Как представляется, группы немцев проникли за линию фронта. Быть может, гитлеровцам даже удалось захватить сто или сто пятьдесят метров территории на лесном участке 112, но фронт этот не был зафиксирован в документах. Однако мы точно знаем, что командир 1-й роты не вводил свои танки в бой. Наоборот, он усилил резерв, перебросив от лесной сторожки Остшень четвертую машину 111 хорунжего Мариана Гаевского.

В это время — с начала немецкой атаки прошло около полутора часов, и было около пяти утра — натиск противника стал слабее, артиллерия перенесла огонь на северо-запад.

— Снова обрабатывают Студзянки, — сказал Тюфяков и, соединившись с Ишковым, спросил: — Теперь наша очередь? Начинаем?

Оказалось, что еще нельзя начинать, что нужно терпеливо ждать: сигнал поступит из дивизии.

Штурмовики

— «Луг», я «Сосна». Двенадцать «сорок» сидят на Гугнацком. Спроси ноль четвертого, разрешит ли он помочь, когда пойдут «утюги»? Прием. — Светана говорил спокойно, но в горле у него пересохло. Он долго тщетно пытался проглотить слюну.

— «Сосна», я «Луг», я «Луг», — запел в наушниках молодой девичий голос, и подпоручник сразу же узнал Пелю Хемерлинг. — Ноль четвертого поблизости нет, буду искать…

— «Луг», спроси, скоро ли «встреча»?

Несколько раз щелкнул переключатель, и заместитель командира 2-го полка совсем рядом услышал сердитый баритон Межицана:

— Не разрешаю. «Встреча» не скоро. Поменьше болтать.

В прямоугольнике танкового перископа клокотала перемешанная с огнем земля. Красными полосами неслись к ней наклонные трассы очередей из бортового оружия: самолеты гнались за своими же снарядами, но в последнее мгновение отрывались, чтобы не врезаться в землю. Продолжалось это дьявольски долго. Завершив последнюю серию атак, самолеты ушли, но в ту же самую минуту на засыпанную и оглушенную роту двинулись танки — два, пять, шесть…

Из леса Парова, подпрыгивая на выбоинах, выскочили два тягача. Развернулись узким полукругом, отцепили передки орудий и исчезли в перелеске. Не прошло и минуты, как из стволов небольших орудий вылетели огоньки. Вырывались они каждые две-три секунды. Головная машина замерла. Остальные продолжали продвигаться вперед, но теперь уже заметно медленнее, рывками, от укрытия к укрытию.

— Ловко, только калибр маловат, — заметил Светана.

Янек Биль, заряжающий машины 212, которую вытащили из воды на переправе, находился в танке заместителя командира полка как связной от Козинеца. Он обладал хорошим зрением.

— Это 2-й взвод нашей батареи, — сразу определил он.

Солдаты отступали из Студзянок. Они часто меняли позиции, прикрывались огнем, прижимали гренадеров к земле и снова короткими перебежками отходили назад. Артиллерийская прислуга, упираясь в орудия, покатила их к лесу, но скоро отстала.

Немецкие танки на большой скорости мчались вперед, развернувшись в линию. Со стороны леса Ленги снова загремели орудийные залпы. На студзянковскую поляну выдвинулась батарея самоходных орудий, поддерживавшая атаку.

Холод пробежал по спине Светаны. Если гитлеровцам удастся захватить опушку на противоположной стороне, они выйдут в тыл батальонам, получившим задачу запереть потел, и тогда никакой «встречи» не будет.

— Я «Сосна», ноль-три. Приказываю немедленно… — И голос прервался.

От полевой дороги, бежавшей через рощи и высохшие поля, подкрашенные фиолетовым вереском, в воздух пзметнулась широкая клубящаяся волна жидкого огня. Ее передняя вишнево-золотистая часть достала три вырвавшихся вперед танка. Два сразу потонули в пламени, уничтоженные взрывом собственных боеприпасов. Третий повернул назад и, волоча за собой мечущийся шлейф огня, помчался по полю, выбросив на ходу черные фигурки экипажа. Теперь объятое пламенем одинокое стальное чудовище мчалось галопом еще несколько томительных секунд, пока огонь не подобрался к снарядам. Описав широкую дугу, танк ткнулся носом в воронку от бомбы, выпустил вверх султан дыма и, загребая судорожно вращающимися гусеницами землю, замер.

