— Ну же, угадай, — улыбается он. — Не угадаешь?

Я молчу.

— Она сказала, что звонила тебе, а ты бросила трубку. — Пауза. — Это что, правда?

— А если правда? — Я кладу щетку, подкрашиваю губы, но руки трясутся, и я бросаю это занятие, снова беру щетку и причесываюсь. Наконец поднимаю глаза. Уильям смотрит на меня в зеркало напротив моего, и я просто говорю: — Да.

Уильям шагает к гардеробу и выбирает рубашку.

— Я думал, неправда. Думал, это на нее демерол действует в таком духе, — сухо замечает он.

Я коротко, резко дергаю волосы щеткой.

— Почему? — с любопытством спрашивает он.

— Не знаю. Я вряд ли в состоянии об этом говорить.

— Ты бросила трубку, когда позвонила твоя, блядь, собственная мать? — Он смеется.

— Да. — Я кладу щетку. — А что ты так переживаешь? — Меня вдруг удручает тот факт, что «ягуар» может остаться в ремонте еще почти на неделю. Уильям так и стоит.

— Ты не любишь мать? — спрашивает он, застегивая ширинку, захлопывая пряжку ремня от Гуччи. — Ну то есть, господи боже, она же, черт возьми, от рака умирает.

— Я устала. Прошу тебя, Уильям. Не надо.

— А меня?

Он снова идет к гардеробу, находит пиджак.

— Нет. Наверное, нет. — Слова звучат ясно, и я пожимаю плечами. — Теперь уже нет.

— А твоих чертовых детей? — вздыхает Уильям.

— Наших чертовых детей.

— Наших чертовых детей. Не занудствуй.

— Не думаю. Я… не уверена.

— Почему? — Сидя на кровати, он натягивает мокасины.

— Потому что я… — Я смотрю на Уильяма. — Я не знаю… их.

— Ну же, детка, это отговорка, — иронизирует он. — Это же ты, по-моему, говорила, что к чужим легко проникаться.

— Нет, — отвечаю я. — Это ты, и это касалось ебли.

— Ну, поскольку ты больше ни к кому ничего не питаешь, ты и не ебешься. Полагаю, тут мы единодушны. — Он затягивает галстук.

— Меня трясет. — Последнее Уильямово замечание пугает меня — может, я пропустила фразу, часть фразы?

— Боже ты мой, надо двинуться, — говорит он. — Возьми, пожалуйста, шприц. Инсулин там где-то. — Он машет рукой, снимает пиджак, расстегивает рубашку.

Я наполняю пластиковый шприц инсулином, и приходится отгонять искушение пустить воздух, вонзить в вену, глядеть, как искажается его лицо, как рушится на пол тело. Уильям закатывает рукав до плеча. Я втыкаю иглу и говорю:

— Говнюк. — А Уильям смотрит в пол и отвечает:

— Не хочу больше разговаривать. — Мы одеваемся в тишине и уезжаем на прием.

А на Сансете — Уильям за рулем, коленями сжимает бокал с водкой, люк открыт, дует теплый ветер, вдалеке садится рыжее солнце — я касаюсь его руки на руле, и он убирает руку, чтобы поднести бокал ко рту. Я отворачиваюсь, а мы проезжаем Вествуд, и высоко наверху мелькает квартира Мартина.



Мы проезжаем по холмам, находим дом, Уильям сдает машину лакею, и перед центральным входом, где за канатами толпятся фотографы, Уильям велит мне улыбаться.

— Улыбайся, — шипит он. — Попробуй хотя бы. Мне не нужна еще одна фотография, как та в «Голливуд-Репортере». Последняя. Ты там куда-то таращишься и лицо у тебя кретинское.

— Уильям, я устала. Я устала от тебя. Я устала от этих приемов. Устала.

— У тебя такой тон — я почти поверил. — Он жестко берет меня под руку. — Просто улыбайся, о\'кей? Пройдем фотографов, а потом мне похуй, что ты будешь делать.

