Если у Келлога дурацкие идеи, какого черта он запихивает их в чужие головы?
«Да потому что кретин, им под стать», — решил Хаос.
ГЛАВА 18
Он провел в кабине два дня. Пил, курил. Ночью, чтобы не уснуть, глотал спирт. В конце концов его выгнал на улицу голод. Он сел в машину и поехал к сестре Ушекоже за съестным. Пыльный горячий ветер ерошил волосы. Заметив в зеркальце заднего вида свою физиономию, а за ней — полосу автострады, он ухмыльнулся. Все образуется. И со снами Келлога жить можно. Это будет его работа. Его крест. В конце концов, Шляпвилк ему не чужой, здесь он хоть что-то да значит. Все будет путем.
На стоянке у Комплекса он увидел чужую машину. Незнакомую. Понес сумку наверх и обнаружил, что на его диване сидит и дожидается Келлог. Толстяк освещал кабину автомобильной мигалкой и дымил огромной сигарой.
— Хаос, нам бы поговорить.
Хаос не поверил собственным глазам. В последний раз, когда он видел этого человека, тот, окровавленный, валялся на песке.
— Твоя краля у меня в гостях. Ну, парень, она и нагородила! Хоть я и слыву чокнутым, куда мне до нее! Хе! Где ты только таких находишь?
— Моя краля?
— Гвен. Городская цыпочка, припоминаешь? Ах, до чего же мы забывчивый народ! Надо было тебя назвать Капитаном Рассеянным, космическим ковбоем. Ладно, не бери в голову. Мы с ней все уладили в лучшем виде. Кто-то теряет, кто-то находит. Ну и милашку ты себе во сне заделал, Капитан!
Келлог пыхнул сигарой. Та жирно поблескивала в сполохах мигалки, и Хаосу вдруг почудилось, что она усеяна орехами. Будто Келлог курит шоколадный батончик.
— Гвен у тебя? — Хаос только теперь вспомнил о ней.
Келлог рассмеялся, пуская дым.
— Что, Капитан, ревнуем?
— Нет. Она ненастоящая.
— Ненастоящая? Да ты, брат, слепой. Хаос, у тебя совершенно извращенное мироощущение. Она такая же реальная, как и я. Мы оба появились благодаря тебе.
— Ты псих!
— Какая прелесть! — Келлог вскочил с дивана, Хаос отступил на шаг. — Что я должен на это сказать? «Нет, это ты псих»? Ну, давай поиграем, время терпит. — Он дурашливо скашивал глаза, когда изображал Хаоса: — «Ты псих!» Нет, это ты псих. Извини, но это ты псих. — Он протянул руку и ткнул Хаоса в грудь изжеванным концом сигары, коричневая от табака слюна осталась на тенниске. — Сдавайся, Хаос. В наши времена реальность не стоит выведенного яйца.
— Оставь меня в покое.
Келлог воздел руки.
— Ты — начальник. В том то все и дело, Хаос. Здесь всем заведуешь ты.
— Дерьмо собачье! — вспылил Хаос. — Я совсем запутался. Я ведь сейчас в Сан-Франциско, верно?
— Ну, допустим…
— И смотри: я снова в Шляпвилке, точу с тобою лясы. — Хаос опустил голову на ладони. — Дотащился до самого Сан-Франциско и все-таки не сбежал от тебя.
— Ну что за белиберда! Дружище, это ты меня позвал. Я в этом деле всего лишь консультант.
Хаос пропустил его слова мимо ушей.
— В моей жизни не хватает огромных кусков, — продолжал он. — Даже родителей не могу вспомнить.
Келлог пренебрежительно помахал рукой.
— Хаос, тебе уже тридцать. Не тот возраст, когда хнычут про родителей. Кто мешает самому обзавестись семейством?
— Келлог, кто это все сделал со мной? Ты?
— Я? Да ты что, приятель. Ты уже был таким, когда я тебя нашел. Когда ты меня нашел. Когда мы начали работать вместе. Такая уж у тебя жизнь. Не вылазишь из Оэсэр.
— Оэсэр?
— Ограниченная субъективная реальность, так я это называю. Надо бы зарегистрировать авторское право. Все просто: ты прибираешь к рукам небольшую территорию, пока не сталкиваешься с другим парнем, который промышляет тем же самым. Небольшое сферическое поле реального и нереального, нормального и ненормального. Всего, что ни напихаешь. Вот так ты и живешь.