Солдаты, ведя плотный огонь, сдерживали гитлеровцев тут же, за развалинами последних домов. Но вот уже второй раз с юга налетели пикирующие бомбардировщики с крестами на фюзеляжах. Двенадцать машин уступом влево.

Светана бросил взгляд влево. Самоходные орудия, ведя огонь, медленно ползли по полю. В промежутках между ними вперед выдвигались танки, чтобы занять место тех, сожженных огнеметчиками. На броне их сгрудились фигуры десантников.

— Я «Сосна», ноль-три. По танкам с места — огонь!

Услышав два выстрела соседей, Светана нажал на спуск своего орудия и на секунду оторвался от прицела, чтобы посмотреть в перископ. То, что он увидел, приковало его к визиру, заставило забыть о необходимости вести огонь.

Со стороны солнца метнулись два ярких луча, достали первый бомбардировщик в нижней точке его «пике», прошили его насквозь, и самолет, будучи не в силах свернуть с курса, на всей скорости, которую только мог дать его мотор, врезался в землю, взлетев в воздух рваными клочьями металла. Следующий «юнкере», не успев сделать и полуразворота, получил в брюхо целую очередь. Перевернувшись на спину, он рухнул в лес.

Вот появилось пять пар истребителей, скрывавшихся до этого в лучах солнца. Взмыв вверх прямой свечой, они сделали боевой разворот и снова устремились за пикировщиками. «Юнкерсы», взвыв моторами, бросились в разные стороны, под прикрытие своей зенитной артиллерии. «Яки» сверху набросились на последний из «юнкерсов», прошив его очередями. Он сразу слегка задымил, потом, оставляя за собой все больше сгущавшийся хвост дыма и резко накренившись на пробитое крыло, исчез за лесом.

Истребители, набрав высоту, повернули влево, потом вправо, словно ласточки, осматривающие луг. «Могли бы еще обстрелять танки, согнать десант», — подумал Светана и с удивлением увидел, что лавина танковой цепи замедляет свое продвижение, останавливается на студзянковской поляне, а две машины поворачивают назад. Что это с ними?

Танкисты дивизии «Герман Геринг» уже увидели то, чего подпоручник не мог видеть: из-за Повислянских рощ, с резким свистом разрывая плоскостями воздух, налетела «шварце тод» — «черная смерть».

Первый «ил» с высоты не больше 50 метров выпустил реактивные снаряды. Ржавые полосы наполненных термитом снарядов перечеркнули правофланговый «тигр», окутали его клубами жаркого трехтысячеградусного пламени. Беспорядочно стучали счетверенные зенитные установки и пулеметы, но горбатый силуэт летающего танка взмыл вверх, делая разворот вправо.

Бронированные самолеты шли один за другим, выпуская реактивные снаряды, все сильнее покрывая поле боя огнем и дымом. Их было шестнадцать. Образовав над лесом Ленги, фольварком и кирпичным заводом боевой круг, походивший на огромную карусель, они один за другим падали к земле, клевали деревню и поляну снарядами из скорострельных пушек, поливали очередями из пулеметов. Одна из машин задымила и, теряя высоту, скрылась за лесом.

Танковые экипажи 2-го полка прекратили огонь. Только на левом фланге настойчивый Лях и Корняк (они не принимали участия во вчерашней атаке), пользуясь каждой возможностью, по очереди били, как два кума во время молотьбы на току.

— «Сосна». — Межицан, как всегда, на месте. — Подготовь «Березы». Скоро «встреча». Прием.

— Вас понял, готовлю «Березы». Перехожу на подслушивание, — ответил Светана.

Он присел на дне машины, из-за спины механика-водителя посмотрел на безотказно работающие танковые часы. Фосфоресцирующие зеленые стрелки на черном циферблате показывали 9.30. «Пять часов уже прошло с тех пор, как все это началось», — подумал он с удивлением.

— Эй, братцы, — обратился он к экипажу, — нет ли у вас чего перекусить?