— Ты… просто… чудовище, — говорю я.

— На себя посмотри, — отвечает он и тащит меня вперед.



Уильям разговаривает с актером, у того на следующей неделе премьера, мы стоим у бассейна, а с актером — загорелый мальчик, он в беседу не вслушивается. Смотрит в воду, руки в карманах. Теплый черный ветер дует по каньонам, светлые волосы мальчика не шелохнутся. Мне отсюда видны щиты на Сансете, прямоугольнички в неоновом свете уличных фонарей. Я потягиваю из бокала, оглядываюсь на мальчика. Тот все глядит в освещенную воду. Играет оркестр, тихая веселая мелодия, свет из воды, над бассейном вьются лоскутки пара, и красивый юный блондин, и желто-белые полосатые палатки на длинном, просторном газоне, и теплые ветра все прохладнее, пальмы, листья вычерчены луной — и боль утихомиривается. Уильям с актером говорят про жену рок-звезды, что пыталась утопиться на Малибу, я смотрю на юного блондина, а он отрывает взгляд от воды и наконец прислушивается.

глава 4. На островах

Смотрю на сына через зеркальное стекло с пятого этажа моего конторского здания. Он через площадь от меня стоит с кем-то в очереди на «Слова нежности».[19] Всё посматривает наверх, на окно, за которым я стою. В телефонной трубке Линч рассказывает о последних штрихах сделки, над которой мы на той неделе работали в Нью-Йорке, но я не слушаю. Гляжу через стекло, радуюсь, что Тим меня не видит и мы не можем друг другу помахать. Они с приятелем топчутся в очереди, ждут, когда впустят. Его друг — Сэм, кажется, или Грэм, как-то так — очень похож на Тима: оба высокие загорелые блондины, оба в линялых джинсах и красных рубашках Южнокалифорнийского универа. Тим опять смотрит на окно. Кладу руку на холодное, оказывается, стекло, так и стою. Линч говорит, что Благодарение и, может, я хочу на выходные поехать с ним, О\'Брайеном и Дэйвисом в Лас-Крусес порыбачить. Я рассказываю Линчу, что на четыре дня везу Тима на Гавайи. Грэм что-то шепчет Тиму на ухо, потом улыбается — по-моему, похотливо, и я мельком думаю, не спят ли эти двое друг с другом, а Линч говорит, что, может, звякнет, когда я вернусь. Я вешаю трубку, убираю руку со стекла. Тим закуривает и опять косится на мое окно. Стою, смотрю на него — лучше б он не курил. Из-за своего стола зовет Кэй: «Лес? Фицхью на третьей линии», — и я говорю, что меня нет, стою у окна, очередь наконец всасывается и Тим исчезает в дверях фойе, и, уходя с работы рано, около четырех, в подземном гараже я прислоняюсь к серебристому «феррари», ослабляю узел галстука, руки трясутся от напряжения — дверцу открывал, — и уезжаю из Сенчури-Сити.



Я все паковал и паковал один большой чемодан, не понимая, что с собой брать, хотя не первый раз еду на Мауна-Кеа, но сегодня, вот сейчас, я в сомнениях. Надо бы поесть, десятый час уже, но из-за выпитого недавно валиума я не особо голоден. Нахожу в кухне коробку «трисквитов» и утомленно сгрызаю две штуки. Опять пакую чемодан, заново сворачиваю две парадные рубашки, и тут звонит телефон.

— Тим не хочет ехать, — сообщает Элина.

— Что значит — Тим не хочет ехать?

— Он не хочет ехать, Лес.

— Давай я с ним поговорю, — прошу я.

— Его нет.

— Давай я с ним поговорю, Элина, — с облегчением повторяю я.

— Его нет.

— Я все забронировал. Ты вообще представляешь, как, черт побери, трудно на Благодарение добыть бронь на этой Мауна-Кеа ебаной?

— Да. Представляю.

