжинам всадников, столпившимся внизу перед воротами.

Там виднелся значок Кальдера – красный круг на черном поле, – а с ним и другие знаменитые штандарты. Она заметила Йонаса Клевера, околачивавшегося позади. У него был озабоченный вид, и Рикке его прекрасно понимала: его компания была не из приятных. Ублюдков из-за Кринны было трудно не заметить, с их раскрашенными лицами и костяными украшениями. Особенно один, седоволосый, серолицый, сероглазый, не сводивший с нее взгляда – он был с ног до головы обвешан костями, а его шлем украшал череп какого-то здоровенного рогатого животного. Перед ним на черной лошади сидел поджарый человек с резкими чертами лица, в хорошем черном меховом плаще, наброшенном на плечи.

– Черный Кальдер! – крикнула она. – Добро пожаловать обратно в Карлеон!

Его лошадь беспокойно затанцевала, и он яростно осадил ее, не сводя с Рикке мрачного взгляда.

– Рикке с Длинным Глазом!

Она постучала пальцем по своему лицу:

– Другого у меня нет. Как зовут твоего шута?

– Шута?

– Вон того весельчака в костяных погремушках.

– Я – Жилец Курганов, девчонка! Главный вождь Ста племен, властитель всех заболоченных земель от Кринны до самого моря, повелитель десяти тысяч копий! Я явился, чтобы собрать кости для своего великого кургана! Кости мужчин и женщин, волков и ястребов. Кости мальчиков и девочек, ягнят и жеребят. Возможно, я еще погляжу, сколько костей мне удастся выдрать из твоего тела, пока ты будешь жива. Это мое излюбленное времяпрепровождение.

Молчание затягивалось. Дохнул холодный ветер, качая в отдалении уже покрывшиеся почками деревья и вздыхая возле стен Карлеона. Рикке засунула мизинец в ухо, покрутила, вытащила наружу, внимательно осмотрела результат и щелчком отправила за стену.

– Какой-то он несмешной, правда? – спросила она.

– Даже я смешнее, – откликнулся Трясучка.

– Ты смешной просто потому, что никто не ожидает веселья от человека с металлическим глазом. – Она махнула рукой Жильцу Курганов. – Слышь, ты, если собираешься и дальше носить клоунскую одежду, тебе стоит заготовить хотя бы пару хороших шуток!.. Ну ладно, не будем затягивать. У меня тут начались месячные, и уже не помешало бы переодеться. Кстати, если вас возбуждает кровь, я могу бросить вам свои старые тряпки.

Жилец Курганов оскалился, собираясь рявкнуть что-то в ответ, но Кальдер успел первым:

– Наш общий друг Йонас Клевер…

– Я не уверена, что Йонас Клевер чей-то друг, кроме самого себя, – перебила Рикке.

Предмет их разговора смущенно улыбнулся:

– Просто стараюсь дотянуть до конца дня, только и всего.

– Он говорит, что ты хочешь заключить сделку, – продолжал Кальдер. – Мой сын в обмен на половину Севера. Это правда?

– Может быть. – Рикке облокотилась на парапет, скрестив предплечья и свесив наружу кисти рук, с болтающимся на шее ожерельем, разглядывая растекавшееся вокруг Карлеона огромное воинство. – Но ты притащил с собой ужасную кучу друзей через ужасную кучу грязи. Все лишь для того, чтобы заключить со мной сделку?

– Мой отец всегда говорил: «Можешь болтать сколько угодно, но когда человек вооружен, его слова звучат гораздо убедительнее». Так что я решил сделать свои слова настолько убедительными, насколько получится.

– Да, я слышала, что ты когда-то был знаменит своим умением убеждать женщин. Приведите сюда Большого Волка, чтобы папочка мог на него посмотреть!

Трясучка подхватил Стура под мышку, поднял с земли и вытащил вперед. Руки Стура были связаны за спиной, босые ноги беспомощно волочились по земле. Он потерял половину веса и всю свою былую гордость, его губы потрескались, глаза ввалились, он щурился на солнце с таким выражением, словно никогда не видел его прежде. Несколько месяцев он не вылезал из своей клетки в замке Скарлинга, так что вид неба явился для него немалым потрясением.

– А вот и он! – воскликнула Рикке, когда Трясучка подволок Стура к парапету, где вся долина могла хорошенько его рассмотреть. – Внук Бетода! Убийца Скейла Железнорукого! Король Севера во всей своей красе – Стур Сумрак!

И она вытянула руку, указывая на дурно пахнущего калеку, который когда-то наводил ужас на весь Север. Последовала пауза, на протяжении которой люди внизу пытались узнать его в таком состоянии и гадали, неужели это действительно тот же самый человек.

Кажется, в глазах Кальдера что-то блеснуло, но, возможно, его глаза просто заслезились от ветра.

– Ты в порядке, сын? – прохрипел он.

– Они перерезали мне поджилки. – В голосе Стура слышалось слезливое хныканье, словно у ребенка, жалующегося на то, что ему достался самый маленький кусок пирога. – Они перерезали мне поджилки!

Неожиданно Рикке почувствовала – кто бы мог подумать – царапающее чувство вины. Ей пришлось напомнить себе, сколько всего у нее накопилось к этому человеку.

– Он-то, между прочим, собирался дать меня трахнуть своему борову, – заметила она. – «Сломай то, что они любят» – это его слова! Так что, на мой взгляд, он еще легко отделался.

Даже на таком расстоянии она видела, как Кальдер скрипнул зубами.

– Карлеон твой, – прорычал он. – А теперь перережь путы моего сына и отправь его вниз.