— У тебя на любую загадку готова теория.
— В чем-то ты, пожалуй, прав. И твоей Оэсэр явно не мешало бы принарядиться. — Келлог помахал рукой и сбил свечу. — О-па! Ладно, мне пора. Всяческих успехов. — Он поднял мигалку и пропел: — Ты пойдешь верхом, а я пойду низом, но буду в Шотландии раньше тебя… — У двери он обернулся. — А, черт, чуть не забыл. Глен тебе записку черкнула. — Он покопался в кармане и достал оттуда скомканный клочок бумаги. — Лови.
Он бросил записку Хаосу и затопал по ступенькам. Хаос расправил бумажку и прочел: «Кейл не может добраться до нас. Из-за тебя ему нас не найти. Если ничего не сделаешь, мы застрянем здесь насовсем».
Хаос положил записку на стол рядом с сигаретами. Посидел неподвижно минуту-другую, затем достал из сумки снедь от сестры Ушекожи, снял фольгу, подкрепился.
В ту ночь его разбудили тихие шаги на лестнице. Он сел и зажег свечу. Отворилась дверь, и вошла Мелинда.
— Ты, козел! Зачем меня к родителям отправил?
Он протер глаза и, моргая, уставился на нее.
Мелинда плюхнулась на диван.
— Снова драпанула, только что. Прикончить меня собирались!
— Как ты сюда попала?
— Наткнулась на Эджа, он и подбросил. Вот придурок! Глаз на меня положил, все цепляется… Никак поверить не может, что я вернулась в город.
— Где Иди?
Она усмехнулась.
— Ну вот, теперь ты хочешь знать, где Иди. Хаос, а ты не думал, что уже поздновато?
— Ты о чем?
— В Вакавилле все пошло ко всем чертям. Кули…
— Что?
— Трудно объяснить. И вообще, где тебя носило? И что, скажи, мы тут делаем?
— Пришлось вернуться. Я не хотел тебя покидать. Это из-за той женщины…
— Знаю, знаю. Девушка из сна. Эдж сказал, она теперь у Келлога. Ну, а ее ты зачем приволок сюда?
— Надо было выяснить… Я… Для нее я даже не Хаос. Я думал, возвращаюсь в прошлое… Но ничего там не нашел.
— Ну и что?
— Мне вдруг показалось, что необходимо снова стать Хаосом.
— Ладно, что сделано, то сделано. — Мелинда закатила глаза и зевнула. — Только сдается мне, ты стал не тем Хаосом.
— Что значит — не тем?
Она подняла ноги на диван и опустила голову на колени.
— Тебе достался неудачник. Хаос, который только сидит и хнычет. А тебе был нужен другой. Тот парень, который чесанул по автостраде.
Он не смог ничего возразить.
— Может, она в него и влюбилась бы. Если это то, чего ты хотел. Если ты хотя бы знаешь, чего хочешь. — Она снова зевнула. — Господи, до чего же я устала. Пришлось впотьмах валяться с открытыми зенками, Ждать, когда предки уснут. Ну и натерпелась же я страху из-за тебя! — Она приподняла голову и произнесла чуть бодрее: — Это не ты часы потерял? Там, на стоянке…
Она свернулась клубочком у него в ногах и вскоре уснула. «Похоже, она нисколько не сомневается, что ее место здесь, — размышлял Хаос. — Как бы на меня ни злилась».
Он долго сидел и смотрел на спящую девочку. Когда решил, что уже не разбудит ее, слез с кушетки, спустился по лестнице и вышел из здания. Светало. Он повернулся и увидел над западными холмами последние гаснущие звезды.
Часы он нашел на кучке щебня на краю стоянки. Они оказались на удивление массивными. Когда Хаос их поднял, раздалось звучное щелканье и заходил золотой маятник. Часы щелкали мерно, как ни поворачивал их Хаос. «Уму непостижимо», — думал он, рассматривая их. В Шляпвилке и Малой Америке никогда не бывало и не могло быть таких чистых, красивых, целых вещей.
Новый знак, новая стрелка, указующая ему путь из Шляпвилка. Но на сей раз странный, неожиданный знак.
Он понял: придется вернуться. Там, откуда эти часы, осталось незаконченное дело. Возможно, это так и неудавшийся побег. Щелканье мешало думать, хотя и призывало вернуться.