— Он едет, Элина, хочет он или нет.

— Ох, Лес, ради всего святого…

— Почему он не хочет?

Элина мнется.

— Ну, сомневается, что ему будет весело.

— Он не хочет ехать, потому что ему не нравлюсь я.

— Твою мать, Лес, хватит уже себя жалеть, — скучающе говорит она. — Это… не так.

— Тогда в чем дело?

— Ну, просто…

— Просто что? Просто что, Элина?

— Просто… наверное, ему неловко… — Дальше Элина тщательно подбирает слова: — Из-за того, что вы едете вдвоем, вы же никогда вдвоем не уезжали. Одни.

— Я хочу на пару дней свозить сына на Гавайи — без сестер, без матери. Господи, Элина, мы же совсем не видимся.

— Я понимаю, Лес, но ему, на минуточку, девятнадцать. Если он не хочет с тобой ехать, я его заставить не могу…

— Он не хочет ехать, потому что я ему не нравлюсь, — громко перебиваю я. — Ты это знаешь. Я это знаю. И я уверен, как черт знает в чем, что это он твой звонок подстроил.

— Если ты так считаешь, зачем брать его с собой? — спрашивает Элина. — Думаешь, три дня что-нибудь изменят?

Я сворачиваю еще рубашку, кладу в чемодан, резко сажусь на кровать.

— Терпеть не могу быть между, — наконец говорит — признает — она.

— Черт побери, — кричу я. — Зачем он тебя впутал?

— Не ори.

— Мне похуй. Я забираю его завтра пол-одиннадцатого, хочет этот ублюдок ехать или нет.

— Лес, не ори.

— Меня достало.

— Я не… — заикается она, — я не хочу так. Хватит уже. Терпеть не могу торчать между.

— Элина, — предупреждаю я. — Скажи ему, что он едет. Я знаю, он дома. Скажи, что он едет.

— Лес, что ты станешь делать, если он правда решит не ехать? Убьешь его?

В глубине их дома, у нее в спальне, хлопает дверь. Элина тяжело вздыхает.

— Я так не хочу. Не хочу между вами торчать. С девчонками говорить будешь?

— Нет, — бормочу я.

Вешаю трубку, иду на балкон пентхауса с коробкой «трисквитов», стою под апельсинным деревом. По автостраде движутся машины — красная ленточка, белая текучая полоса, и едва злость схлынула, во мне проклюнулась нежность — странно, безнадежно искусственная. Звоню Линчу, хочу сказать, что поеду с ним, О\'Брайеном и Дэйвисом в Лас-Крусес, но к телефону подходит Линчева подруга, и я вешаю трубку.



В десять утра лимузин забирает меня с работы в Сенчури-Сити. Шофер Чак открывает мне дверцу, забрасывает в багажник два чемодана. По пути за Тимом я наливаю себе «Столичной» — чистой, со льдом, и выпиваю так быстро, что даже неловко. Наливаю еще полбокала с кучей льда, сую в магнитофон кассету Сондхайма[20], откидываюсь на спинку и гляжу в тонированные окна, лимузин ползет по Беверли-Глен в Энсино, где Тим живет на каникулах.

Лимузин подъезжает к фасаду большого каменного дома, и я замечаю у гаража черный Тимов «порш» — я его купил за то, что Тим еле окончил Бакли. На пороге появляется Тим, за ним Элина, она неуверенно машет в темные окна, торопливо семенит в дом и закрывает дверь. Тим в клетчатой спортивной куртке, джинсах и белой тенниске, с двумя чемоданами шагает к Чаку. Тот забирает чемоданы, открывает Тиму дверцу. Тим с нервной улыбкой садится.

— Эй, — говорит он.

— Привет, Тим, как делишки? — Я хлопаю его по колену.

Он дергается, по-прежнему улыбаясь, устал, притворяется, будто не устал, и от этого совсем устал.