Внезапность

Минуты тянулись, лениво перерастая в часы. Четырнадцать человек (два пулеметчика, два снайпера, десять автоматчиков), составлявших взвод старшины Семенова, ползком добрались сюда ночью. Едва стало рассветать, они осмотрелись на местности и заняли круговую оборону, замаскировавшись так тщательно, что можно было скорее наступить на солдата, чем обнаружить его. В течение многих часов их главным оружием должна была стать неподвижность.

Впереди, чуть правее, на северо-востоке виднелась сожженная лесная сторожка. Около нее чернел остов «фердинанда» с остатками обугленных стропил, висящих на стволе, а немного дальше, на опушке, застыли еще две скорлупки танков, дочерна закопченные. В замаскированных ветками окопах неторопливо ходили гитлеровские солдаты. До их ближайшего дота, где два ручных пулемета обслуживали пять солдат, можно было добросить гранату. Немецкий снайпер, сухопарый высокий блондин с бородкой, взбирался по веревочной лестнице на дерево всего в 30 метрах от Семенова. Старшина голодными глазами смотрел, как тот располагался между толстыми ветками, жуя сухари, а может, и шоколад. Немец осматривал в бинокль местность. Этот гад даже стрелял четыре раза, а они не могли его снять, хотя и ловили на мушку. Не могли, потому что так было надо.

И лишь когда за две минуты до восьми не предупрежденное артиллерийским огнем неожиданно грянуло громовое «Ура!» поднявшихся в атаку двух батальонов 140-го гвардейского стрелкового полка, Семенов спокойно вздохнул, вытер пот со лба и одним небрежным выстрелом из автомата снял снайпера.

По этому сигналу пять гранат одновременно полетели в сторону пулеметов и застигнутых врасплох гитлеровцев. Стремительным броском вперед гвардейцы заняли сторожку, выпустили букет сигнальных ракет и деловито стали скашивать очередями выбегающих из-за деревьев гитлеровцев. А когда увидели своих, приветствовали их радостными возгласами и красным флагом, прикрепленным штыком к ели. Вместе с наступающими гвардейцами шли два польских танка. Группа старшины села на них как десант.



Два удара по сходящимся направлениям советские войска нанесли в 8.00. Честь запереть котел выпала на долю 47-й дивизии полковника Шугаева.

Атакующие с запада на восток 2-й и 3-й батальоны 137-го полка сразу же встретили сильное огневое противодействие, которое возрастало с каждым шагом. Первая контратака началась в 8.40. Затем с небольшими промежутками последовали еще три, одна другой сильнее и решительнее. В 9.30 батальоны в конце концов залегли и стали закрепляться вдоль дороги Гробля, имея за собой 500 метров отвоеванной местности. Начальник штаба полка в донесении указал, что пройдено 600 метров. Чтобы выполнить задачу до конца, полк должен был продвинуться до опушки леса, но сил не хватило. С запада к этому самому месту должен был выйти и 140-й стрелковый полк, и, как только он появится здесь, без труда, одним ударом, можно будет перерезать эту артерию — последнюю дорогу, ведущую к гитлеровскому клину в Студзянках.

Тем временем с тыла батальонов Власенко подходили солдаты 100-го полка, образуя внутренний фронт окружения, обращенный на север. Осуществить этот маневр облегчила передача западной части поляны под Студзянками роте автоматчиков 2-го танкового полка.

Второй удар 47-й дивизии начался со штурма лесной сторожки. Разведгруппа старшины Семенова атаковала с тыла и уничтожила две огневые точки. Оборона гитлеровцев была дезорганизована. 1-й батальон 140-го полка почти без потерь ворвался на высоту. Поддержка правого фланга 3-й ротой 2-го полка, ведшей огонь прямо из Басинува по целям на опушке леса, казалось, гарантировала быстрый выход в район придорожного креста у высоты 131.8, возможность достать фольварк огнем из автоматического оружия и обойти кирпичный завод. Надежды, однако, не оправдались: как раз в этом месте гитлеровцы сосредоточили силы, стремясь до темноты выровнять линию фронта от лесной сторожки Остшень до Ходкува.

В 8.58 командир 140-го полка майор Галанин ввел между 1-м и 2-м батальонами свой 3-й, находившийся во втором эшелоне, после чего левый фланг стал продвигаться в западном направлении. Между 140-м полком и его соседом образовался разрыв, в который выходил 1-й батальон 142-го полка, быстро разворачиваясь фронтом на юг.