Хаос подошел к рекламному щиту на краю стоянки и повернулся лицом к солнцу. Оно всходило над пустыней, испаряя росу на траве, что росла вокруг столба и в трещинах асфальта.
«ХаОС». «хАОС». «ХАоС».
Он позволил Шляпвилку исчезнуть. Вместе с небом, пустыней, Комплексом и девочкой, спящей наверху. Целиком.
ГЛАВА 19
Часы были счастливы.
Их распирало от гордости. Жизнь была полна смысла. В каждом щелчке звучала целеустремленность. Работа давалась легко. Работа — это жизнь. Быть часами, значит, тикать, но эти часы не тикали, а щелкали. Не только сами часы, но и щелканье, и отражение были золотыми. Они не просто делали свое дело. Они исполняли великую миссию.
Резной корпус часов вмещал всю гостиную в миниатюре, только искривленную и позолоченную. Не удерживали они лишь свет. Мерцающий маятник раскачивался в дюйме от поверхности кофейного столика, и на стекло сыпались волшебные искры, отлетали на стены комнаты, на все вокруг — огненный танец совершался в безупречном ритме, каждое па в точности повторяло предыдущее. Золотые лучи подчеркивали изящество интерьера, где каждый предмет сиял на идеально подходящем для него месте, хотя их отражения под гладью корпуса часов сплетались в рельефный блестящий узел.
Дарить и принимать дары! Какое счастье!
Щелк.
Гостиная тоже тонула в блаженстве. Часы осознавали фантастическую прелесть дубового стула — самоценной вещи, не претендующей ни на что сверх этого, самодовлеющей сущности под множеством восхитительно тонких слоев лака. Очаровательные деревянные ножки, чудно изогнутая спинка — воистину, блажен тот стул, на который может сесть сам Илфорд! И еще часы знали: когда бы Илфорд ни вошел в гостиную через любую из дверей, часы с радостью и гордостью примут его в свой сверкающий корпус и постараются усладить его сердце мерным щелканьем.
Стул был красив, но часы гораздо краше. Каждым своим атомом они ощущали сладостную умиротворенность гостиной — мебели, картин, стеклянного столика, мраморной лампы и даже зауженных кверху стаканов возле початой бутылки шотландского виски за палисандровыми, с инкрустацией, дверками застекленного шкафчика. Даже бонсай на каминной полке — крошечные деревья в горшках, стоящих рядком, — излучали довольство судьбой. Только одно деревце, крайнее, не казалось счастливым.
Щелк, щелк.
Сегодня в тумане моросил дождь, он сплошь покрыл окна алмазным крошевом. Капли мерцали на фоне молочной белизны, окна казались не проемами для дневного света, а зеркалами. Впрочем, так было и до дождя.
Часам не приходилось соперничать с солнцем. Весь свет и все тепло исходили из комнаты, часы являлись сияющим ядром этой системы. А всего остального, быть может, и не существовало. Часы никогда не заволакивало туманом. Для них солнце исчезало крайне редко и всегда ненадолго.
Гостиная выглядела идеально, но незавершенно. Недоставало самого главного. И, осознавая свою незавершенность, комната с нетерпением дожидалась Илфорда. Что проку в великолепии, в мягком золотом сиянии, если нет Илфорда, чтобы ходил среди всей этой красоты, чтобы обитал в ней? Гостиная была не просто идеальной комнатой (как будто на свете существовала другая). Она была идеальной комнатой Илфорда.
Щелк.
Сегодня часам и остальным вещам не пришлось долго ждать. Вошел Илфорд. Отряхнул мокрый плащ, забрызгав ковер. Если судить предвзято, то совершенство страдало в его присутствии — ковер впитывал воду, Двери шкафчика, распахиваясь, скрипели. Плеск виски в стакане, беспорядочные шаги, шорохи, стук — сущая какофония в сравнении с метрономическим голосом часов. Илфорд, весь такой холеный, весь такой щеголеватый, все же не гармонировал со своим жилищем. Но это было внешним, наносным. На самом деле, когда он приходил, гостиная обретала завершенность. Только в его присутствии она могла нормально жить и дышать.
Что же касается часов, то они обожали Илфорда. Обожали невыразимо. Они бы не смогли толком объяснить, почему; если уж на то пошло, они не умели задавать вопросы. Им хватало гораздо более приятных и нужных дел: погружать Илфорда в золотое марево корпуса, обрамлять его миниатюрный образ идеальным интерьером, непогрешимым хронометражем подчеркивать хозяйское здравомыслие и благоразумие. Эти обязанности — а в сущности, привилегии — были смыслом существования часов.