— Ну… я нормально, порядок. — Умолкает на секунду, потом как-то нескладно спрашивает: — Ну… а как… ну… ты?

— О, я о\'кей. — От его куртки странно пахнет, чем-то почти травяным, и я представляю, как утром Тим сидит у себя на кровати, курит трубку с марихуаной, набираясь бездумной храбрости. С собой, надеюсь, не взял.

— Это… отлично. — Он оглядывает лимузин.

Я не знаю, что сказать, поэтому спрашиваю, хочет ли он выпить.

— Не, нормально, — отвечает он.

— Ай да ладно, выпей. — Я наливаю себе еще водки со льдом.

— Не, о\'кей, — говорит он уже не так упрямо.

— Я тебе все равно налью.

Не спрашивая, чего он хочет, наливаю «Столичную» со льдом.

— Спасибо. — Он берет бокал, отхлебывает с опаской, точно водка отравлена.

Я прибавляю громкости в магнитофоне, откидываюсь назад, забрасываю ноги на сиденье напротив.

— Н-у-у-у-у, и чем ты занимаешься? — спрашиваю я.

— Особо ничем.

— Вот оно как.

— Э… а когда самолет улетает?

— В двенадцать ровно, — бросаю я.

— А-а.

— Как «порш» бегает? — после паузы интересуюсь я.

— Ну… хорошо. Нормально бегает. — Тим пожимает плечами.

— Отлично.

— А… «феррари»?

— Хорошо, только знаешь, Тим, в городе это пустая трата. — Я встряхиваю лед в бокале. — Так быстро не поездишь.

— Ага. — Он задумывается, кивает.

Лимузин выезжает на автостраду и набирает скорость. Кассета Сондхайма закончилась.

— Слушать будешь? — спрашиваю я.

— Что? — нервно переспрашивает он.

— Да нет, музыку будешь слушать?

— А-а. — Он суетливо размышляет. — Ну… нет. Что ты хочешь… ну… послушать, то и нормально.

Я знаю, он хочет что-нибудь послушать. Включаю радио, нахожу хард-роковую станцию.

— Это хочешь? — Я улыбаюсь, прибавляю громкость.

— Например. — Он глядит в окно. — Конечно.

Мне такая музыка вовсе не нравится, и приходится себя одернуть и выпить еще водки, чтобы не включить Сондхайма. Как выясняется, водка не помогает.

— Это кто? — Я киваю на радио.

— Э… по-моему, «Дево»[21], — отвечает Тим.

— Кто? — Я расслышал.

— Группа называется «Дево».

— «Дево»?

— Ага.

— «Дево».

— Точно. — Он смотрит на меня, будто на идиота какого.

— О\'кей. — Я откидываюсь назад. — Хотел проверить.

«Дево» умолкают. Следующая песня раздражает еще больше.

— А это кто?

Тим смотрит на меня, надевает темные очки.

— «Пропавшие без вести».[22]

— «Пропавшие без вести»?

— Ага. — Он хихикает.

Я киваю и опускаю темное стекло.

Тим отхлебывает, ставит бокал на колени.

— Ты вчера в Сенчури-Сити был? — спрашиваю я.

— Нет, не был, — невозмутимо говорит он. Ноль эмоций.

— А-а. — Я допиваю.

«Пропавшие без вести» наконец допели. Возникает ди-джей, балагурит, гундит про бесплатные билеты на предновогодний концерт в Анахайме.

— Ты ракетку взял? — спрашиваю я. Конечно, взял — я видел, как Чак положил ее в багажник.

— Ага. Ракетку взял. — Тим подносит бокал к губам и притворяется, что пьет.



В самолете, в первом классе — я у прохода, Тим у окна, — я слегка расслабляюсь. Пью шампанское, у Тима — стакан апельсинового сока. Тим включает плеер, читает купленный в аэропорту «Джи-Кью». Я принимаюсь за «Гавайи» Джеймса Миченера[23] — я их всякий раз беру с собой на Мауна-Кеа, а в наушниках у меня «Гавайское попурри», мы летим к островам, и я слушаю, как Дон Хо[24] снова, снова и снова поет «Пузырьки».