Местность была уже знакома солдатам: вчера они здесь шли вперед и отходили назад. Немцы повторили вчерашний маневр и отскочили за широкую засеку, приготовившись встретить гвардейцев на открытом пространстве огнем из автоматического оружия, минометов и самоходных орудий.

И тогда из-за деревьев, не сделав ни одного выстрела, выскочили приземистые Т-34. Они шли на предельной скорости, резко подпрыгивая на пнях и кренясь, когда на пути попадались воронки от снарядов. И прежде чем вражеские минометчики перевели прицелы, танки успели преодолеть больше половины расчищенного от деревьев участка.

Притаившийся в засаде «фердинанд» открыл огонь. До того, как его обнаружили, он дважды выстрелил по танку 114. Снаряды были выпущены точно, но механик-водитель Владислав Конон удачно поставил свой танк между двумя разбитыми машинами, и снаряды, ударившись о броню под острым углом, рикошетировали. Все четыре танка одновременно открыли ответный огонь, но пробить крепкую лобовую броню окопавшегося «фердинанда» удалось не сразу. Как раз в этот момент ранило Полько Линчевского, который заменил убитого в первый день сражения Лежуха, и варшавянина Мариана Гаевского из танка 111. Правда, группа Тюфякова не понесла больше никаких потерь.

Как это обычно бывает после овладения новым рубежом, пехота сразу же начала окапываться, оборудовать укрытия, соединять отдельные окопы ходами сообщений. Было несколько минут одиннадцатого, когда правый сосед подошел к Гробле на лесном участке 109 и тоже приступил к инженерным работам, продолжая частью сил вести бой и продвигаться в западном направлении.

Командир 1-й роты и хорунжий Уфналь остановились у танка 113, наблюдая за местностью и прислушиваясь. Издалека, издавая в воздухе странный звук, словно гигантские рыбины, прилетели два снаряда, выпущенных из тяжелых орудий, и подняли два громадных фонтана земли.

— Ну, это уже ерунда. — Капитан Тюфяков с облегчением вздохнул. — Я думал, что они сразу перейдут в контратаку, а они издали огрызаются.

— Котел закрыт. Теперь они обдумывают как бы вырваться.

— А может, еще и не замкнут, — буркнул Виктор. — Вот как с той стороны подойдет Хелин со своими танками, тогда уж точно будет замкнут.

Инспекция

— Понимаю, но не о том речь. Я должен быть уверен… — Межицан, левым плечом и головой придерживая трубку, кричал в микрофон и одновременно наносил на карту обстановку. — Я спрашиваю, видит Виктор Хелина или нет?… Я должен знать, можно ли разрешить «встречу».

В землянку связистов вошел сухощавый светловолосый хорунжий. Увидев генерала, он хотел уйти, но тот подал ему рукой знак остаться и продолжал кричать в трубку:

— Окруженных добьет Рогач, а твое дело обеспечить, чтобы никто ему не помешал… Ну хорошо, привет! — Генерал передал трубку телефонистам и вопросительно посмотрел на офицера: — Тебе чего, Бялек?

— Разрешите обратиться, гражданин генерал? Куда проводить инспектора из политуправления армии?

— Это тот, который вчера выставил нам одни пятерки?

— Позавчера, гражданин генерал.

— Мировой парень. Будешь его сопровождать. Значит, так. — Генерал стал показывать, водя пальцем по целлофану планшетки. — Поедете к Ленкавице, туда ходят автоколонны с боеприпасами, найдете там Светану в лесу Парова, сядете на танки с Хелиным и доберетесь до леса Ленги. Как раз в этом месте соединяются два клина, а оттуда до Тюфякова — рукой подать. Покажи своему капитану, как мы окружили немцев. Если он захочет и не умается, то можете добраться до 2-й роты 1-го полка и до Ходкува.

Хорунжий быстро нанес карандашом на своей карте маршрут: перед войной он окончил школу землемеров и с топографией был, что называется, на «ты».

