Роман Артемьев
Толстый демон
Пролог
Алла Борисовна неспешно прогуливалась по дому. Вслушайтесь, как звучит — Алла Борисовна! Хозяйка! Прогуливалась по собственному дому! Тридцать два года всего, а иначе ее в городе не называют. Впрочем, что городок? Охрана и та между собой только по имени-отчеству поминает. Или — Хозяйкой.
Есть чем гордиться.
После смерти отца она переехала сюда, поближе к делу. До Москвы недалеко, три часа езды, завод тоже рядом, и дочери лучше жить на свежем воздухе, а не в загазованной столице. Устраивалась надолго, выстроила настоящее поместье, как у дореволюционных дворян. Трехэтажный особняк, несколько флигелей, огромный парк с прудиком. Зачем? Захотелось. Думала, не одна здесь жить станет.
Женщина прошла сквозь анфиладу комнат и спустилась вниз, на кухню. На нее работала кухарка, но сейчас та ушла домой, поэтому внезапно появившийся голод следовало утолять самостоятельно. Ну и ладно, посмотрим, какие вкусности в холодильнике остались. Фигура, конечно, от приступа ночного поедания пострадает, но имеет женщина право хотя бы изредка слезать с диеты и съесть что-нибудь вкусненькое? Конечно, имеет.
Открыв дверь, Алла Борисовна замерла. За заваленным продуктами столом сидел спиной к ней какой-то парень и увлеченно занимался пожиранием. От неожиданности хозяйка дома опешила и поначалу могла только в ступоре наблюдать, как мощные руки с короткими толстыми пальцами уверенно подгребают поближе еду, и как вслед за аппетитным чавканьем сотрясается мощный выбритый загривок. На мгновение незваный гость прервался:
— Дверь закрой.
— Что?
— Дверь закрой, говорю. Дует.
— Да я сейчас охрану позову! — возмутилась от подобного хамства Алла.
— Э, нет, не надо! — в ужасе замотал головой парень, быстро обернувшись к ней лицом. В одной руке он продолжал сжимать батон колбасы, от которого торопливо откусил здоровенный кусок, в другой неведомым образом очутился пакет молока. Алла прикинула, что ей подобного «завтрака» хватило бы на целый день. Да и ручки у толстяка пошире, чем у нее ноги. Обе, вместе взятые. — Зря я, что ли, сюда из Москвы топал?
— Ничего, физические нагрузки тебе не помешают.
При взгляде на парня в голове невольно возникало слово «жирдяй». Среднего роста, из-за широкой комплекции и толстейшего слоя сала выглядел он совершенно одинаковым во всех трех измерениях. Огромное пузо выпирало вперед, как нос ледокола «Ленин» и, вероятно, в толпе выполняло примерно те же функции; четыре подбородка один за другим свешивались на грудь, полностью скрывая шею под напластованиями кожи. Щеки на идеально круглом лице, обратила Алла внимание еще раньше, виднелись даже со спины. Как маленькие ножки в грязных белых кроссовках удерживали все это богатство на весу, оставалось загадкой.
— Чего обзываешься-то? — обиделся незнакомец. — Я тебе зла не делал.
— Ты залез в мой дом и сожрал всю еду. — Женщина заглянула в абсолютно пустой холодильник, окинула взглядом чистые полки и повторила с невольным восхищением. — Абсолютно всю.
— Голодный я очень, — извинился парень, одновременно нервно придвигая поближе (и, соответственно, подальше от Аллы) остатки пищи. — Три дня не ел. Организм большой, растущий, ему нужны калории. Ты извиняй, что я не сразу к тебе пошел, но очень уж есть хочется.
Женщина помолчала. Желание вызвать охрану появилось снова, но чистые синие глаза колобка смотрели столь наивно и испуганно, что она решила повременить. Цапнув со стола баночку йогурта, она достала маленькую ложечку и поинтересовалась:
— Ты кто такой?
Парень задумался так, что даже жевать перестал. Правда, ненадолго.
— Вопрос непростой. Имя мне Ассомбаэль дар Велус дар Тха из Дома Поющего Зверя, но ты меня лучше Сашей зови. А вот кто я есть… — Он выхлебал молоко, бросил пустую коробку в угол, где лежало уже четыре таких, почесал голову и, не глядя, стащил со стола упаковку сырков. — Блин, даже не знаю, как объяснить. Ну, смотри.
Лежавшая на полу куча мусора внезапно зашевелилась и взмыла в воздух. Обертки, фантики, колбасная шкурка и прочие отходы трапезы необычного пухлика закружились перед изумленной Аллой. Провисели перед ее лицом они недолго, попадав вниз уже секунд через двадцать. В воздухе остался только пакет от булки, который весело прыгал и пронзительно шуршал, сминаемый и расправляемый невидимыми руками. Толстяк снисходительно предложил:
— Если хочешь, проверь. Ниток нет.
Женщина поводила над пакетом ладонью, после чего устало оперлась на стол. Ночка выдалась непростая. Окажись парень бродягой, чудом пробравшимся в дом мимо собак и сигнализации, или наемным убийцей, пришедшим по ее душу, она хотя бы знала, как реагировать. Но чего ожидать от мясистого экстрасенса, она понятия не имела. Впрочем, впечатления опасного типа он не производил, что не могло не радовать.
— Интересно. И много такого ты умеешь?
— Не очень, — понурился… Саша. Женщина с удивлением обнаружила у него баночку с йогуртом, непонятным образом исчезнувшую из ее рук. — Молод я еще. Хотя шанс есть! Потому к тебе и пришел.
Он тоскливо оглядел пустой стол без крошки еды. Затем неуверенно кашлянул, сцепил кисти поверх выдающегося пуза и нервно завертел большими пальцами. Алла снова насторожилась.
— Понимаешь, такое дело… мнэээ… ну это… воот… — женщина ждала. И дождалась. — Вот ты чего хочешь?
— Какое тебе дело?
— Я могу выполнить твое желание. В обмен на службу. — Алла иронически подняла бровь в ответ на услышанное заявление. Парень заторопился. — Нет, я серьезно. Если ты согласишься пройти со мной ритуал принятия верности, то я получу право выполнить любую твою просьбу. Одну. Убить там кого, исцелить, врагу отомстить или еще что.
— Исцелить? — мгновенно напряглась Алла.
— Угу. Любую болезнь из существующих, кроме гриппа и свинки, все отравления природными ядами и частично искусственными, травмы разные, повреждения. Душевными расстройствами не занимаюсь, не моя область.
— И лейкоз?
— Да не разбираюсь я в ваших названиях, — скривился толстяк. — Если ты про ту дырку, что у тебя в желудке, то да, вылечу. Она сама пропадет вместе со шрамом на животе и мертвыми кусками легких.
Тот факт, что Саша походя перечислил все ее болячки, как-то прошел мимо сознания женщины. Она думала не о себе. В голове роились сумбурные мысли, надежда боролась со вспыхнувшей подозрительностью. Он лжет? Зачем? Он чего-то хочет, что-то ему нужно. Наверняка потребует денег и будет тянуть время до последнего. Ей уже приходилось иметь дело с шарлатанами. Вот только… Пакет по-прежнему висел в метре над полом и падать не собирался.
Что, если он говорит правду?
— Моя дочь больна. Ты знаешь.
— Не, — повертел головой парень. — Откуда? Я даже как тебя зовут, не знаю. Обряд провел и пошел, куда видение указало. Вообще, я молодец, — простодушно похвалил он себя. — С третьего раза все правильно сделал и зов верно послал.
— Да? А людей ты прежде сколько раз лечил?
— Ну… Если честно, я на собаках специализируюсь, — признался толстяк, стыдливо потупив глазки. — Но они от людей не сильно отличаются, не духи же мертвые.
— Собаках!
Парень как будто съежился, уменьшился в размерах под яростным взглядом собеседницы. Следующая его фраза сопровождалась скулящими нотками в голосе:
— Только орать не надо, пожалуйста. У меня от сильных эмоций голова кружится!
— Ты, хренов ветеринар, хочешь лечить мою дочь!?
— И в мыслях не было!
— Так зачем заявился-то? — окончательно запуталась Алла.
— Я же говорю, — опасливо покосился снизу вверх на страшную женщину собеседник. — Ищу младшего спутника. Ритуал указал на тебя. Я неделю сюда из Москвы добирался, между прочим!
— Город же недалеко?
— Я нечаянно заснул и до границы с Украиной доехал, меня таможенники высадили и арестовать хотели. Потом водители побили, когда в фуру тайком забрался. Еле нашел попутку, и то километров двадцать пешком идти пришлось.
Бизнес-леди уже поняла, с кем имеет дело, поэтому исполненная трагизма история путешествия ее не шокировала. Судя по всему, для парня добираться до соседней улицы через Катманду не в диковинку. Странно, как он еще жив, с такой-то удачливостью. Или прикидывается? Среди ее конкурентов достаточно людей, склонных действовать нестандартно. Видя, что обычные методы потрошения бизнеса через налоговую или рейдерские атаки не работают, они вполне могут придумать нечто новенькое.
— Так. Хочешь познакомиться со злым начальником моей охраны? — мрачно поинтересовалась Алла. Парень отрицательно помотал головой. — Тогда рассказывай все. С самого начала и с доказательствами.
Часть 1. Мы вместе!
Зов настойчиво подстегивал, угрожая грядущими неприятностями. Если же вспомнить последствия предыдущего Шуркиного эксперимента, неприятностями серьезными и, судя по паническим ноткам, неизбежными. Что он опять натворил? Разнес на куски лабораторию?