После обеда прошу у стюардессы колоду карт, мы с Тимом четырежды играем в «джин», и все четыре раза я выигрываю. Тим пялится в окно, пока не начинается фильм. Потом смотрит фильм, а я читаю «Гавайи», пью ром с колой, а после кино Тим листает «Джи-Кью» и смотрит в иллюминатор на бесконечное море внизу. Слегка захмелев, я иду наверх, брожу по салону, принимаю валиум, возвращаюсь перед посадкой в Хило, и когда мы приземляемся, Тим так стискивает «Джи-Кью», что тот навсегда сворачивается в трубочку, и самолет подкатывает к выходу.



В аэропорту миловидная, сладенькая гавайская девушка нацепляет нам на шеи гирлянды, шофер встречает у ворот, забирает багаж, мы садимся в лимузин, почти не разговариваем, почти друг на друга не смотрим, а когда едем вдоль берега сквозь влажный вечер, Тим крутит радио и находит лишь местную станцию в Хило, где играют старые песни шестидесятых. Я смотрю на Тима, Мэри Уэллс[25] запевает «Мой парень», у Тима на шее вяло повисла гирлянда из красного жасмина, уже буреет, а пустые Тимовы глаза грустно уставились в темное окно, оглядывают зеленую землю вокруг, он все сжимает «Джи-Кью», и я спрашиваю себя, верно ли поступил. Тим смотрит на меня, я отвожу взгляд, и выдуманный, вынужденный покой тихо накрывает нас, отвечая на мой вопрос.



Мы с Тимом сидим в центральном ресторане на Мауна-Кеа. В ресторане одной стены нет, и я слышу, как вдалеке разбиваются о берег волны. В сумеречный зал вторгается бриз, подмигивает пламя свечи на столе. На потолочных балках тихо бормочут воздушные колокольчики. Молодой гаваец на крошечной полуосвещенной сцене против танцпола играет на пианино «Мэкки-нож»[26], и две пожилые пары неуклюже топчутся в темноте. Тим пытается незаметно закурить. Женский смех плывет в большом зале, и я отчего-то тупею.

— Ох, Тим, не кури, — говорю я, глотая второй «майтай». — Мы на Гавайях, черт побери.

Без единого слова, без малейшего признака возмущения, на меня даже не взглянув, он кладет сигарету в пепельницу, скрещивает руки на груди.

— Слушай, — говорю я; запинаюсь, умолкаю.

Тим смотрит.

— Угу. Ну?

— Кто… — мозг барахтается, цепляется за что-то, — по-твоему, в этом году выиграет Суперкубок?

— Точно не знаю. — Он обкусывает ногти.

— Как думаешь, «Рейдерам» удастся?

— У «Рейдеров» есть шанс — Он пожимает плечами, озирается.

— Как в школе? — спрашиваю я.

— Нормально. Нормально в школе. — Он постепенно теряет терпение.

— А Грэм как? — спрашиваю я.

— Грэм? — Он смотрит на меня.

— Ну да. Грэм.

— Грэм — это кто?

— Твоего друга ведь Грэм зовут?

— Нет.

— А я думал, Грэм. — Я делаю большой глоток.

— Грэм? — переспрашивает он, глядя мне в глаза. — Я вообще никого с таким именем не знаю.

На этот раз я пожимаю плечами и отворачиваюсь. За соседним столом сидят четыре педика, один — известный телеактер, все пьяны, двое восхищенно пялятся на Тима, тот не замечает. Кладет ногу на ногу, обкусывает другой ноготь.

— Как мама? — спрашиваю я.

— Нормально. — У него трясется нога: вверх-вниз, так быстро, что картинка размазана.

— А Дарси с Мелани? — Я цепляюсь за все, что приходит на ум. «Майтай» почти допит.