— Когда будешь его сопровождать, Тадек, — снова заговорил генерал, положив хорунжему руку на плечо, — то постарайся при случае рассказать ему, как за четыре дня боев нам все-таки удалось навязать противнику свою волю. Смотри, вот — черточка, а вот — кружок. 1-й танковый полк на рубеже от Радомки до западного конца Гробли — это черточка, а 2-й танковый полк и мотопехотный батальон — почти как кружок, вернее, как буква «С» вокруг Студзянок. Ночью мы еще продвинемся в восточном направлении, продвинем 3-ю роту в лес Остшень и завтра все закончим. Группа Светаны — молот, а 3-я рота — наковальня. Так ему и скажи — быстрее запомнит. Вот, пожалуй, и все. А теперь давай отправляйся.

Капитан Болеслав Друждж в ожидании хорунжего Бялека сидел в землянке политотдела бригады.

— Куда путь держать будем? — нетерпеливо спросил он, увидев входящего в землянку Бялека.

— Во всех танковых ротах побываем, — ответил хорунжий и стал быстро запихивать в карманы сводки и листовки, которые ему предстояло раздать по пути.

С самого начала им повезло: подвернулись грузовики, отвозившие боеприпасы. В машины пришлось, правда, прыгать на ходу. По гати, через поросшее ольхой болото и дальше по лесной просеке они выбрались на дорогу к Папротне, в тыл 2-й танковой роты.

Не останавливаясь, они скоро достигли опушки леса, а потом, пройдя еще немного вперед по ходу сообщения, остановились, чтобы понаблюдать за атакой. Впереди местность была слегка приподнята, сзади чернели пепелища, а еще чуть подальше, в глубине, на общем фоне выделялись две печные трубы.

Охнули минометы, несколько раз выстрелили гаубицы, десятка два разрывов затанцевали над немецкими окопами. Из леса выехали три танка. Они на ходу открыли огонь из пушек и пулеметов, затем, убавив скорость, выползли на поле. Спрыгнувшие с них бойцы устремились к первой линии окопов. Застрекотали автоматы, загремели разрывы ручных гранат.

От противоположной стены леса ответили вражеские самоходные орудия. Трассирующий снаряд рикошетировал от башни правофланговой машины и наискось прочертил небо. Танки остановились, выстрелили и все одновременно дали задний ход. За ними двигались автоматчики, неся на себе раненого. К счастью, они успели укрыться за деревьями на какую-то секунду раньше, чем гренадеры вернулись в окопы и открыли огонь из пулеметов.

— Что такое? Ничего не понимаю, — произнес Бялек.

— Спросим заместителя командира полка, — предложил Друждж.

Ориентируясь на рокот затихающих моторов, они двинулись в лес, через густой ольшаник выбежали на полянку и, увидев Светану, остановились как вкопанные: подпоручник, сжав кулаки, приближался к стоящему к ним спиной танкисту.

— Дурак, философ несчастный! Я тебя зачем посылал? Чтобы ты после первого же снаряда назад повернул?

— Тремя танками деревни не возьмешь, — ответил ему тот.

— Лучше было бы сразу целым полком, так, по-твоему? Ты даже не попытался ее захватить…

— Владек…

— Молчи, я тебе не Владек. Не успели по тебе выстрелить, как ты уже струсил.

— Да я за себя не боялся… Зачем зря людей и машины терять?

Оба вдруг замолчали и обернулись. На полянку вышли трое перепачканных, покрытых копотью солдат. Они несли на плащ-накидке четвертого. Осторожно положили его на землю.

— Кто это? — спросил Светана. — Что с Павлом? — По советским орденам на гимнастерке, видневшимся из-под расстегнутого комбинезона, он узнал поручника Попова, командира танка 229.

Солдаты не ответили. Бальбус и Миницкий стояли неподвижно, по их щекам текли слезы. Заряжающий капрал Рогаля опустился на колени и краем брезента закрыл лицо лежащего. Не поднимаясь, капрал каким-то деревянным голосом произнес:

— Когда нам приказали отходить, Павка открыл люк, чтобы позвать солдат, чтобы не оставить… и осколок в лоб…

— Видишь, чертов сын, как ты бережешь людей! — При этих словах, обращенных все к тому же стоящему танкисту, заместитель командира полка схватился за кобуру пистолета.

Кто-то придержал его за руку:

— Подпоручник Светана!

— Хорошо, пусти, не буду стрелять. Но под суд, под полевой суд его отдам.