Отдельный флигель, назначенный постоянным жилищем стодевяностодвухкилограммового «экстрасенса», внешне не выглядел пострадавшим. Даже странно как-то: ни свежих следов огня, ни новых отметок от толп собак в округе, норовящих проскользнуть сквозь узкую дверь, трава возле здания и та выросла всего лишь до колена, а не превратилась в непроходимые тропические джунгли. Алла на мгновение приостановилась, наметанным взглядом выискивая нанесенный ущерб и с тревогой не отмечая такового. Ну, если не считать старых трещин на штукатурке и прочих следов былой Шуркиной деятельности. Торопливо взлетев по низенькому крылечку, она дернула ручку, затем, мысленно чертыхнувшись, надавила на еле приметную выпуклость на косяке. Дверь открылась. Женщина пробежала по короткому коридору, спустилась по крутой лесенке в подвал, широким жестом, быстро отбросила легкую шелковую занавесь в сторону и уже собиралась войти, как была остановлена паническим вскриком откуда-то сверху:
— Стой!
Замерев на месте с поджатой, словно у курицы в шоке, ногой, Алла огляделась. Затем, не торопясь, поставила ногу на пол, уперла руки в бока и грозно вопросила:
— И как это понимать?
Подвальная комната с момента Шуркиного заселения превратилась в гибрид мусорной свалки и лаборатории безумного алхимика. Справа от входа вдоль стены тянулся массивный стол, фактически толстая плита из сверхпрочного пластика, на которой в доступном пониманию одного хозяина порядке разместились баночки, колбочки, пара горшков с какими-то сорняками, инструменты невнятного предназначения и происхождения, толстенная книга в черном кожаном переплете (Алла злобно щурилась всякий раз, когда ее видела. Помнила, сколько та стоит.) и другие предметы, служащие подспорьем в занятиях постоянного обитателя. Здесь же лежали многочисленные объедки и остатки пищи, как ни странно, тщательно собранные на ближайшем к входу участке стола и не пересекавшие определенную границу. Под столом громоздились коробки из-под приборов, тут же разместился стеллаж с инструментами, второй стеллаж, только с книгами, прислонился к дальней стене. На отдельных полках лежали мешочки с материалами и веществами, — сборами цветов и трав, образцами руд, разноцветными тряпочками, кусками глины и другими, не менее грязными и бесполезными, по мнению женщины, предметами.
Пространство посредине комнаты занимал вделанный в каменный пол медный круг. Рабочие-таджики использовали кусок проволоки по Шуркиной просьбе. В данный момент вдоль металлической полоски в палец толщиной выстроился ряд свечей и курительниц, кое-где мелом были нанесены прихотливо изогнутые знаки. Над кругом, над самой границей, проходила водопроводная труба, прикрепленная к потолку еще во времена развитого социализма. Прошли десятилетия, облезла краска, флигель вместе с изрядным куском земли перешел в частную собственность, но вмурованная концами в стены железка продолжала уверенно висеть, доказывая — советские водопроводчики строили на века! Никакие испытания ей не страшны!
Ну, или почти никакие. В данный момент она испытывала нагрузки, значительно превышающие привычные. Обхватив трубу руками и ногами, с покрасневшим от напряжения лицом, из последних сил Шурка удерживался под потолком.
— Какого черта ты там делаешь?
— Осторожнее, — зашипел толстяк. — Свечки не затуши.
Алла оглядела пустую комнату, хмыкнула и шагнула вперед.
— Ты можешь внятно объяснить, что здесь…
Соткавшаяся из воздуха отвратительная морда заставила ее с визгом отшатнуться. Поток холодного воздуха, рванувший из призрачной пасти, прошелся по лицу и взметнул волосы, отчего испуганная женщина еще сильнее рванулась назад, запнулась за порожек и свалилась на лестницу, больно ушибившись пятой точкой. Почти мгновенно морда исчезла.
— Это что? — одним глазом опасливо выглядывая из-за косяка, громким шепотом спустя пару минут вопросила Алла. К ее неудовольствию, Шурка на вопрос внимания не обратил, сосредоточившись на двух вещах: удержании себя немаленького на весу и изучении того места, где ножка званой гостьи слишком опасно приблизилась к сложному переплетению меловых линий. Наконец, удовлетворившись осмотром и опасливо покосившись вниз, он скомандовал:
— Пройди вдоль стеночки к столу и возьми с него воон тот красный кувшин.
— Уже бегу, — мрачно ответствовала Алла. — Только губы подкрашу.
— Я упаду сейчас!
— С места не сдвинусь, пока не объяснишь, что это за монстра была!
— Я твой повелитель, — сдавленно просипел Шурка. — Ты должна мне повиноваться!
В ответ Алла издевательски расхохоталась, скрутив из пальцев неприличный знак. Толстяк тихо застонал.
— Ну за что мне это!
— За все хорошее, — сообщила пострадавшая сторона. И принялась перечислять. — За подожженный особняк, за то, что Наташке рогатку сделал, за сорванный прием — господи, надо ж было умудриться все мясо сожрать! Голландцы до сих пор в шоке! — за садовника поседевшего и за машину, которая руля не слушается, ездит задом и бибикает «Хава нагила». Продолжать, «повелитель»?!
— Хватит!
— Уфологи приезжали, во весь разворот статья: «черные птицы над парком кружатся!» — никак не могла успокоиться Алла. — Все вокруг засрали, зар-разы! А еще…
— Уймись! — внезапно рявкнул Шурик так, что по комнатушке пошел перезвон от дребезжащей стеклянной посуды. Черты лица его изменились, словно потекли, зрачок на короткое мгновение пожелтел и вытянулся в вертикальную щель. Парень глубоко вздохнул, успокаиваясь. Повисел неподвижно. Когда он снова взглянул на молчащую, недовольно поджав губы, женщину, из его голоса исчезли рокочущие нотки. — Короче. Внутри круга находится дух. Вырваться, пока свечи не прогорели и узор цел, он не может. Контролировать его я тоже не могу, слишком силен, вражина. Поэтому нужно от него избавиться.
— Я так понимаю, ты его призвал? — осведомилась собеседница. — Вот ты его и изгоняй! Мне, знаешь ли, жить охота.
Толстяк ее словно не услышал, продолжал мерно говорить:
— Осторожно пройдешь вдоль стены, возьмешь кувшин и бросишь его внутрь круга. Все. Больше от тебя ничего не требуется. — Он замолчал, но прежде чем Алла успела высказаться, парой слов заставил ее захлопнуть открывшийся было для язвительного комментария рот. — Иначе руки у меня разожмутся, оно меня сожрет, потом выберется наружу и начнет убивать. Лучше бы тебе поторопиться.
Женщина недовольно скривилась но, с некоторым душевным трепетом, подчинилась. Опасливо переступив снова порог, она осторожно, обтирая спиной штукатурку со стены, короткими шажочками двинулась вокруг временного узилища духа. Потусторонний жуть, по-видимому, почувствовал грядущие неприятности, раз немедленно попытался напугать ее еще раз. Алла взвизгнула и принялась нелепо отмахиваться руками, отказываясь реагировать на крики Шурика. Однако, страх перед безуспешно пытающимся пробиться сквозь невидимую преграду призраком не помешал ей оказаться в самом дальнем углу комнаты, — наоборот, сильно помог.
— Кувшин бери и бросай. Просто кинь внутрь, чтобы он в центре упал, — из последних сил инструктировал толстяк.
— И все? — прорыдала Алла.
— Бросай давай!
Неловко размахнувшись, Алла со всей дури шваркнула маленький бронзовый сосудик о пол внутри круга. Кувшин срикошетил и улетел в неведомые дали. Александр, застонав, несколько раз ударился головой о трубу, отчего та загудела. Труба, не голова (хотя тоже могла бы). Почтенный возраст наконец-то дал себя знать, и металл не выдержал. С душераздирающим звоном труба лопнула, отчего парень, упрямо продолжавший цепляться за предавшее его убежище, по плавной дуге переместился из горизонтального положения в вертикальное, правда, вниз головой. Изделие советских металлургов согнулось, но не сломалось, тем самым уберегая тело несчастного страдальца от жесткого столкновения с кирпичным полом. Пальцы Шурика разжались, он резво соскользнул вниз, с гулким стуком приложившись макушкой так, что Алла болезненно ойкнула и сочувственно сморщилась. Парень окончательно распрощался с ненадежной опорой и упал, вроде бы, даже дышать перестал.
— Эй! Шурик, — Алла занервничала. — Очнись! Как тебя… Ассомбаэль дар Велус дар Тха! Поднимайся.
После напряженной паузы из бочкообразной груди раздался еле слышимый шепот:
— Я что, живой?
— Да, не везет мне сегодня, — мигом воспрянула женщина. — Плохой день, магнитные бури. Где оно?!
— Похоже, в кувшине, — с неожиданной ловкостью толстяк перевернулся со спины на живот, вскочил на ноги и в раскоряку, постанывая, подбежал к тому углу, куда улетел сосуд с затянутой в него сущностью. Подняв кувшинчик с земли, он тщательно его осмотрел, погладил судорожно сжатыми пальцами, перевел нехороший взгляд на женщину и мрачно подытожил. — Чудом спаслись.
— Какого черта ты опять натворил?! — завела привычную песню Алла. — Неужели нельзя обойтись без взрывов, отключения электричества, деревьев-мутантов? Теперь какие-то духи объявились? Господи, как хорошо было, когда ты астрономией занимался! Тишь да гладь, счастливое время. Кто хоть тебя покусать-то хотел? Ты кого довел?
— Не знаю. Артефакт я давно на рынке купил, когда в Москве только-только объявился, — пошатываясь, Шурка проковылял к стене, по которой благополучно сполз вниз. Выглядел он устало. — Неделю назад решил разобраться, что в руки попало. Видать, умею я пока маловато.