— Раздражают слегка. — Тим смотрит мимо меня, голос ровный, лицо — будто маска. — По-моему, они только и делают, что ездят в «Хааген-Даз» и кокетничают с каким-то болваном, который там работает.

Я хихикаю — не уверен, что хихикать следовало. Зову официанта, заказываю третий «майтай». Официант быстро возвращается, и едва он ставит бокал на стол, наше молчание обрывается.

— Помнишь, как мы сюда летом приезжали? — Я пытаюсь его задобрить.

— Примерно, — просто отвечает он.

— Когда же мы последний раз все вместе собирались? — вслух размышляю я.

— Не помню вообще-то. — Он даже не задумался.

— Два года назад, кажется. В августе? — гадаю я.

— В июле.

— Точно. Точно. На Четвертое июля. — Я смеюсь. — Помнишь, как мы тогда ныряли, а мама уронила в воду фотоаппарат? — спрашиваю я, еще хихикая.

— Я только ругань помню, — невозмутимо отвечает он, глядя мне в глаза. Я смотрю на него, сколько могу, а потом вынужден отвести взгляд.

Двое педиков шепчутся, косятся на Тима и смеются.

— Пойдем в бар, — предлагаю я. Подписываю оставленный официантом чек — наверное, принес вместе с третьим «майтаем».

— Как хочешь, — говорит он и резко встает.



Я уже довольно пьян, неустойчиво ковыляю по двору, Тим идет рядом. В баре старая гавайка с гирляндой на шее и в цветастом платье играет на укелеле «Гавайскую свадебную песню». Несколько пар за столиками, а у стойки — две разодетые женщины чуть за тридцать. Я жестом подзываю Тима. Мы садимся возле женщин чуть за тридцать. Я склоняюсь к Тиму.

— Что думаешь? — шепчу я, пихая его локтем.

— О чем?

— Ну то есть — что думаешь?

— О чем? — Он смотрит раздраженно.

— Рядом с нами. Эти.

Тим глядит на женщин, его передергивает.

— А что они?

Пауза. Я в ошеломлении смотрю на Тима.

— Ты что, с девчонками не встречаешься? Это как? — по-прежнему шепчу я.

— Что?

— Тс-с. Ты на свидания ходишь? На свидания?

— Девчонки из клуба и все такое, но… — Он содрогается. — А что?

К нам подруливает бармен.

— «Майтай». — Надеюсь, язык не заплетается. — А ты, Тим? — Я хлопаю его по спине.

— Что — я?

— Чтотыбудешьпить?

— Не знаю. «Майтай», наверно. Все равно, — смущается он.

Высокая темно-рыжая женщина улыбается нам.

— Шансы ничего себе. — Я толкаю Тима локтем. — Шансы вполне себе ничего.

— Какие шансы? О чем ты?

— Смотри. — Облокотившись на стойку, я поворачиваюсь к женщинам.

— Ну, дамы, что вы сегодня пьете?

Высокая улыбается, поднимает заиндевевший розовый бокал и отвечает:

— «Пэхохо».

— «Пэхохо»? — ухмыляюсь я.

— Да, — подтверждает она. — Очень вкусно.

— Невероятно, — бормочет Тим.

— Бармен, простите, э… — Я смотрю на улыбчивого седого гавайца — он приносит нам «майтай», и я наконец вижу табличку у него на груди. — Хики, может, принесете двум прекрасным дамам еще… — Я оборачиваюсь к ней, по-прежнему ухмыляясь.

— «Пэхохо», — похотливо улыбается она.

— «Пэхохо», — сообщаю я Хики.

— Да, сэр, очень хорошо. — И Хики удаляется.

— Ну, вы обе… похоже, вы на пляже сегодня были, приняли солнышка? Откуда вы? — спрашиваю я одну из них.

Та, что говорит, отпивает из своего бокала.

— Я Патти, это Дарлин, мы из Чикаго.