— Я не о себе…

— Молчи. Останешься на исходной позиции, пока не вернусь. Я сам пойду в атаку. К машине! — приказал он экипажу танка погибшего Попова.

Смерть в полдень

От танка к танку передали, что во второй раз в атаку поведет Светана на машине 229. Заработали на малых оборотах моторы. На броню садились группы автоматчиков из десантной роты 2-го полка.

В танке 222 хорунжий Бестлер, круглолицый блондин с мечтательными глазами, объясняет механику-водителю:

— Чуть изменил направление — и они промахиваются. А самое главное — газ. Хорошо, Ежи?

— Ладно. Все, что от меня будет зависеть, сделаю. — Четырко, которому война помешала учиться в Варшавском политехническом институте, всегда отвечает полными предложениями.

— Гвардейцы смотрят, скажут, что поляки струсили, — с огорчением говорит радист Саша Абакумов.

— Задом стыдно ездить, — подтверждает заряжающий Миша Смычков.

Саша — сибиряк, а Миша — тракторист из-под Курска. Они берегут честь знамен, под которыми сражаются. Разговор идет о том о сем, чтобы как-то скоротать томительное время, от которого никуда не денешься, пока не последует приказ идти в атаку.

В окопе слева от Бестлера тихонько ворчал мотор танка 228, известного в роте как «молодежный». Его командир Михал Гай уже в 1938 году в звании старшего стрелка был пулеметчиком на танкетке ТК-3 в 6-м танковом батальоне. Но когда началась война, для Гая не хватило даже этих 8 мм брони, и пришлось ему воевать с винтовкой в руках. Стоя во главе отделения резервистов, он оборонял от гитлеровцев Львов.

Каждый знал, что хорунжий — старый танкист, бывалый человек (целых 26 лет!), но все равно его причисляли к молокососам. Может, за то, что был он скромный и тихий, за то, что без памяти влюбился в Лидку Мокшицкую и тайком писал ей длинные письма, о чем знали все. Под командование Гая и прислали механика-водителя Юзека Багиньского, на два года моложе его, а заряжающий Янек Максымяк и радист Сташек Жешутек оказались вообще шестнадцатилетними — с двадцать седьмого года. Другой бы запротестовал, но только не Михал. «Молодых легче научить, — говорил он. — Отваги им не занимать, а за год они подрастут».

— Внимание! «Ели», два, восемь. По пулеметам в окопах, прямой наводкой, осколочным… — услышали они спокойный твердый голос Светаны и тут же зарядили орудия. — Огонь! И вперед, да поживее!

Одновременно с грохотом орудийных выстрелов взревели моторы, и три танка стремительно вырвались в поле. Гай в центре. Метров через тридцать он выстрелил ив пушки еще раз и выпустил очереди из пулеметов. За возвышенностью показалась сожженная деревня, но перед глазами Гая стояла сейчас схема, которую он изучил на утреннем совещании командиров: на ней у перекрестка дорог были нанесены самоходное орудие и окопанная 75-мм пушка, а правее, на опушке леса, — три «тигра». Значит, нужно вести танк так, чтобы не выскочить на дорогу, да и глядеть в оба, чтобы не угодить под огонь этих «зверей» справа.

Из-за трубы показалась каска, а вслед за ней — похожий на дубину панцерфауст. «Не успею развернуть башню», — промелькнула мысль, но в тот же момент Гай с радостью увидел, как Жешутек полоснул очередью по трубе — и каска исчезла.

Вагиньский тоже все видел, поэтому немного свернул, поддел и раздавил остаток кирпичных развалин, проутюжив их гусеницами.

С опушки темнеющего напротив леса блеснули рваные вспышки орудийных выстрелов. Снаряд попал в башни, рикошетом отскочил, скорее всего, случайно. Попасть в танки было трудно, потому что шли они зигзагом, через сады. Выезжая на открытое место, танки открывали огонь, а затем снова делали стремительный бросок, чтобы скорее укрыться за закопченными деревьями, в зелени слегка увядших кустов между развалинами.

Танк Светаны шел почти вровень с машиной Гая, слева от дороги. Танка справа сначала не было видно, но вдруг он проскочил вперед и обогнал всех, утопая в облаках пыли. Даже номера на башне нельзя было различить. И тут снова ударила пушка, а Максымяк, взглянув в бортовую смотровую щель, бросил лишь одно слово:

— Наша.