Последнюю фразу он прошептал еле слышно, глядя куда-то в сторону.
— Слушай, Шурик, займись наконец чем-нибудь полезным, — в сердцах бросила хозяйка дома и, юридически, покорная «служанка» толстяка. — Или хотя бы не слишком разрушительным.
Покряхтывая, Алла распрямилась и вышла из предоставившего ей защиту угла в центр комнаты. С некоторой опаской переступив линию круга, она встала посередине и наметанным взглядом оценила ущерб. Кажется, ничего существенного. Трубу надо отпилить, чтобы не мешалась, да навести кое-какой порядок на столе, всего-то. Ну, уборкой она займется, — посторонних в лабораторию оба не собирались пускать категорически, — а ремонт пусть Шурик делает. Под ее постоянным присмотром.
Как относиться к внезапному резкому изменению жизни, женщина все еще не определилась. За три месяца, прошедшие с момента вселения Шурика во флигелек, ремонт приходилось устраивать едва ли не дважды в каждую неделю. Теперь Алла понимала, почему сказочные маги предпочитают жить в башнях, подальше от людей. Взрывы, пожары, периодические набеги стай животных, преследующие жителей поместья кошмарные сны и доносящиеся из флигелька завывающие звуки стали реальностью, привыкнуть к которой удалось далеко не всем. Последнее время Шурик увлекался призванием духов, делом, как выяснилось, общественно-опасным. Совсем недавно он подселил, — нечаянно, по его словам, — бродячего призрака в дорогущий «Бентли» и только-только успел его изгнать. Алла слышала уверения в полной безопасности машины, но садиться в нее не рисковала.
С другой стороны, дочку он вылечил. Наташка по всем анализам выглядела абсолютно здоровой, а врачи непонимающе разводили руками. Ради одного этого стоило проходить через странный и, откровенно говоря, глупый ритуал. Правда, у дочери после Шуркиного лечения волосы и глаза перекрасились в салатно-зеленый цвет, ну да ладно. Мелочи, их можно стерпеть.
Поэтому, несмотря на утекающие с быстротой немалые деньги, любые просьбы дханна Алла выполняла. И выполнять станет впредь. Она слабо верила в гипотетическую могущественную родню, древние традиции и на корню пресекала попытки командовать собой, но материнским чутьем безошибочно знала — не появись в ее жизни недотепистый толстяк, Натулька уже была бы мертва. За здоровье дочери можно все отдать.
— Что стоишь? — Бизнес-леди со вздохом направилась к маленькому закутку, где хранились старый халат, швабра, ведро, комплект инструментов и прочие чрезвычайно востребованные вещи. — Давай, начинай пилить.
— Я лучше ее на место приварю, — раздумчиво возразил дилетант от магии. — И укреплю заодно. Мало ли, пригодится?
— Шурик, серьезно говорю — прекращай. Сегодня чуть оба не погибли.
— Нельзя, — с тоской вздохнул парень. Он без особых усилий выпрямил трубу, встал на табурет, соединил треснувшие по стыку концы и накрыл их ладонями. На мгновение сосредоточился. Когда толстяк опустил и стряхнул руки, сбрасывая напряжение, на металле даже шва не осталось. Алла, успевшая привыкнуть к колоссальной силе своего покровителя, до сих пор изумлялась таким вот небрежным демонстрациям невозможного. — На общении с тонким миром, почитай, половина школ основана. Это база, ей нужно владеть.
— Тогда учителя найди. Ты же говорил, магов по миру много.
Шурик прекратил поглаживать трубу ладонями, слез на пол, переставил табуретку и принялся за новый участок. В местах прикосновения металл еле заметно менял цвет.
— Смертные мне помочь не могут, сородичей я сам просить не хочу. Пойми, не могу я занятия забросить.
— Мне надоело на вулкане жить, — высказалась Алла, привычно накручивая тряпку на швабру. — Каждый день что-то происходит. Может, все-таки найдешь какой вариант?
— Я подумаю, — неохотно пообещал дханн.
Алла откинулась в кресле, раздраженно помассировав уставшие глаза. Хотелось отрешиться от ровных колонок цифр, понять стоящие за ними факты и события. Похоже, кто-то из ее помощников врет. Из стройной картины бизнеса выпадали отдельные кусочки, не желавшие занять предназначенное им место, отчего возникало желание срочно пригласить независимых аудиторов. Ей-то казалось, что проблем с командой нет, — старые, еще отцовские служащие после его смерти либо ушли с причитающимися кусками, либо не возражали против ее руководства, на вакантные места она назначала своих, проверенных людей. Выходит, она ошибалась. Проверять придется всех.
Пропало не слишком много, миллиона полтора, но сейчас каждая копейка на счету. Пока со старыми кредитами не рассчитались, новых никто не даст. Положение у холдинга сложное, об этом все знают, не накинулись еще только потому, что теперь проблем у всех хватает. Или кто-то решил прибрать лакомый кусок? Подкупил одного из менеджеров и тихонько выжидает, пока ее фирма окончательно не лишится свободных средств? Причем подкупил совсем недавно, прежде никакой фальши в ежедневной отчетности не чувствовалось.
Дверь без стука отворилась, в проем бочком протиснулся Шурка. Не из стеснительности — он во все двери приставным шагом проходил. Его появлению Алла не удивилась. С некоторых пор она начала чувствовать присутствие «повелителя», если только тот не пытался маскироваться. Еще она стала лучше улавливать в разговоре ложь, хотя и прежде замечала за собой неожиданные вспышки интуиции. Остальные полученные бонусы выглядели скорее отрицательными последствиями. Во-первых, постоянно хотелось есть. Голод донимал ее круглые сутки, регулярно подтачивая решимость сохранить стройную талию и не открывать холодильник после шести вечера. Спасалась она за обедом, поглощая двойные порции высококалорийной пищи. Теперь Алла честно могла признаться окружающим, что из всех видов молочных продуктов для нее любимым является молочный поросенок с хреном. Во-вторых, Шуркины эксперименты, равно как и просто присутствие сей колоритной персоны поблизости, жителей и гостей усадьбы нервировали. Напрягали. И если охранники, прислуга и постоянные посетители успели привыкнуть к его невысокой, но чрезвычайно плотно сбитой фигуре, то деловых партнеров приглашать в дом она перестала. Хватит с нее ходящих по городу слухов о мутантах, выращиваемых по заказу Минобороны, или регулярных скандалов на тему «перестань издеваться над людьми». Причем парень честно старался ничего плохого не делать — сама судьба, казалось, впутывала его в смешные и нелепые ситуации. Для него нормально, случайно проходя мимо, скинуть расфуфыренную подругу миллиардера в бассейн, тут же броситься ее спасать и попутно окатить взметнувшимся фонтаном воды прочих собравшихся на банкет персон. Правда, тот банкир все равно собирался менять любовницу, да и вроде вечер запомнился…
И все-таки следует умерить Шуркину активность. Слон в посудной лавке — сравнение показалось ей очень удачным — как бы ни старался, что-нибудь да сломает. Если только не замрет или если добрые люди не выведут его на улицу.
Алла метнула взгляд на часы внизу экрана монитора. Половина одиннадцатого, время второго ужина, по графику парня. Значит, поднялся он снизу, с кухни, где опять ополовинил кастрюли. Как показывает практика, обычно новые идеи приходят к нему сразу после еды, поэтому…
— Сдается мне, ты опять что-то задумал.
— Почему сразу задумал? — Кресло жалобно заскрипело, принимая в себя немаленькую тушу. Ручки, прикинула Алла, скоро отвалятся. — Ты же сама просила, чтобы я вел себя потише и не мешал занятиями окружающим.
— Моя голубая мечта, на исполнение которой я постепенно теряю надежду, — сухо сообщила женщина.
Получив в ответ обиженный взгляд, она почувствовала себя хулиганом, терроризирующим ребенка в песочнице. В каком-то смысле так оно и было, с точки зрения жизненного опыта. В тридцать лет она успела объездить половину мира, выйти замуж, родить ребенка, развестись, получить два высших образования и поработать в нескольких крупных иностранных компаниях. Когда умер отец, его место во главе дела она заняла не колеблясь. Шурик же, судя по обрывкам неохотно выдаваемой информации, в родном доме жил не слишком весело. Потому и сбежал, едва совершеннолетие исполнилось. Иными словами, представлениями о мире он обладал несколько книжными, самостоятельной жизни его никто не учил, в результате столкновение с действительностью оказалось шокирующим и болезненным. Чудо еще, что жив остался, с его-то удачливостью.
— Знаешь, чем я все прошедшее время занимался? Нет, подожди, — протестующе вскинул он руку, видя, как собеседница открыла рот для язвительного ответа. — Только без шуток, вопрос серьезный.
— Не знаю, но последствия вижу хорошо.
Парень раздраженно закатил глаза и поморщился, однако продолжать пикировку не захотел.
— Тайное искусство включает в себя множество разделов, и никто не в силах охватить все. Нельзя быть сильным везде. В одном роду дети рождаются с предрасположенностью к пониманию трав, другие хорошо лечат, третьи с легкостью обрывают чужие жизни. Тем не менее, общее представление обо всех разделах искусства стремится получить каждый дханн — и ради собственной безопасности, и из любопытства. Я пытался понять, какие области лучше других подходят мне.
— А раньше ты этого сделать не мог?
— Мои учителя утверждали, что я одинаково бездарен во всем, — с нежданным ожесточением ответил Шурик. Алла прикусила язык — от толстяка повеяло застарелой обидой. — В чем-то они правы. Тем не менее, на кое-что полезное я сгожусь. Ты знаешь, что моя прабабка считается сильной предсказательницей? Хотя откуда тебе знать. В общем, она очень знаменита. Думаю, часть ее способностей передалась мне. Тесты показали хорошие задатки, которые я собираюсь развить и использовать.