— Чикаго? — я наклоняюсь ближе. — Так?

— Так, — говорит Патти. — А вы откуда?

— Мы из Лос-Анджелеса. — Мой голос почти тонет в жужжании блендера.

— О, Лос-Анджелес? — переспрашивает Дарлин, оглядывая нас.

— Точно. Я Лес Прайс, а это мой сын Тим. — Я показываю на него, будто он на витрине, и Тим опускает голову. — Он… э… немного застенчив.

— Привет, Тим, — осторожно говорит Патти.

— Поздоровайся, Тим, — говорю я. Тим вежливо улыбается.

— Он учится в Южнокалифорнийском универе, — говорю я, точно это все объясняет.

Женщина с гавайской гитарой запевает «Конечно же, ты»[27], и я, оказывается, раскачиваюсь в такт.

— У меня племянница в Лос-Анджелесе. — Дарлин слегка разволновалась. — В Пеппердайне учится. Слыхал про Пеппердайн? — спрашивает она Тима.

— Да, — кивает он, глядя в бокал.

— Норма Перри зовут. Слыхал про Норму Перри? Второкурсница? — Дарлин отпивает «Пэхохо». — Из Пеппердайна?

Тим качает головой, все так же остекленело глядя в бокал.

— Нет, я… ну… боюсь… ну… нет…

Мы трое разглядываем Тима, словно он — тупое экзотическое животное, и нас больше, чем следовало, потрясает его редкостная невразумительность. Он все покачивает головой, и мне требуется громадное усилие воли, чтобы отвернуться.

— Ну, дамы, и долго вы здесь пробудете? — Я делаю большой глоток «майтая».

— До воскресенья, — отвечает Патти. У нее на запястье столько нефрита — удивительно, как она бокал поднимает. — А вы?

— До субботы, Патти, — отвечаю я.

— Мило. Вы вдвоем?

— Точно, — я добродушно смотрю на Тима.

— Мило, Дарлин, правда? — спрашивает Патти, тоже глядя на Тима.

Дарлин кивает.

— Отец — сын. Мило. — Она жадно допивает коктейль и тут же берется за следующий, который ставит перед ней Хики.

— Ну, надеюсь, я не слишком потороплю события, если задам вопрос, — начинаю я, склоняясь к Патти. От нее воняет гарденией.

— Разумеется, нет, Лес, — отвечает она. Дарлин выжидательно хихикает.

— Господи, — бормочет Тим, отпивая наконец из своего бокала. Я игнорирую ублюдка.

— Так что? — спрашивает Дарлин. — Лес?

— А вы, дамы, тут с кем? — спрашиваю я со смешком.

— Ну все, — говорит Тим, слезая со стула.

— Мы одни, — говорит Патти, глядя на Дарлин.

— Одни-одинешеньки, — прибавляет та.

— Можно мне ключ от номера? — Тим протягивает руку.

— Ты куда? — Я слегка трезвею.

— В номер. А ты думал куда? Господи.

— Ты ведь даже не допил. — Я тычу в «майтай».

— Я не хочу допивать, — невозмутимо отвечает он.

— Почему? — Я повышаю голос.

— Если он не хочет, я допью, — смеется Дарлин.

— Дай мне ключ, и все, — раздраженно говорит Тим.

— Ну, я с тобой, — говорю я.

— Нет-нет-нет, ты останься, пообщайся с Патти и Марлен.

— Дарлин, милый, — из-за моей спины поправляет Дарлин.

— Все равно. — Тим стоит, рука протянута.

Лезу в карман за ключом, отдаю ему.

— Только ты меня впусти, — предупреждаю я

— Спасибо, — он отодвигается. — Дарлин, Патти, мне было… ну… э… Увидимся. — И выходит из бара.

— Что с ним такое, Лес? — Улыбка сползает с лица Патти.

— В школе не все гладко, — пьяно отвечаю я. Беру «майтай», подношу к губам, не пью. — С матерью.