— Ров, — доложил Вагиньский.

— Влево! — приказал Гай.

Танк свернул. Проезда не было, и поэтому пришлось выехать на улицу. Впереди сверкнула вспышка выстрела.

— Быстро за подбитый танк! — скомандовал Гай.

Танк рванулся вперед, корпус машины Янека Шиманьского прикрыл их снизу. Укрываясь за ним, как за щитом, они несколько раз ударили по окопу. Их поддержали огнем справа. Вражеское 75-мм орудие было уничтожено: на том месте, откуда оно стреляло, торчали станины лафета.

— Вперед! — скомандовал Гай. Он хотел быстрее выбраться на перекресток.

Они проехали мимо подбитого танка. Гусеницы подмяли под себя окоп с высоким бруствером, нос машины задрался вверх, и тут последовал удар. Казалось, что танк с ходу налетел на стальную стену. Мотор заглох. Снизу сверкнула вспышка. У Гая потемнело в глазах, он почувствовал боль ниже колена.

— Немцы! — услышал он крик Жешутека.

— Бей по ним, Стась!

Хорунжий пошевелил ногой, убедившись, что она цела. Пулемет застрочил, а в это время плютоновый Максымяк заряжал орудие. Они дали для верности еще два выстрела из пушки. Почувствовав запах гари, хорунжий испугался.

— Юзек убит! — крикнул Максымяк. Нагнувшись за снарядом, он увидел дыру в лобовой броне, вырванный люк водителя, распластавшегося в луже крови механика и прыгающие по его одежде огоньки пламени.

Оба выскочили из танка, упали на песок. За броней послышались стоны, и это заставило заряжающего забыть о страхе. Он просунул голову в окутанное дымом отверстие люка.

— Стась! — позвал он.

— Глаза, мои глаза! — раздалось в ответ.

Янек отодвинул в сторону поврежденный ручной пулемет и подтянул худощавого капрала к десантному люку. Обжигая себе руки, он стал выбрасывать горящую паклю. «Не подожгли, танк целый», — мелькнуло у него в голове. Он торопливо гасил огонь на теле механика, на его голове.

— Глаза… — шептал Жешутек.

— Все в порядке, это только кровь, — успокаивал его Михал, накладывая повязку на рассеченную бровь и на рану на правой щеке. — Видишь?… Ползи к лесу, там санитары…

— Холера! — выругался Максымяк, доставая из-за пазухи еще теплый осколок.

— Тебя что, ранило?

— Нет, — пробормотал он. — Комбинезон пробило. И синяк здоровенный, как яйцо.

— Надо бы вытащить это разбитое корыто. Мы еще повоюем на нем, — предложил Гай. — Осмотрись, может, кто на буксир нас возьмет.

Они лежали в неглубоком, наполовину засыпанном окопе, между своим танком и подбитой машиной 214 со свернутой набок башней, вдавливаясь головой в песок, потому что совсем низко над землей со свистом пролетали пули. Это вели огонь автоматчики, которые догоняли ушедшие вперед танки.

— Не хватало только, чтоб свои же прихлопнули, — проворчал Максымяк и во весь голос крикнул: — Осторожней, черти!

Наступающие бойцы очередями косили гитлеровцев, а тем, которые бросали оружие и поднимали руки, показывали направление в тыл и давали пинка, чтобы ко перепутали, куда идти.

Заговорила артиллерия, справа били танки, впереди, со стороны фольварка, вели огонь штурмовые орудия. Замполит, тот самый хорунжий, который прибыл во 2-ю танковую роту без каски, торопил санитаров, чтобы побыстрее подбирали раненых. Над полем боя поднимались клубы пыли и дыма, сверкали вспышки выстрелов.



…Танк 226 не участвовал в атаке, но, когда три машины уже вышли на гребень высотки, к нему подбежало отделение гвардейцев в полном боевом снаряжении. Высокий, статный парень, приложив руку к каске, доложил:

— Мы — десантная группа. Докладывает комсорг сержант Куделин. Где польские танки, которые…

— Ушли, — перебил его Марчук и показал рукой, куда двинулись танки.