— Так, — мгновенно насторожилась женщина. — Чем это грозит особняку?
— Ничем, успокойся. Заниматься буду тихо и, эээ, медитативно. Зато в случае успеха смогу предчувствовать, какой опыт пройдет неправильно, и заранее исправлять ошибку. Помнишь Гончую смерти? Если бы я владел предсказанием, то из хранилища выпускать бы ее не стал.
К талантам Шурика его вассальша испытывала опасливый скептицизм. Иными словами, была уверена: чего-то он добьется, но вряд ли того, чего планировал. Лишь бы не превратил флигелек в руины по ходу дела. Решила уточнить:
— Значит, точно обойдешься без потусторонних штучек и странных явлений? Без горящей воды, без глюков у охранников или выросшей за ночь банановой рощи?
— Я тебе когда-нибудь лгал?!
Алла поразмыслила и решила, что нет, о чем и сообщила возмущенному парню. Обещания он честно, пусть и почти всегда неудачно, старался выполнять.
— Учителя мне взять неоткуда, — развивал мысль подуспокоившийся здоровяк, — одни откажутся, к другим я сам не пойду. Значит, опять заниматься придется самому. В Москве есть хорошая лавка с нужными книгами и инструментами, берут недорого.
— Сколько? — его собеседница со вздохом приготовилась хвататься за сердце.
Названная сумма приятно удивила. Всего-то четыре нуля.
— Раньше ты вроде больше просил?
— Остальное у меня есть, откопать только надо. И, между прочим, не просил, а давал согласие принять в дар. Осваивай протокол, не вечно же я здесь в одиночестве куковать стану…
Гон спозаранку
рассказы американских писателей о молодежи
Прежде здесь Ассомбаэлю бывать не доводилось, зато слышал он о «Магазине полезных товаров» многое. Осведомленные персоны не сразу определились, кем считать Джафара — самоубийцей, наивным дурачком или окончательно обнаглевшим хамом. Поначалу даже ставки делались, сколько он продержится, точнее, когда монахи его прикончат. Жрецы никогда не позволяли колдунам устраивать магические лавки вблизи своих храмов, особенно если чародеи действительно чего-то стоили, а не являлись обычными шарлатанами. Кто ж конкурентов любит? В его магазин заходили не столько для покупок, сколько чтобы посмотреть на привлекшего всеобщее внимание оригинала. Однако время шло, торговец-квартерон процветал и съезжать не собирался. Священники и рады были бы избавиться от неприятного соседства, но, — не получалось. При советской власти действовать официально у них возможностей не было, устроить же неприятности Джафару самостоятельно церковникам оказалось слишком сложно. Место оказалось необычным, глушащим слабую магию, силового же давления колдун не боялся. Постепенно привыкли друг к другу, притерлись, иной раз попы даже заказы на редкие ингредиенты делали.
Святослав Котенко
Обычные люди узкого прохода в подвальный этаж упорно не замечали. Простейшее заклинание отвода глаз надежно скрывало как саму лавку, так и принадлежащие ей склады, позволяя дханнам и полукровкам со всей Москвы и области спокойно торговаться за приглянувшиеся вещи. Иные приходили, точно зная, чего хотят купить, другие долго шатались между стеллажей, выбирая приглянувшиеся вещицы. Если у хозяина или его приказчиков чего-то не находилось в наличии, он мог просить подождать и привезти нужный товар позже. Связями Джафар обладал широчайшими, поддерживал контакты с торговцами по всему миру, поэтому заказы обычно доставлял в срок и хорошего качества.
Лес за деревьями
«Порушенный лес моей юности» — так написано у Фолкнера. С этой ноты, с того, что «загубившие его люди сами себе отомстят», начинается нынешний сборник рассказов. Сборник, включивший произведения, созданные в последнее двадцатилетие. Горечь и тревога в этих произведениях. Ведь они о новом поколении, о том, что оно наследует и что вносит своего. Наследует очень большую страну, огромные национальные ценности, державу наследует. И все болезни социальные и духовные. Маленького мальчика (в рассказе Стейнбека) настигает, как символ пресловутого «американского образа жизни», жевательная резинка, и никак от нее не отвяжешься, она жует человека.
Дханн привычно прижал руки к бокам, спускаясь вниз. Его массивное тело заняло весь проход, не оставляя свободного места, одежда обтерла пыль со стен. В открытую дверь пришлось входить осторожно, стараясь не споткнуться и ничего не свернуть. За манипуляциями незнакомого посетителя с удивлением следил продавец — по виду, человек с незначительной долей крови могущественных. Впрочем, чародейчик быстро опомнился и торопливо склонился в приветствии. Зачастил:
Молодежь не соглашается с ролью покорного наследника, протестует. И реалистическая литература не педалирует этот протест. Джек Керуак сочувствовал битникам, хотел быть их певцом, но проза его объективно показывает, что бездельная развинченность держит молодых людей как-то помимо жизни, которую они наблюдают. Много жестче анализирует молодежный протест Фланнери О\'Коннор: «Когда он заявил родителям, что презирает их идеалы, они понимающе переглянулись… и отец предложил ему небольшую сумму на квартиру. Он отказался, чтобы сохранить независимость, но в глубине души знал: дело не в независимости, просто ему нравится торговать». В поисках независимости герой рассказа «Праздник в Партридже» выдумывает себе героя, образец, но встречает въявь человека, априори восславленного, и то псих, душевнобольной, и никуда тебе не деться от этой самой тяги торговать…
— Для нас такая честь принимать могущественного! «Магазин полезных товаров» почтенного Джафара всегда рад новым посетителям. Меня зовут Сергей. Позволено ли мне узнать имя дорогого гостя, и род, его породивший? Чем магазин может услужить?
Такая тема, тема родительской вины, общественных болезней, передаваемых по наследству, не единожды звучит в этой книге. Афористически высказана она Норманом Мейлером: «Их считают счастливейшей парой в городке. Только вот дети у них все умирают и умирают». Суровая эта мысль о нежизнеспособности потомства резко звучит у Доналда Бартелма — устроители лихой политической демонстрации сами сознаются: «красноречие — единственная наша надежда», конкретного понимания жизни и путей ее переустройства они не обрели. Показательна творческая судьба самого Бартелма — здесь напечатан один из первых его рассказов, а теперь он писатель разрекламированный, и хвала ему возносится за уход в чистый модернизм…
Но в большой стране и большая литература. Очень разная жизнь и очень разные на нее воззрения. И рядом с горечью — надежда. Не только болезни, но и моральное здоровье. Чистота юношеских исканий. Читаем «Конни», «Губку», «Простую арифметику» — их герои смолоду тянутся к искренности чувств, к честной самостоятельности, обретая человеческое достоинство и собственное понимание жизни.
— Ассомбаэль дар Велус дар Тха, — представился парень. — Мне бы для начала осмотреться.
Таковы и герои Курта Воннегута, описанные светло, гуманистически, с верою в молодое поколение. Да, есть вера и надежда, есть оптимизм. Однако (где-то даже исподволь) реалистическая литература зримо отображает то, что настоящие ценности и перспективы нации рождаются и живут вне и вопреки капиталистическому укладу, буржуазному мировоззрению. Демократическая традиция, народность — в них опора оптимизма. Как бы ни были разительны социально-политические уродства.
Одна из этих национальных болезней — расовая проблема. У Джеймса Болдуина она обретает контуры фатальной несовместимости «черного» и «белого», некоего разруба нации надвое (к пониманию расовой проблемы как проблемы общенациональной писатель подошел в последующие годы). Напомним здесь, что именно нынешнему молодому поколению Америки выпало осознать негритянское движение и выступить в его защиту. Всерьез писала о том и «белая» большая литература, чему подтверждение — помещенный в сборнике рассказ Теннесси Уильямса. В нем нет экстремизма, нет поспешности в выводах, но, когда мы глядим глазами молоденькой негритянки на умирающий, рушащийся дом, хозяин которого просто не умеет быть хозяином, подступает сознание: без одоления расовых предрассудков весь американский дом взаправду рухнет. «Чтобы утешать и лелеять», и белые и черные должны послушаться старуху негритянку: «вы двое оставайтесь там вместе и смотрите друг за другом».
Он окинул взглядом просторное помещение и довольно крякнул. Условно говоря, магазин делился на три части, в каждой из которых были представлены образцы товаров, и стоял компьютер, монитором которому служил огромный полированный кусок яшмы. Если какой-то предмет не лежал на полках, продавец вполне мог посмотреть наименование в каталоге, тут же показать картинку посетителю и, при наличии интереса, принести вещь со склада. Справа находился книжный ряд с довольно приличным количеством литературы, причем выглядели книги по-разному: от немногочисленных старых гримуаров в обложках из человеческой кожи до красочных печатных изданий, выполненных на современной аппаратуре. Преобладала латынь, хотя количество изданий на иврите, древнегреческом, санскрите или современных языках уступало лидеру не слишком. Конечно, в большинстве своем здесь стояли недавние поделки, а то и ксерокопии. По-настоящему старые рукописи в обычных магазинах не продавались, они хранились в закрытых библиотеках домов и ценились как за содержащиеся в них знания, так и за возраст.