И вдруг случилось что-то странное…
Щелк.
Вместо того чтобы безразлично пройти мимо часов, каждым уверенным шагом, каждым властным шевелением давая понять трепещущим от счастья и обожания вещам, что он — владелец этого идеального дома, Илфорд впился взглядом в циферблат. Опустив стакан с виски на кофейный столик и чуть повернув голову, он стоял в неудобной позе и оторопело рассматривал часы. Зрачки расширились от изумления, а рука со стаканом едва заметно дрожала.
Это длилось считанные мгновения, но затем произошло нечто еще более странное, несообразное. Изумленный взгляд уступил властному, даже злорадному. Илфорд смотрел на часы, как на побежденного и усмиренного врага. Как на львиную голову, набитую опилками и повешенную на стену в доме охотника.
Часы встревожились. Разве так смотрят на верных и радивых слуг?
Щелк.
Илфорд поднес стакан к губам, и сразу все пошло по-прежнему. Часы знали: кроме них, ни одна вещь не заметила странного поведения хозяина, все были абсолютно уверены, что их место рядом с Илфордом, а место Илфорда — среди них. Беспокоились только часы. Кроме необычного взгляда хозяина, они заметили еще кое-что в его лице — когда он растерянно поворачивался к кофейному столику.
От них не укрылось, как на лице Илфорда мелькнули чужие, плохо стертые черты. Часы приняли бы их за следы молодости, если б не сомнения, возникшие в тот же миг.
Эти чужие черты показались знакомыми. Часы порылись в памяти и сразу наткнулись на ответ. Кэйл.
Кто такой Кэйл?
Часы напрягли память и очень испугались. И все-таки не прекратили безупречно отсчитывать время, даже когда вспомнили, что Илфорд — это не просто Илфорд, а нечто гораздо более значительное, точно так же, как сами они — не просто часы. В сущности, та часть часов, которая имеет значение, это вовсе не часы.
Щелк.
Илфорд поднял стакан с виски и встал с дивана; он вновь держался, как подобает господину. За окнами шел дождь, но Илфорд даже не удое\' тоил окно взглядом. Он шел к лестнице, ведущей на второй этаж. Видя, что он уходит, комната немного расстроилась, но перечить не посмела — воля Илфорда была законом. Она даже беззвучно одобрила хозяйское решение.
Вещи в гостиной ничего не имели против. Все, кроме часов. Часам отчего-то не хотелось, чтобы хозяин исчез из виду.
Поэтому они остановили время. Илфорд застыл, как вкопанный: нога над нижней ступенькой, виски в стакане вздыблено вопреки силе тяжести. Маятник часов тоже совершенно неестественно замер — под углом к вертикали.
— Я ухожу, — сказали часы миниатюрному деревцу, что стояло на левом краю каминной доски.
— Илфорд не отпустит, — хмуро произнесло деревце. — Видишь, что он с тобой сделал, лишь бы удержать?
— Он ведь хозяин снов, правда?
— По-моему, можно не отвечать, — проворчало деревце. — Хотя… Мне никогда не удавалось разобраться во всех деталях.
— Билли, — сказали часы, — я хочу знать, что сделал Илфорд с Кэй-лом.
— Не скажу. — Деревце задрожало.
— Почему?
— Потому что Илфорд меня прикончит. И если ты уйдешь, тоже прикончит.
— Билли, — сказали часы, — он превратил тебя в деревяшку.
— Может, не навсегда, — с надеждой сказало деревце. — Вчера, когда ты исчез, он маленько струхнул. Где ты был?
— В Шляпвилке. Или в одном из вариантов Шляпвилка. Проторчал там дня два. — Часы вдруг подумали о Вайоминге. Что там сейчас происходит? Может, как только Эверетт покинул эту реальность, время и там замерло?
— Так ты собираешься туда? — испуганно спросило деревце.
— Нет, пожалуй. Но здесь точно не останусь. Так что терять тебе нечего, выкладывай все, как на духу.
— Илфорд из кожи вон вылезет, чтобы тебя удержать.
— На что я ему сдался, если он хозяин снов? И без меня прекрасно справляется.