– Ну, мне-то он больше ни к чему. – Рикке щелкнула пальцами, взглянув на Трясучку. – Надеюсь, у тебя есть нож?

– Ножей никогда не бывает слишком много.

Он вытащил один, отполированный за много лет работы, и подал ей рукояткой вперед. Небольшой ножик. Но маленького ножика чаще всего достаточно, чтобы сделать необходимое.

– Уверена, что не хочешь, чтобы это сделал я? – спросил он своим шелестящим шепотом.

Рикке видела этот момент. Знала, как он пройдет. Что будет после него – вот в чем вопрос.

Она тихо качнула головой:

– Мой отец сказал бы, что есть вещи, которые вождь должен делать сам.

– Давайте уже хоть кто-нибудь, сделайте это! – рявкнул Стур через плечо, тыча в ее направлении связанными руками.

– Терпение, Большой Волк.

И она взяла нож из руки Трясучки. Она видела это, знала, что это случится, – и все же это было нелегко. Надо сделать свое сердце каменным, как всегда говорила ей Изерн. Однако во рту у нее словно набился сухой песок, на спине проступил холодный пот, а маленький ножик весил как наковальня. Она протянула руку, взялась за одно из Стуровых запястий и аккуратно перепилила связывавшую их веревку.

Он ухмыльнулся кривой ухмылкой:

– Давненько я ждал этого момента!

Она заставила себя ухмыльнуться в ответ:

– О, я тоже!

И она ткнула ножом в его глотку. Лезвие почти беззвучно вошло в место сочленения шеи с плечом и тут же вышло обратно с фонтаном брызнувшей крови, промочившей ей руку. Рикке была потрясена, какой она была горячей.

Стур сперва дернулся с тихим восклицанием, словно его укусила пчела. Он уставился на Рикке, расширив свои влажные глаза, его обмякшее лицо было в красных брызгах из пузырящейся раны.

– Ввав, – проговорил он, пуская кровавые слюни на грязную рубашку.

Рикке взглянула на Трясучку. Ее рука тряслась, но голос звучал твердо:

– Ну что, отправляй его вниз.

– Сейчас.

И Трясучка, сделав один шаг, перекинул Большого Волка через парапет.

* * *

Клевер присутствовал при том, как Девять Смертей сражался с Наводящим Ужас. Это было еще даже до того, как он завоевал себе имя Крутое Поле, и задолго до того, как его потерял. Он держал щит на том поединке. Видел, как Бетода швырнули со стены.

И вот теперь он видел, как Бетодова внука швырнули примерно с того же самого места, и ударился о землю он тоже примерно там же – рухнул на сырую траву там, где в тот день был размечен бойцовский круг.

Кровь обрызгала лошадь Жильца Курганов, но животное, по-видимому, привычное к кровавым фонтанам, даже не вздрогнуло. Стур лежал, широко раскинув руки, словно приветствуя отца, но его голова была свернута затылком кверху, искалеченные ноги подвернулись, а кровь черной струей стекала в зеленую траву. Еще несколько мгновений назад он воплощал будущее Севера. Теперь он превратился в грязь. Суровый урок для всех, кто питает высокие амбиции.

Кальдер уставился на сына, широко раскрыв рот. Потом перевел взгляд вверх, к надвратной башне, где Рикке с Трясучкой черными силуэтами вырисовывались на фоне ясного неба.

– Убейте их! – завопил он с искаженным лицом. – Убейте их всех!

Если бы кто-нибудь его спросил, Клевер бы сказал, что у них с самого начала не было шансов уладить дело разговорами. Однако никогда не отдаешь себе отчета, сколько у тебя было надежд, пока эти надежды не пырнут ножом и не спихнут на тебя с крыши.

– Скоро увидимся! – проверещала Рикке им вслед, тыча в небо окровавленным ножом.

Выходит, что, может быть, она и не была такой уж умной и не видела своим Долгим Взглядом ничего особенного. А была просто самой спятившей из всей банды и подписала приговор себе и всем, кто за ней последовал. И, вероятно, Клеверу тоже – хотя он ничего не сделал, только пытался выгрести на безопасный курс в этой буче, заваренной другими людьми.

Ему едва удавалось контролировать свою лошадь даже на шаге. А на этом зубодробительном галопе – прочь от городских стен, посреди двух дюжин других несущихся, толкающихся животных с выпученными глазами – Клевер был просто беспомощен. Он с трудом удерживался в седле, вцепившись в него ноющими от усилий ногами. Повод болтался, его было никак не подобрать. Вокруг сыпались стрелы, спархивая вниз, в траву. У Клевера чесалось между лопатками в предчувствии, что очередное древко воткнется ему в спину. С одним из дикарей так и произошло: он свалился с лошади, вопя, с длинными волосами, обмотавшимися вокруг разрисованного лица. Вот в чем проблема использования костей в качестве доспеха: доспехи из них просто никакие.

Клевер никогда в жизни не испытывал такой благодарности, добравшись до опушки леса. Ему как-то удалось подобрать повод и замедлить движение своей лошади – правда, потом она едва не понеслась рысью обратно к стенам. Вероятно, так бы и случилось, если бы Шолла не схватила животное под уздцы. Клевер соскользнул с седла и встал, упершись ладонями в дрожащие колени и пытаясь отдышаться.

– Ты в порядке? – спросила Шолла.

– Во имя мертвых, – просипел он, хватаясь за ее руку, чтобы выпрямиться. Голова все еще кружилась. – Кажется, я чуть не обосрался.

– Что там произошло, черт возьми?

– Что, что…

Клевер поглядел в сторону Карлеонских стен, прищурив глаза, словно против штормового ветра.

– Я-то надеялся, что мне больше никогда не придется участвовать в сражении…