Будем справедливы и памятливы: негритянская тема — одна те основополагающих в американской литературе и вообще культуре, поднята она давно, у сегодняшних писателей есть тут такие предшественники, как Марк Твен. Об этом основоположнике народности в культуре Америки забывают порой или даже стараются забыть в нынешней художественной жизни США. Хотелось бы здесь приостановиться и вот о чем подумать: текущая информация чаще оказывается информацией однодневной, и, если читать лишь газеты, кто-то может вообразить, будто в великой заокеанской стране имеются лишь хипстеры да хиппи, поп-арт да нудистские клубы. Имеются, спору нет. Но как явления и факты периферийные, нечто постороннее основному народу — рабочему, который трудится умело и продуктивно, который чужд экстравагантности и уважает деловитость. В пропаганде вашингтонских чиновников и нью-йоркских финансистов вроде бы этого контингента личностей не существует. Немотствует он. Но живет. И сегодня, в пору разрядки, не самое ли время о том задуматься. «Простонародный» рассказ Джесса Стюарта, писателя «из глубинки», верного традициям Твена и воспетого Твеном народа, кажется вроде бы белой вороной в окружении иных новелл, но, по-тао-ему, он побеждает упрямством преемственности, своим юмором, который поистине здоров.
И это потаенное здоровье вдруг становится внятно в рассказе-репортаже об американской агрессии во Вьетнаме («После Кастера такого не бывало»). Сквозь трупный запах прорывается откровение молоденького лейтенанта: «Надеюсь, я никогда не смогу привыкнуть к этому». Это и есть надежда.
Все-таки в большей степени за знания. «Общедоступные» методики и ритуалы переходили из поколения в поколение, их довольно легко найти, — если знать, где искать. Простые вещи наподобие сглаза, легкой порчи, заговора зубов, призыва дождя или гадания на картах существовали во множестве вариантов и в массе доступных источников. В последнее время найти инструкции такого рода, причем инструкции правильные, можно даже в Интернете. Совершенно иная судьба ждет трактаты по высшим областям магии. Пусть они иной раз начертаны на грязном куске березовой коры или клинописной табличке, шифром или давно забытым языком крошечного народца с берегов Белого моря. Их берегут, тщательно укрывают от посторонних глаз, никогда не переводят с оригинала и зачастую посвящают столетия, постигая содержащийся в коротком куске текста смысл.
С другой стороны, надежды обманывают: «Сперва он пытался бороться по старинке — вступал во всякие там равные общества, которые обещали ему свободу и равенство, да только всегда это кончалось одинаково: их живенько вынюхивали федеральные ищейки и тут же объявляли, что, мол, общества подрывное. Любую организацию — только назвови её сокращенно — власти сразу объявляют прокоммунистической, а на любую попытку что-нибудь изменить в «доброй старой американской жизни»… вешают ярлык коммунизма». Мы цитируем рассказ «Я и Красный», герой которого, битый и смятый, скатился на самое дно. Умерщвлен при жизни.
Дханн прочитал несколько названий на корешках — «О девяносто девяти способах медитации» некоего Ашоки из Бенареса, «Алмазные колодки» знаменитого самородка Сунь Тяна, четвертый том «Тысячетравья» двоюродной тетки Малинеры. Неплохая подборка для открытого источника информации, более подробные и обширные справочники хранятся за закрытыми дверями частных библиотек. Впрочем, ему особенные изыски не нужны. Освоить бы то, что стоит на полках.
Но остается надежда. Вот такой надеждой в нынешней американской литературе видится Джойс Кэрол Оутс, самый младший автор в нашем сборнике, но писательница уже признанная. Может быть, она благодаря и возрасту и таланту с наибольшей объективностью показала меру ответственности обоих поколений — старшего и наследующего. Обвинения старшим суровы, но суров и суд над молодыми, над аморфностью их моральных задач, инфантильностью, безволием. Что ж, действенное лекарство обычно горько… Но именно так можно заставить своих сверстников лечиться. Оставляя им надежду.
Думается, заключительный рассказ Джона Чивера достойно завершает эту коллективную американскую повесть о тревоге и надежде. Снова приходит на память Фолкнер: «Теперь надо знать, почему вот это хорошо, а вот то плохо — самому знать и людям уметь растолковать… Научить их, как делать то, что хорошо, — чтоб делали не просто потому, что это, дескать, хорошо, а потому, что знают теперь, почему оно хорошо…» Двадцать лет назад сказано это. А Чивер видит то, что плохо, разгул бесстыдства, претендующего заменить искусство. Но в человеке есть сила уйти прочь от этого и, покидая оскверненный театр, помнить, что выходил ты из того же зала, потрясенный, и после «Короля Лира», и после «Вишневого сада».
Левая часть магазина служила филиалом рая для алхимиков. Парень с тоской оглядел плотные шеренги пузырьков с эликсирами и солями минералов, бутылочки с настойками и сборами трав, баночки с порошочками и прочими вместилищами ингредиентов. Тут же стояли весы, мензурки, реторты, перегонные кубы и другие многочисленные инструменты, которые так и хотелось взять в руки. Хотелось попробовать. Алхимия, пожалуй, являлась единственной областью, в которой учителя отмечали его несомненные успехи. Почему благородный потомок двух чистокровных семей хорошо освоил созданную людьми примитивную область магии и, одновременно, совершенно бездарен в серьезных, сложных дисциплинах, для них оставалось загадкой.
Иными словами, есть здоровая преемственность. Есть и беды, доходящие до клинических. Мы понимаем их идеологические, общественные причины. Но есть народ, есть народность. И надежда на американскую молодежь, на то, что она пристально вглядится в живое свое культурно-историческое наследие. Тогда мы ее лучше поймем.
Предметы, разложенные в центральном отделении, Ассомбаэль старательно игнорировал. Артефакты, зачарованное оружие, мощнейшая броня… Их было немного, зато стоили они едва ли не дороже, чем вся остальная лавка вместе со стенами. Лучше себя не искушать. Денег маловато, и больше Алла в ближайшее время не даст. По закону она, будучи его принявшей благодать, обязана предоставлять ресурсы по первому требованию (имущество жреца принадлежит богу), однако на практике дела обстоят совершенно иначе. Нет уж, лучше он сначала освоит прорицание на серьезном уровне, реальными делами подтвердит свои притязания на право власти, а потом уже задумается о построении собственного владения. Как полагается — укрепленное поместье, почтительные вассалы, место средоточения…
При одном, правда, немаловажном условии: если процессы, текущие в действительности, окажутся замеченными, истолкованными национальной литературой, реалистическим направлением в ней, рисующим жизнь осязаемо и объективно, чтоб можно было понять, чем и как живет родная страна. Кстати сказать, среди традиций американской литературы есть и привычка описывать Европу и вообще дальние края; таланты разной силы и разных эпох, будь то Эдгар По или Хемингуэй, во многом посвящали себя этому; подобная склонность владеет многими писателями и сейчас. И не ради экзотики так делалось и делается: в прошлом веке литературное обследование европейской культурно-исторической традиции способствовало осознанию собственных отличий, самобытных черт молодой нации, а в пору второй мировой войны и после этой войны американцы не могли не ощутить своей причастности к общемировым событиям, причастности, которую далеко не всегда позволительно именовать доброй и благородной, потому как связана она с такими бесславными акциями, как агрессия, экспансия, диктат… Увлекаясь «заграничной» тематикой или же модернизмом, который истинной жизнью не вскармливается и ее не выражает, американская литература, так сказать, распыляла силы, оставляла без внимания и образного раскрытия многие края своей страны. Ведь соединенных штатов — пять десятков, у разных штатов не только климат разный, но и судьба историческая, и этнический состав, и говор, и душевно-нравственные особенности, уклад, ритм; в этом смысле северо-западный штат Вашингтон разительно несхож с юго-восточной Флоридой, а Бостон вовсе иной город, нежели Сан-Франциско. Империализму, рвущемуся все и вся подмять и унифицировать, это «неудобно», поскольку противостоит диктату стандартизации. Противостоит, отстаивая самобытность, достоинство человека труда, подлинный демократизм и социальный прогресс.
Подчеркнем: это самобытность внутри единой страны, и от внимания к тем или иным ее краям литература не становится провинциальной. Вот ведь Фолкнер писал о географически весьма ограниченной области, а поднял вопросы и дал уроки мастерства, значительные для всей передовой мировой культуры XX века; потому, думается, и вышло так, что знал до глубин отчий край. И такого вот знания, воплощенного в книгах, требует читатель.
Легкое покашливание продавца вывело его из приятных грез. Продавец не осмелился на большее, хотя визитер неподвижно застыл, задумавшись, уже больше десяти минут. Род Тха владел Москвой с момента основания города, сердить их по меньшей мере неразумно.
Таковы надежды на молодежь. Таковы надежды на литературу. Хоть при всем том мы видим и предвидим многое, что не доставит славы поколению, о котором говорит нынешний сборник, не доставит славы книжному потоку, разрушительному или равнодушному к демократической культуре в собственном отечестве.
Святослав КОТЕНКО
— Да, — слегка смутился толстяк. — Так вот. Мне нужны «Основы мистического прозрения» Эзекииля и «Гадание на воде» Любляны Псковской. Еще я возьму инструментарий, начальный набор — ну, шар, Таро, кубок и прочее, — и благовония для транса. Травки положите алтайские, индийского или ливанского ничего не надо.
— Тогда рекомендую смесь номер шесть. Двести грамм в основном пакете и по сорок отдельно, для учета индивидуальных особенностей организма. Состав сейчас выведу на экран… Прошу.
Уильям Фолкнер
ГОН СПОЗАРАНКУ
— Выносите, посмотрю, — кивнул дханн. — Кстати, у вас «Светоч Афины» есть?
Я из лодки его углядел.
— Конечно, могущественный. Учесть в списке?