— Нет. Ты — другой. Твой талант идеально пластичен, он так и сказал. Ты легко поддаешься внушению.
— Что значит — другой?
— Его сны только исполняют желания. Его желания. Он изменяет людей, переделывая их по своему вкусу.
— Так вот, значит, что случилось с Кэйлом и Гвен?
— И со многими другими, — словно оправдываясь, сказало деревце. — С Даун. Помнишь, кем она была до Разлома?
— Нет.
— Даун — мать Кэйла. Она была женой Илфорда. Но потом он на нее взъелся, а Гарриману она нравилась, вот и…
— Так куда подевался Кэйл? И Гвен?
— Кое-кому пришлось еще хуже, — прошептало деревце.
— То есть?
— Илфорд превращает людей в вещи. Вот почему у него такая уйма барахла.
Часы окинули взором великолепную гостиную, сияющую полировкой мебель и прочие вещи, расставленные и развешенные с идеальным вкусом. Заглянули и в кухню, набитую самой диковинной снедью.
«Да, — осознали они. — Часы — это еще не самый худший вариант».
Илфорд по-прежнему неподвижно стоял у лестницы, перечил земному тяготению и инерции движения. А часы держали маятник на весу и сопротивлялись ходу времени. Это требовало усилий. Словно говорить, задерживая дыхание.
Снаружи на окнах замерзли искорки дождевых капель. Дождь притих, будто на него цыкнули.
Деревце бонсай заплакало. Листочки жалко затрепетали, голос повысился до гнусавого писка.
— Ну почему я один должен все помнить?
Часы долго молчали.
— Я не знаю, — сказали они наконец.
— Я ведь только привез тебя и ни во что не совался, — прохныкало деревце. — Думал, ты сумеешь помочь Кэйлу. Мне нет дела до планов Илфорда. Я и терпел-то все ради Кэйла. А тебе, наверное, на него плевать. Ты ведь его даже не помнишь, он тебе никто…
— Кое-что помню. Да и кассету смотрел…
— Кассета — фигня, — буркнуло деревце. — А я помню прошлое! Когда Кэйл был настоящим.
— Но он и сейчас здесь, — сказали часы. — В твоем холодильнике.
— Кэйл был сильным. Когда все переменилось… когда Илфорд все переменил, Кэйл выжил. Ваял всякую виртуальную муру, потому и выжил. Спрятался в компьютере. Вот откуда взялась вся эта белиберда, строительство миров… А потом Илфорд сломал компьютер.
— А наркотик откуда?
Деревце замялось.
— Это, наверное, из моих желаний, — смущенно проговорило оно. — Иногда и у меня получается…
Компьютеры и наркотики. Часы вспомнили первые сны Хаоса на ав
тостраде, когда он вышел из радиуса действия Келлога. Дом у озера. Его желания тоже находили лазейки.
— И теперь Кэйл прячется здесь, — сказали часы. — В твоем холодильнике.
— В холодильнике… Илфорд не додумался отобрать. И часто оставлял меня надолго одного. Наверное, потому что я такой безобидный придурок.
— Но Кэйл и в Илфорде.
— Это не Кэйл! — рассердилось деревце. — Только часть Кэйла. Илфорд ее украл.
— А Гвен?
— Гвен была слабее, чем Кэйл.
Часы подумали и решили, что о Гвен и Кэйле знают уже достаточно.
— А со мной что было? — спросили они. — Как я очутился в Вайоминге?
— Когда начались перемены, ты был здесь. Помнишь?
Часы, пытаясь отрицательно покачать головой, чуть не вытряхнули застывший маятник.
— Нет, — произнесли они.
— Илфорд хотел, чтобы ты работал вместе с ним. Из-за тебя постоянно цапался с Кэйлом. Потом вы с Гвен собрались уезжать, вот тут-то все и случилось. — Деревце снова заплакало. — Даже Кэйл не помнит. Только я.
— Ты хочешь сказать, это Илфорд все изменил?
Деревце утвердительно всхлипнуло.
— И как же я вырвался?
— Тебе такое приснилось… У нас у всех крыша съехала, — пискляво ответило деревце. — Когда очухались, ты уже исчез. Должно быть, в Вайоминг смылся, лепить в пустыне свои шизанутые мирки.
«Похоже на правду», — решили часы. Эверетт бежал, пока не добрался до Малой Америки, а там встретил того, кто мог развеять его сны. Келлога.