Еще не вовсе стемнело, свет пеплился; только я задал корму лошадям, сбежал с обрыва, чтоб переправиться обратно в лагерь, толконулся веслом от берега и вижу, плывет — шагов триста выше по реке, — одна голова над водой смутным пятнышком. Но на голове рога кустом, и я, как разглядел их, сразу понял, что это он и возвращается к себе на остров, в тростники. Он живет там круглый год, а за день до открытия сезона — как будто у него от инспекторов календарь охоты — уходит, скрывается никто не знает куда, чтоб воротиться в первый день запрета. Но в этот раз он спутал календари, что ли, нынешний с прошлогодним, и вот прибыл на день раньше. И это он зря, потому что, чуть только рассветет, мы с мистером Эрнестом на нашей лошади его тут же подымем.
— Да, и посчитайте сразу.
Рассказал я мистеру Эрнесту, поужинали мы, покормили собак, он сел в покер играть, а я часов так до десяти стоял у него за стулом, помогал. А потом Рос Эдмондс говорит:
Названная сумма примерно соответствовала ожиданиям Ассомбаэля, даже запасец небольшой остался. Толстяк призадумался. Можно докупить что-нибудь полезное, ведь неизвестно, когда еще он в город выберется. Или лучше оставить заначку? В расчете на будущую биржевую игру? Бабушка говорила, что задатки хорошего провидца у него есть, поэтому он и решил первым делом освоить эту область знания, дабы не зависеть от милостей Аллы. Правда, ехидная родственница, внешне выглядящая веснушчатой девчонкой лет восемнадцати, добавляла в отзыв много других, менее приятных слов, которые раньше внук игнорировал. Наверное, зря. Ему не раз говорили о необходимости учитывать элемент случайности, но он взял и поставил все деньги на казавшуюся выгодной позицию. В результате рынок скакнул в противоположном направлении, и Ассомбаэль остался с пустыми руками, на улице, без крова… Пришлось искать работу.
— Шел бы, мальчик, спать.
— А не спать, — говорит Вилли Легейт, — так сел бы лучше за букварь. Все ругательства английского языка ему известны, все тонкости покера, все этикетки всех марок виски, а собственное имя ведь не умеет написать.
— Еще кусок нефрита с ладонь длиной посмотрите, — принял он компромиссное решение. Ритуальный нож в любом случае делать придется, так пусть заготовка лежит под рукой. Стоит она дешево, места много не занимает. — И железной руды килограмм. Вы карты принимаете?
— Зачем мне его писать, — говорю я, — я его и так не забуду.
— Двенадцать лет парню, — говорит Уолтер Юэлл. — Ну-ка, между нами, мужчинами, сколько дней за всю жизнь ходил ты в школу?
Сергей заколебался:
— Ему же некогда, — говорит Вилли Легейт. — Какой ему расчет учиться с сентября до середины ноября, раз все равно потом бросать и ехать сюда слухачом при Эрнесте? А в январе что за смысл возвращаться в школу, когда через каких-нибудь одиннадцать месяцев опять стукнет пятнадцатое ноября и надо будет сызнова кричать Эрнесту, куда стая потекла?
— Принимаем, но лучше наличными. Наши счета регулярно просматриваются различными организациями людей, поэтому, чтобы не привлекать излишнего внимания, предпочтительнее живые деньги.
— А стоишь, так стой и ко мне не подсматривай, — Рос Эдмондс опять.
— О чем шум? О чем шум? — спрашивает мистер Эрнест. У него слуховой патрончик все время в ухе, по батарею он не берет в лагерь, все равно проводок будет каждый раз на ходу цеплять за ветки в зарослях.
— Хорошо. — Дханн вытащил из кармана толстую пачку купюр, мысленно хваля себя за решение сразу обналичить деньги в банке и за сообразительность. — Считайте.
— Вилли меня спать гонит! — ору я ему.
— А есть на свете такой человек, кого ты мистером зовешь? — спрашивает Вилли.
— По какому адресу доставить покупки могущественного?
— Я мистера Эрнеста зову мистером, — отвечаю.
— Что ж, — говорит мистер Эрнест, — раз велят, иди. Обойдемся.
— Во дворе машина стоит, в нее погрузите.
— И обойдется, — говорит Вилли. — Глухой-глухой, а стоит поднять ставку на полета, сразу услышит, даже если не шевелить губами.
Отправился я спать, а потом вошел мистер Эрнест, и я хотел ему опять про эти рога — какие они большие даже за триста шагов. Но пришлось бы орать, а мистер Эрнест допускает, что да, он глухой, только когда мы б man верхом сидим на Дэне и я показываю, куда скакать за гоном. Так что легли молча и вроде не успели и глаза закрыть, как Саймон затарабанил ложкой в таз: «Четыре часа! Вставайте кофе пить!» — и в этот раз было совсем темно, когда я с фонарем поплыл на тот берег кормить Дэна и РосЭдмондтову лошадь. Сквозь потемки на листьях и кустах белел иней и сулил погожий день, холодный и яркий, — другого дня не пожелал бы для тона и сам оленухин сын, что залог там, в тростниках.
Двигаясь по-прежнему осторожно, стараясь ничего не задеть — стоимость некоторых хрупких вещей вызывала оторопь. Повращавшись в людском обществе, он научился ценить деньги. Ассомбаэль вслед за продавцом вышел на улицу. Водитель, выделенный ему «во временное пользование», при неожиданном появлении парочки вздрогнул. Человек не смог заметить ни куда ушел пассажир, ни откуда он появился. Вот только что их не было на совершенно пустынной улице, и вдруг — раз! Стоят, в багажник пакеты запихивают, прощаются вежливо.
Потом мы поели, и стрелки переправились с дядей Айком Маккаслином, чтоб он развел их по номерам. Старей дяди Айка у нас в лагере нет, он, по-моему, не меньше сотни лет охотится на оленей в здешних лесах, и кому, как не ему, знать оленьи лазы. А тот старый бычина тоже лет сто как ходит по лесам, если пересчитать олений возраст на человечий. Так что не миновать двум старикам состукнуться сегодня, если только мы с мистером Эрнестом его раньше не настигнем, потому что от нас сегодня спуску не жди.
Переправила собак; Орла и других осенистых Саймон взял на поводки, а молодежь, первопольные, и так без Орла никуда не уйдут. А кончив с переправой, мы с мистером Эрнестам и Рос Эдмондсом заседлали своих лошадей; мистер Эрнест поднялся в седло, я подал ему ружье, поводья и, как каждое утро, подождал, пока Дэн ее отпляшется — пока мистер Эрнест не съездит ему стволом промеж ушей, чтоб кончал брыкаться. Потом мистер Эрнест зарядил ружье, дал мне стремя, я вскарабкался, сел позади, и мы просекой поехали к болоту — впереди четыре собачищи тащат Саймона, — за спиной у него одностволка на обрывке вожжи, а щенки бегут возле и путаются у всех под ногами. Уже развиднелось, денек славный будет; восток пожелтел, приготовился к солнцу, дыхание наше как пар в холодном ясном безветренном воздухе, еще не нагретом от солнца, в колеях тонкий ледок, каждый листик, ветка и лозинка, каждый мерзлый комок взялся инеем и радугой загорится, когда солнце взойдет наконец и ударит по нем. И весь я внутри тугой и леший, как воздушный шар, полный этого ядреного воздуха, и даже не чувствую лошадиной спины, только игру тугих горячих мускулов под тугой горячей шкурой, вроде я совсем невесомый, и стоит Орлу взбудить и погнать, как мы с Дэном и мистером Эрнестом птицей полетим и даже не станем касаться земли. Было просто здорово. И тот бычина, которого мы сегодня добудем, не смог бы выбрать лучшего дня, жди он еще хоть десять лет.
Начальник службы безопасности с самого начала сильно интересовался видной, во всех смыслах, фигурой возникшего из ниоткуда племянника хозяйки. Поэтому исподтишка следил за Шуриком, несмотря на запрет. Парень довольно усмехнулся. Интересно, какими словами водила будет докладывать шефу о своем проколе?
Подошли к болоту — так и есть, тут же увидали его след в грязи, где он прошел вечером от реки, — большущий след по незамерзшей грязи, прямо как коровий, как след мула, и Орел с прочим собачьем так натянули поводки, что мистер Эрнест велел мне слезть и помочь Саймону держать. Мы-то с мистером Эрнестом твердо знали, где он лег, — на тростниковом островке среди болота, где ему спокойно можно переждать, пока который-нибудь случайно поднятый оленишка не уйдет вверх или вниз по протоке и не уведет собак, и тогда он по-тихому проберется болотом к реке, переплывет и улизнет, как всегда перед началом охоты.
Но сейчас ему этот фокус не удастся: Рос на своей лошади остался, чтоб, если сунется, отрезать его от реки и повернуть на людей дяди Айка. А мы с Саймоном повели собак вдоль болота, зашли шагов на триста выше тростников, поскоку утренний ветер будет с юга, и мистер Эрнест сказал с седла, что хватит; повернули в заросли, к островку, по команде мистера Эрнеста разомкнули собак, мистер Эрнест дал мне стремя, и я обратно сел на свое место.
Старый Орел не хуже нас знал, где искать, он сразу двинул в гущину, пока без голоса, а за ним вся стая, и Дэн тоже вроде как понял про этого рогача, подобрался весь и начал полегоньку поскакивать через лианы, так что я заранее ухватился за пояс мистера Эрнеста, не дожидаясь, пока он торкнет Дэна шпорой, что на левом сапоге. Потому что, когда мы скачем за оленем, я мало времени сижу у Дэна на спине — в основном вишу на поясе у мистера Эрнеста, и Вилли Легейт говорит, что вид у нас на галопе такой, точно у мистера Эрнеста выбился из заднего кармана и стелется по ветру комбинезон мальчикового размера.