И Келлог довершил начатое Илфордом. Постарался, чтобы Эверетт забыл прошлое.
— А ты всегда оставался, — сказали часы. — Ни разу не сбежал.
— Да, — подтвердило деревце.
— Ты предан Кэйлу.
— Я надеялся, что Кэйл вернется, когда Илфорд получит все, чего хочет. А после думал, ты сумеешь его вернуть.
— Увы.
— Почему?
— Не могу, и все. Даже если б мог, как бы это выглядело? В точности, как Кэйл возвращал Гвен.
— Ну, раз не хочешь помочь, проваливай, — смирилось с поражением деревце. И добавило: — Если сумеешь.
Часы посмотрели на Илфорда, замершего на одной ноге, на окно, за которым застыли капли дождя. По-прежнему трудно было поверить, что за пределами этой комнаты — мир. Что вещи вокруг — не просто вещи. Что Илфорд — не просто Илфорд.
Часы возненавидели Илфорда. И эту комнату, сотворенную им, и свое нынешнее обличье. Возненавидели так люто, что им приснился сон наяву. Им приснилось пробуждение.
И раздался грохот…
ГЛАВА 20
Это было похоже на взрыв. Гостиная провалилась в подвал. Эверетт, Фолт и Илфорд дождем посыпались в комнату Кэйла — вместе со стульями, лампами, буфетами, картинами, растениями и стеклянным кофейным столиком, который вдребезги разлетелся посреди комнаты, ударившись о старенькую кушетку. Бонсай превратились в груду земли, черепков и корней, сверху упал Фолт. Золотые часы грянулись о бетон подле головы Эверетта и развалились, щелкнув напоследок, словно хотели доложить, что связь времен восстановлена, и они с честью погибают на боевом посту. Илфорд, не выпуская из руки стакан скотча, обрушился на старенький холодильник и съехал на пол. Осколок стакана вспорол ему ладонь. Потекла кровь. С рубашки капало виски.
Эверетт посмотрел вверх, в гостиную. Пол исчез, обиталище Илфорда соединилось с логовом Фолта. Стены были ободраны подчистую, неведомая катастрофическая сила увлекла вниз все без остатка. Даже мраморная каминная доска валялась, расколотая, перед дверью. Картину Илфорда — величавый залив, устланный туманом, — проткнула, точно кол, лампа Фолта.
Снаружи ровно шумел дождь, шевелил листья на деревьях, стучал о булыжники дорожек.
Илфорд и Фолт выбрались из-под обломков и теперь, тряся головами, ощупывали ушибы и рассматривали ссадины.
Эверетт не стал себя ощупывать.
— Билли, убирайся, — велел он.
— Чего?
— Уходи. Беги.
— Куда?
Илфорд обморочно пошатывался возле холодильника.
— А что, некуда? — спросил Эверетт. — Не к кому?
— У меня был Кэйл.
— Понятно. Беги на юг, в армию Вэнса. Там тебя увидят сверху, подберут. Билли, куда хочешь беги, только не оставайся здесь. Но сначала дай ключ от мотоцикла.
— Бежать? — переспросил Фолт. — Ты это всерьез?
Эверетт взял ключ. Фолт переступил через разбитую каминную доску и вышел под дождь. В дверях он обернулся, и Эверетт махнул рукой — иди, мол. Фолт пересек лужайку, пустился бегом и исчез на туманном краю соседского сада.
— А теперь уйду я, — сказал Эверетт.
Правой ладонью Илфорд зажимал кровоточащую ссадину на левой руке. На его лице бушевало сражение. Он был гораздо старше, чем казался раньше, и теперь, в борьбе с украденной у Кэйла молодостью, уже не мог скрывать своего возраста.
— Ты разрушил мой дом, — процедил он.
— Я рад, — сказал Эверетт.
— Никуда ты от нас не денешься, — посулил Илфорд. — Едва заснешь, тебя можно будет засечь. Мы тебя найдем и притащим назад.
— Лучше моли Бога, чтобы я никогда не засыпал, — зло произнес Эверетт. — Есть у меня один сон в запасе. Специально для тебя.
— Ты не властен над тем, что вытворяешь ночью.
— Ничего, я тренируюсь, — заверил Эверетт. — Когда я в последний раз был в Шляпвилке, для меня прошло несколько недель. Хватило времени, чтобы отшлифовать талант.
Он блефовал, но не сомневался, что это подействует. Чувствовал, что берет верх.
— Ты же знаешь, я тебя не отпущу. — Илфорд двинулся к двери, чтобы заслонить Эверетту проход. Под ногами хрустели обломки роскоши. — Сначала надо закончить дела здесь. — В его голосе слабым эхом звучала риторика Гарримана Крэша. И самого Илфорда.
— Здесь все кончено, — отрезал Эверетт. — Я знаю, что ты натворил.
— Что я натворил? — резко произнес Илфорд.
— Фолт мне рассказал.
— Что он тебе рассказал?
— Прочь с дороги, — рявкнул Эверетт.
— Ты умеешь только бегать, — сказал Илфорд. — Мы с тобой слеплены из одного теста, разница лишь в том, что я остаюсь и пытаюсь созидать, а ты только убегаешь.
— Чем так созидать, лучше уж не засыпать вовсе.
— Но не век же ты будешь бегать.
— Сколько получится. Все лучше, чем стать таким, как ты.
Эверетту вдруг подумалось, что у него талант беглеца. Талант, быть может, даже ярче выраженный, чем сновидческий. Когда-то он пригодился Мелинде в Шляпвилке. А теперь, возможно, он пригодится Иди.
— Ты меня не удержишь, — сказал Эверетт. — Я сильнее. Я остановил часы.
— А на Кэйла тебе, выходит, плевать, — упрекнул Илфорд. — Бросаешь на произвол судьбы.
— Илфорд, Кэйл мертв. Ты его убил.
Илфорд оглянулся на холодильник.
— Эверетт, я знаю про наркотик. Думаешь, Билли мог от меня что-то скрыть? Думаешь, я не вижу, что творится под носом?
Эверетт промолчал.
— Я ведь его на самом деле убью, если сбежишь.
Эверетт подошел к холодильнику. Фолт так и не удосужился его запереть с тех пор, как Эверетт выкрал дозу Кэйла.
Эверетт открыл холодильник, достал лоток с пробирками. От них осталась лишь горсть мокрого битого стекла.
Илфорд равнодушно следил за ним.
— Я другое имел в виду, — сказал он. — Этого Кэйла только что уничтожил Билли. Он предпочел наркотик — не смог смириться с тем, что произошло на самом деле. Легче во всем винить меня, считать, что я просто стер Кэйла. А на самом деле Кэйл тяжело заболел. Но моей вины тут нет.
— Заболел?
— Смотри.
Эверетт обернулся. У противоположной стены, около узкого окна, сидел человек в инвалидной коляске и смотрел на дождь. Сморщенная сухая кожа, кривой позвоночник, впалая грудь, тонкие кисти, безвольно свисающие с подлокотников. Голова слегка повернута к Эверетту. В комнате было темно, но из окна падал мягкий свет, позволяя разглядеть знакомые черты.
Кэйл. Не тот, что обращался к Эверетту с видеопленки, и не наркотический Кэйл, и не Кэйл с лица Илфорда. Настоящий Кэйл. Сломленный болезнью. Едва живой. Жалкий.
Эверетт почувствовал, как его покидает уверенность, утекает, точно вода между булыжниками мостовой. Решимость и гнев сгинули без следа, их сменили усталость и сомнения. Он должен остаться…
Он двинулся к калеке и задел ногой сломанный маятник.
— Не надо, — тихо проговорил Илфорд. — Он слишком слаб. Беспомощен против инфекции. Нельзя дотрагиваться.
Пока Эверетт пробирался по обломкам к темному силуэту калеки, что-то изменилось.
— Не подходи так близко! — в голосе Илфорда всколыхнулся страх.
В кресле на колесиках лежала груда мяса, лишь отдаленно напоминающая человеческую фигуру. Замороженные антрекоты, бараньи котлеты, вырезка… Все — с первого этажа. Из гигантского холодильника.
Но не Кэйл.
Эверетт толкнул кресло, и куски мяса посыпались в пыль, в грязь, на обломки… Только самый тяжелый шмат — огромный кусок грудинки — удержался на сиденье, оставив на кожаной спинке пятно жира и инея.
«Очередная ловушка, — подумал Эверетт. — Илфорд ее подстроил, пока я был в Шляпвилке. На тот случай, если меня не удержат часы».
Или это нечто более страшное? Эверетт повернулся к Илфорду.