Зов застал Аллу во время завтрака и пришелся, как всегда, очень не кстати. И, между прочим, она давно говорила, как сильно ее раздражает Шуркина привычка вторгаться в мозги без спроса и особого повода. Есть же мобильники, не вчера придумали. В ответ она обычно слышала возражения, дескать, ей следует привыкать общаться мысленно и что как раз телефоны-то придумали именно вчера. А по меркам некоторых особо древних дханнов, — вовсе даже сегодня.
Так что рогач был поднят прямо с лежки. Орел, должно быть, подошел вплотную, лапой чуть не наступил, а тот все лежал и думал, что сегодня у нас послезавтра. Орел вскинул морду, подал голос: «Держи его!» — и слышно было даже, как олень шарахнулся и затрещали первые тростники. Залились остальные собаки, и Дэн собрался было для прыжка, но мистер Эрнест удержал его не на трензеле, на мундштуке — и направил болотом в объезд тростников. Выбрались на ту сторону, он еще не спросил «куда?», а я уже показываю ему рукой из-за плеча, и еле успел ухватиться обратно за ремень, как мистер Эрнест тронул Дэна своей ржавой шпорищей. А Дэна чуть тронь — рванет не хуже динамитной шашки и напрямую через что попало, а где нельзя, там птицей перемахивает поверх или низом пролезает на коленках, как крот или большущий енот, и тут уж мы с мистером Эрнестом едем не на, а при Дэне — мистера Эрнеста держит седло, меня ремень, и хорошо, что держит. Потому что Дэну некогда думать о всадниках — по-моему, на гону ни я ему не нужен, ни мистер Эрнест, ни Саймон, ни вообще никто — сам и собак набросит, и гон проведет честно.
В подвал она спускалась с мрачным настроением:
Вот так он и сейчас рванул. Тем более стая почти уже сошла со слуха. Орел повисел-таки, наверно, на хвосте у старого бычины, пока тот не понял наконец, что надо все же сматываться. И теперь они были уже на подходе к стрелкам дяди Айка, и мистер Эрнест натянул поводья, осадил Дэна. Мы ждали выстрелов, а Дэн приседал, переступал и, как мул, вздрагивал, которому подстригают хвост. Я крикнул мистеру Эрнесту, что гон совсем уйдет со слуха, если еще стоять, и мы поскакали наново, а выстрелов все не было, и стало ясно, что стрелки уже пройдены, как если бы Саймон и другие работники-негры были правы и тот бычина в самом деле призрак. Выскакали на прогалину, так и есть, дядя Айк и Вилли стоят и смотрят на олений след в оттаявшей грязи.
— Пропустили мы его, — сказал дядя Айк. — Не пойму, как он исхитрился. Только мелькнул мне. Большой, как слон, а на голове эта качалка — хоть годовалого бычка клади укачивать. Подался вдоль гребня. Поторапливайтесь, те друзья с Кабаньей могут его и не пропустить.
— Что еще случилась?
Перехватил я половчей ремень, и мистер Эрнест опять тронул Дэна. Гребень тянулся на юг, сверху ни кустов, ни лиан, знай жми, причем против ветра, а ветерок уже поднялся, и солнце тоже (за делом я и не заметил когда) румяное, яркое, блестит из-за леса, играет радугой на заиндевелых листьях. Так что гон сейчас услышим, и можно б газануть вовсю, но шли мы пока средне, потому что все должно было кончиться или совсем скоро — как только он выйдет на охотников, чей лагерь у Кабаньей протоки, в восьми милях ниже нашего, — или же совсем не скоро, если он и от них уйдет. Перешли даже на шаг, чтоб Дэн отдышался, и тут ветер донес дальний лай, но не по-зрячему; олень, наверно, еще с прогалины решил, что хватит валять дурака, собрался, поднажал, удалел на целую милю — и вдруг наткнулся на стрелков с Кабаньей. Я все равно что глазами увидал, как он замер, выглянул из-за куста, сказал сам себе: «Что за чертовщина? По всей округе их сегодня понатыкали, что ли?» Потом оглянулся через плечо туда, где стая заливалась на следу, — прикидывает, сколько у него времени на размышление.
— Смотри, — круглая физиономия ее «повелителя» лучилась от гордости. — Для тебя, неблагодарной, старался.
Только он чуть не погорел с этим размышлением. Орел, должно быть, опять насел, и пришлось прорываться без мудростей. Мы услыхали выстрелы — пальбу, как на войне. «Бах, бах, бах, бах» и опять «бах, бах, бах, бах» — трое или четверо ружей сразу, не давая ему и свернуть, а я ору: «Нет! Нет! Нет! Нет!», потому что он ведь наш. В нашей сое и овсах жирует, в наших тростниках его лежка, который год его подстерегаем, и чтоб, нами, можно сказать, выкормленного, из-под наших гонцов его взяли теперь чужаки, отогнали собак, уволокли бы тушу и не захотели, может, даже поделиться куском оленины!
В руках он держал флакончик с какой-то мутной подозрительной жидкостью. При взгляде на сию бурду женщина мгновенно ощутила сразу два вещи, обе неприятные. Во-первых, съеденный завтрак запросился наружу, не желая находиться в одном вместилище с субстанцией неизвестного состава и происхождения. Во-вторых, что бы Шурка ни затевал, добром дело не кончится.
— Молчи и слушай, — сказал мистер Эрнест. Я замолчал, стал слушать гон. Голосила вся стая, и Орел тоже, не как на следу и не как над добытым зверем — хотя выстрелы кончились, — а как гонят в узёрку. Я только за пояс покрепче уцепился. По-зрячему гонят — знай наших! Вилли Легейт сказал бы, что глоток виски бы Орлу, и сейчас Орел настигнет рогача. Все дальше и дальше ревут, и когда мы выскакали из чащобы, то увидели только стрелков — человек пять или шесть ползают на карачках, ищут на земле и по кустам, как будто стоит получше вглядеться, и на лозинах и листьях закраснеют пятна крови, как мухоморы или ягоды. А ведь Орел шел еще на слуху и ясно говорил им, что крови нет и быть не может.
— Я это пить не стану.
— Значит, с полем вас, ребята? — окликает мистер Эрнест.
— То есть как не станешь? — От возмущения парень взмахнул руками, в запале чуть не пролив свое сокровище. — Сама же на постоянную усталость жаловалась!
— Я в него попал, по-моему, — говорит один. — Наверняка даже попал. Кровь вот смотрим.
— Давай, давай, — говорит мистер Эрнест. — Когда найдете подранка, трубите в рог, я вернусь и перетащу вам тушу в лагерь.
— Да, жаловалась, — согласилась женщина. — Но лучше быть живой и усталой, чем отдыхать на кладбище в обществе тихих молчаливых соседей.
И мы маханули дальше — галопом, нотому что гон был паратый и почти уже ушел со слуха, точно все эти выстрелы и суматоха подхлестнули и собак не меньше, чем оленя.
Местность пошла незнакомая, так далеко мы ни разу еще не заходили, зверь всегда бывал уже взят до этого. Выехали к Кабаньей протоке, а она впадает в реку добрых на пятнадцать миль ниже нашего лагеря. В протоке воды порядочно, притом валежины, коряги, и мистер Эрнест снова осадил Дэна и спросил: «Куда?» Гон был еле слышан, теперь он немного сместился к востоку, как если бы наш бычина передумал и держал уже не на Виксберг или Новый Орлеан, как раньше, а решал завернуть в Алабаму попутно. Я показал направление, мы взяли берегом вверх и, может, нашли бы и брод, но мистер Эрнест, видно, посчитал, что у нас на это не осталось времени.
Шурка напыжился, с презрением оглядев дикую некультурную собеседницу.
Доехали до места, где протока сужается футов до двенадцати или пятнадцати, вдруг мистер Эрнест: «Держись, прыгаем!» — и тронул Дэна. Я не успел и ремень перехватить как надо, а мы уже в воздухе; и тут я увидел эту виноградную лозу — толстенная, почти как моя рука у пульса, и свесилась прямо посреди протоки. Я думал, мистер Эрнест тоже видят ее и ждет, чтоб схватить и отбросить кверху, и мы пройдем под ней; а Дэн ее точно видел, — он даже голову пригнул, чтоб не задеть. Но мастер Эрнест ни грамма не видел, лоза скользнула поверх шеи Дэиа, зацепила за переднюю луку, а мы ж летим вперед, лоза натягивается все туже, и сейчас что-нибудь не выдержит. Не выдержала подпруга. Лопнула. Дэн кончил прыжок, выскочил на склон голеньким, если не считать уздечки, а мы с мистером Эрнестом и седлом как были — мастер Эрнест в седле с ружьем поперек, а я руками за мистер-Эрнестов пояс — так и повисли в воздухе над протокой, как в петле натянутой рогатки, она дотянулась до отказа и как метнет нас обратно через протоку, а я ведь сзади мистера Эрнеста, и сейчас он с седлом ухнется на меня, но я быстро перекарабкался наперед, и первое приземлилось седло, потом мистер Эрнест, а сверху всех я, и я вскочил, а мистер Эрнест лежит и глаза под лоб завел.
— Ты ошибаешься дважды, даже трижды. Во-первых, эликсир совершенно безопасен, я проверил. Во-вторых, представители дома Вечного Покоя между жизнью и смертью в половине случаев выбирают смерть. И в-третьих, чтобы ты знала — на кладбище, как и везде, где появляются люди, дебоширов полно!
— Мистер Эрнест! — ору ему, потом сбежал к воде, набрал полную шапку, плесканул ему в лицо, он открыл глаза, лежит на седле, ругает меня.
— Дьявол тебя дери, — говорит, — чего ты на меня полез?
— Не знаю, не встречала!
— Вы большой, — говорю я. — Вы б из меня лепешку сделали!
— Еще встретишь.
— А что, по-твоему, ты из меня сделал? — говорит он. — В другой раз, если не сидится, прыгай в сторону, а на меня не смей карабкаться. Слышишь?