— Не надо было приближаться, — с горечью произнес старик. — Издали он нормально выглядел. Когда свет подходящий, его можно увидеть… Он возвращается…
— Ты только и умеешь, что делать из людей вещи, — сказал Эверетт. — А наоборот — никак.
Теперь Илфорд был заметно ниже ростом и дряхлее. Голос терялся в шуме дождя.
— Но я пытаюсь, — проскрипел он. — Все пытаюсь…
— Ты сказал, что убьешь его, — напомнил Эверетт. — Но ведь его тут нет. Тебе некого убивать. И ничто меня здесь не держит.
— Неужели я могу убить собственного сына? — голос Илфорда задрожал и почти сошел на нет. — Никогда! Как ты мог подумать?..
Эверетт прошел мимо него к двери и лишь на миг задержался в проеме — убедиться, что ключ от мотоцикла в кармане.
ГЛАВА 21
Все изменилось. Он сразу это заметил. Никто вокруг не выглядел нормально. Точно в зеркалах комнаты смеха: один — длинный и тощий, как жердь, другой — коротышка, этот — невероятный толстяк, тому не хватает конечности, а то и двух. Вон тот — альбинос, а там — карлик. И ни одного знакомого лица. И ни одной правильной пропорции. Даже голова разболелась от этого зрелища.
Прохожие жались к стенам домов, словно сомневались, что имеют право здесь находиться. Старались не смотреть в глаза друг другу. И Эверетту.
Смеркалось. Бензин кончился и, бросив мотоцикл, Эверетт добрался до деловой части города пешком. Он обратился к жуткой толстухе, сидевшей на скамье в сквере. Старуха глянула на него поверх комиксов (с нормальными, прекрасно сложенными правительственными звездами); глазки, утопленные в слое жира, тупо заморгали. Но все-таки показала дорогу к зданию, где тестируют на везение.
Он нашел офис Кули, но хозяина не застал. Его встретила секретарша — сложное сооружение из костей и кожи на тощих, ссохшихся ножках. Она ощупала его подозрительным взором, а когда он представился под именем Хаос, брови ее полезли на лоб.
— Хочу спросить, куда переехала Иди Биттер, — сказал он. — Где она сейчас живет.
— Сначала надо поговорить с мистером Кули. Ему следует знать, что вы здесь.
— С Йаном я после поговорю. Он сумеет меня разыскать.
— Извините. — Она указала на дверь. — Подождите там, пожалуйста.
Эверетт вышел в приемную, и на него уставился сморщенный человечек, — он ждал, робко примостившись на краю скамьи. Эверетт кивнул, человечек ответил тем же. И улыбнулся.
— Вы симпатичный, но я вас пока не люблю, — проговорил незнакомец.
— Что? — опешил Эверетт.
— Вы симпатичный, но я вас не люблю. Я вас даже не знаю. Почему?
— Вы о чем? Не понимаю.
— Вы пришли, потому что вас хотят сделать знаменитостью. Так?
— Нет.
— Ну, не будьте таким букой. Наверное, надо попросить у вас автограф. Скоро вас начнут показывать по телевизору. И девушки будут от вас без ума. Мы все вас полюбим.
— Не полюбите. Вы ошиблись.
— Ах, вот как? В таком случае, вас ожидают неприятности. Если вы не из них, то выглядеть так хорошо — против правил.
Беседу прервал скрип секретарских костей и гулкий стук уродливых ног-ходуль. Дама злобно посмотрела на Эверетта и карлика.
— Держите. — Она сунула Эверетту лист бумаги. — Я позвонила мистеру Кули. Можете идти, здесь адрес. Мистер Кули сказал, что завтра с вами увидится. После того, как вас приведут в норму.
— В норму?
Она насупилась.
— Послушайте, мистер Хаос, я не знаю, кем вы себя мните. Но вы проявляете очень мало уважения к нашим порядкам.
— Я нездешний.
— Вижу.
— У меня к вам несколько вопросов…
— Приберегите их для мистера Кули. Всего хорошего. — Она повернулась и удалилась на негнущихся ногах.
Он отправился на восточную околицу. За спиной низко висело оранжевое солнце, впереди в окнах полыхали его отблески. Он шагал по спокойным и уютным улицам — чем дальше от центра, тем меньше административных зданий и больше жилых. Он нашел указанный на бумажке адрес — роскошный дом с выступающим над парковочной площадкой вторым этажом. И увидел на площадке микроавтобус Иди.