— Да, сэр, — говорю.
Обещание прозвучало неожиданно зловеще. Алла предпочла прекратить бессмысленный разговор, тем более, он свернул куда-то не туда, и поднялась с табурета.
Он поднялся, все еще ругаясь и держась за спину, спустился к воде, зачерпнул в горсть, смочил лицо и шею, обратно зачерпнул, напился, я тоже напился, вернулся за седлом и ружьем, и мы перебрались на тот берег по валежинам. Теперь еще Дэна найти надо. Не то чтоб он мог ускакать обратно в лагерь за пятнадцать миль, скорее ушел без нас за гоном — подсоблять Орлу. Но Дэн отыскался шагах в семидесяти — стоит побеги щиплет. Привел я его, вместо подпруги мы взяли мистер-Эрнестовы подтяжки, мой пояс, сняли еще с рога ремешок и заседлали Дэна. Подпруга получилась не ахти, но, может, выдержит.
— Выдержит, — говорит мистер Эрнест, — если вовремя будешь кричать мне, что на лиану прем.
— Мне пора. На работе ждут.
— Постараюсь, сэр, — говорю. — Только вы раньше сами вовремя кричите, чем Дэна шпорить.
Но седло держалось ничего, только садиться пришлось поаккуратнее. «А теперь куда?» — спросил я, потому что гона ниоткуда не слышно было — столько времени потеряли. Притом места ж незнакомые — вырубка молодняком вся поросла, и ничего не высмотришь, хоть на седло даже встань.
— Стой! — заметался толстяк. Он схватил непонятным образом попавший в его лабораторию граненый стакан, быстро сполоснул под краном и налил из чайника чистой воды. Затем аккуратно, прищурившись, даже высунув от старания язык, капнул одну капельку эликсира. Причем, мечась по комнате, он продолжал уговаривать. — Флакона хватит, чтобы от Питера до Москвы за сутки добежать. Без побочных эффектов, ваши спортсмены душу за рецепт продадут и порадуются выгодной сделке. Тебе дадим чуть-чуть, для поднятия тонуса. Пей, кому говорю!
Мистер Эрнест не ответил, пустил Дэна бережком, где не так заросло, — чтоб снова поднажать, когда мы с Дэном чуть привыкнем к своей самодельной подпруге и перестанем за нее бояться. Шли мы теперь на восток. Или примерно на восток, потому что солнце уже высоко, иней сошел, утро кончилось — а когда и как, я и не приметил вовсе, хотя чувствовал, что давно пора обедать.
Алла вздохнула и нехотя подчинилась. Капелюшка, как она прикинула, хуже чем расстройство желудка не вызовет, а спорить с возбудившимся Шуркой времени не было. Да и не хотелось. Все-таки позаботился, пусть и в присущей ему странной манере.
И тут мы услыхали гон — вернее, выстрелы. И поняли, как далеко зашли, потому что в той стороне охотничьих лагерей нету, один Холлиноуский, а от Холлиноу до Ван Дорна, где живем мы с мистером Эрнестом, ровно двадцать восемь миль. Ни лая, ничего — только выстрелы. И если Орла еще несли ноги и олень был еще живой, то, значит, у Орла не осталось уже силы даже на «держи его!».
— Не шпорьте! — заорал я. Но мистер Эрнест и сам вспомнил про подпругу и только поводья отдал. А Дэн же тоже услыхал те выстрелы и пошел работать через заросли — прыг, скок, вниз, вбок, четко, как чечетка. И опять, как раньше, двое-трое на карачках ищут кровь по кустам, хотя Орел уже дал им знать, что напрасный труд. Мы не стали их и окликать, Дэн прорысил мимо и дальше, поверх колод и лиан, где можно, а где нельзя, там под низом. Но тут мистер Эрнест направил его прямо на север.
— Ну как?
— Стой! — кричу я. — Не туда!
— Ничего не чувствую. Вода как вода, — честно ответила Алла парню. На его лице появилось встревожено-задумчивое выражение. — Должно быть иначе?
Но мистер Эрнест только повернул ко мне лицо. Усталое, и грязи на нем полоса — это когда нас той лозой сдернуло с лошади.
— А куда ж ему, по-твоему? — говорит. — Он свое выполнил честно, подставил себя всем и каждому под выстрел, теперь можно и домой, на островок. К ночи как раз и вернется.
— Не знаю. Я ведь «Зелье путника» впервые делаю, — признался тот, — сложновато оно в приготовлении.
И верно, олень шел теперь домой. И мы тоже, уже безо всякой спешки. А нигде ни шороха, ни звука, в эту пору дня в ноябре все замирает, даже птицы — дятлы там, овсянки, сойки; и мне вроде бы увиделось, как мистер Эрнест со мной и Дэном, Орел с собаками и старый бычина — все трое идем через тихий предвечерний лес в одну и ту же сторону и место. Славный провели гон, каждый дал из себя все, на что способен, а теперь, как по уговору, повернули все домой, но не кучей, чтоб не тревожить, не дразнить друг друга. Ведь у нас тут не забава с утра, не игрушки, а всерьез, и все трое и сейчас какие были утром: старый рогач — ему убегать, не по трусости, а потому что бег его главное дело и гордость; Орел и остальная стая — им гнать, не из ненависти или страха, а потому что гон их главное дело и гордость; я, мистер Эрнест и Дэн — нам скакать не за мясом, оно все равно слишком жесткое, и не рога, чтоб на стенку повесить, а чтоб хватило нас на одиннадцать месяцев фермы и потом чтоб имели право ехать сюда в ноябре. И все шагаем домой мирно и хотя порознь, но все ж рядом — до будущего года, до будущего раза.
— Надо было сначала на собаках испытать.
И тут он нам впервые показался. Вырубка осталась позади, и теперь хоть в галоп гони по редколесью (только никому уже не до галопа). И где запад, легко определить — солнце там, на подшути к закату. И так вот шагом едем и наткнулись на собак — лежат, вывалив языки, молодежь вся и один осенистый, сгрудились, дышат кончено и влажно и только вслед нам смотрят. Выехали мы на длинную поляну, шагов на триста открытую глазу, и увидали еще троих, а в сотне шагов впереди них Орел — плетутся шажком и без голоса, и вдруг сам олень встал с земли в дальнем конце ко, там, где отдыхал, дожидаясь собак, поднялся без паники, большой, крупный, как мул, и ростом с мула, не спеша повернулся и секунду-две еще мелькал среди деревьев своим белым зеркалом.
Точно платком махал собакам — до свиданья, значит, и прощай. Та тройка, как прошла к тому времени полполяны, так и легла, и не поднялась, когда мы проезжали. А впереди них все в той же сотне шагов встал и Орел, растопырил ноги, понурил голову, но не лег — ждет, видно, пока уйдем от срама, и глазами говорит яснее слои: «Виноват, ребята, но наш концерт окончен».
— Не, собак жалко, — бесхитростно выдал Шурик, чем подверг свою жизнь немалой опасности. — У них же метаболизм другой. Кроме как на тебе, испытывать не на ком. Хотя можно охранникам в еду подлить, они парни крепкие.
Мистер Эрнест остановил Дэна.
— Охранников не трогай, — распорядилась Алла, — они еще от беличьих укусов не оправились, каждой тени шугаются. Чем ты зверьков напоил? Когда из дома позвонили и сказали, что беличья стая атакует людей, мне чуть худо не стало.
— Слезь-ка, осмотри лапы, — говорит.
— Я их не поил, — смутился дханн. — Они сами… Я больше не буду.
— Да лапы у него в порядке, — говорю я. — Это у него дых кончился.
— Слезь, осмотри лапы.
— Как же — «не буду»! Раз сто уже слышала, не меньше.
Я спрыгнул, нагнулся к Орлу, слышу — мистер Эрнест защелкал цевьем: «Чик-чак, чин-чак, чик-чак», — три раза, только я ничего такого не подумал. Может, просто прогоняет патроны, чтобы не заело, когда стрелять, или проверяет, всюду ли олений вагряд. Потом я сел позади, и мы снова поехали шагом, набирая от севера теперь слегка на запад, потому что оленье вписало мелькало нам те две секунды на прямой линии к ветровку. И уже завечерело. Ветер стих, стало холодней, солнце все ушло в верхушки деревьев и только иногда прорывалось на землю в просветы. И олень тоже брал теперь как полегче и попрямей. По следам в проталинах видно было, что с роздыха он побежал, но скоро перешел на шаг, как будто тоже знал, что собак уже не будет.
И тут мы увидали его снова — в последний раз. Чаща, солнце на нее косым прожектором, треск веток короткий, и вот он — встал боком к нам шагах в тридцати, не дальше, большой, как памятник, и весь червонно-золотой от солнца, и концы рогов — двенадцать отростков! — горят вкруг головы, как двенадцать свечек. Стоит и смотрит на нас, а мистер Эрнест поднял ружье, наценил ему в шею и: «Щелк. Чик-чак. Щелк. Чик-чак. Щелк. Чик-чак» три раза. Рогач повернулся, данное прыснул, белое зеркало вспыхнуло огнем и погасла в зарослях и потемках. А мистер Эрнест так и остался с нацеленным ружьем; не торопясь опустил ружье обратно на седло и тихо-спокойно проговорил, как бы выдохнул: «Дьявод дери. Дьявол дери».
Потом толканул меня локтем, мы аккуратно спешились, помня про подпругу, и он достал из кармана жилетки сигару. Она была раздавленная — это я ее, наверно, когда падали. Выкинул, достал вторую — последнюю, Она тоже была ляпнутая, он откусил кусок пожевать, а остальное выкинул. Солнце уже и с верхушек ушло, и только на западе было красное зарево.