— Без нас? — с отчаянием в голосе спросил Куделин. — Ребята, бегом за мной!

— Стой! — сердито остановил его хорунжий. — Садитесь, подвезу.

Захлопывая люк, он увидел, что на броню садится и Казик Савицкий с санитарами.

Плютоновый Федоров, бывалый солдат, повел машину быстро и в то же время осторожно. Он и Марчук были схожи темпераментами: там, где Гай приказал свернуть на улицу, ленинградец открыл люк, выскочил, осмотрелся и затем переехал через ров, сбросив в него груду битого кирпича. Чуть выдвинув конец ствола, ударил по немецкому орудию, стоящему на перекрестке, и только потом выехал, чтобы дать по нему последний выстрел.

— Возвращаемся, — приказал хорунжий. — Подвезли и хватит.

Появившийся в этот момент Максымяк показал на поврежденный танк. Подъехали к нему, развернулись, отвечая из орудия вражеским пулеметам, звеневшим пулями по броне. Даниэль Вагнер выскочил, чтобы помочь заряжающему. Прижимаясь к земле, он и Максымяк набросили толстый трос на крюк. Максымяк пробрался в свой танк и сел на сиденье механика-водителя, чтобы управлять.

Даниэль наблюдал из воронки, как двигаются с места оба танка. Вагнер остался один. «Догоню, теперь я уж не нужен», — утешал он себя.

— Поляк, давай сюда! — крикнул ему сержант из того самого отделения, которое они подбросили на танке. — Смотри, это ваш? — Куделин. стоя на подбитом «тигре», сунул в руку взобравшемуся капралу бинокль и точно назвал цель: — Дорога, вправо тридцать, танк двести метров.

С этой высоты Вагнер увидел совсем другую картину боя, непохожую на ту, что он наблюдал из окопа. Над клочьями дыма и клубами пыли, за перекрестком дорог виднелось окруженное стеной леса поле, а на нем неподвижный танк Т-34, облепленный человеческими фигурками. Вагнер поднес бинокль к глазам и увидел, как собравшиеся вокруг башни гитлеровцы вытаскивают из танка неподвижное тело. Высокий фашист с повязкой па левой руке положил на башню потерявшего сознание танкиста, затем размахнулся и размозжил ему голову ломом для натягивания гусениц.



Танк 222, едва устремившись в атаку, немного отстал.

— Янек, давай побыстрее!—крикнул Бестлер Четырко.

— Не хочет бежать, холера бы его взяла… — Сержант возился с кулисой, а когда наконец включил третью скорость, дал ^полный газ, решив не переключать на меньшую скорость, чтобы снова не заело.

Эта задержка в самом начале дала им минутную передышку и превосходство. Они видели стрелявших «тигров», которые охотились за Гаем и Светаной. Машина шла вдоль линии, где раньше стояли риги. Смычков заряжал как автомат, а Генрик стрелял с перерывом в восемь секунд, не замечая даже, что они уже обогнали остальных и двигались теперь впереди совсем одни.

— Впереди окоп, — спокойным голосом доложил Абакумов и очередью придавил гитлеровцев ко дну окопа, а гусеницы засыпали их песком.

Две ручные гранаты разорвались на броне. Стальной корпус загудел. В десяти метрах от окопа, когда они переезжали через дорогу на Грабноволю, в танк попали два снаряда. Первый отскочил рикошетом от верхней части башни, разбив замок и покорежив люк; второй сорвал стальную крышку с шарниров и отбросил ее куда-то в сторону.

— Хорошо, больше воздуха будет, — пошутил обеспокоенный Бестлер.

— Справа автомашина, — предупредил Сашка-сибиряк.

Четырко сжал рычаг и одним ударом разбил мотор

выезжавшего из окопа грузовика. Внезапно внутри танка сверкнула ослепительная вспышка — раздался взрыв. Четырко почувствовал, как два острых шипа пронзили уши и впились в голову. Из последних сил он выжал сцепление, чтобы переключиться на меньшую скорость. И, двигая кулисой, погрузился во мрак, сознавая, что не смог сделать что-то очень важное.

…От взрыва первого снаряда внутри танка Бестлер потерял сознание. Впившийся в кость осколок от другого снаряда вместе с болью вернул ему способность воспринимать окружающее. Высоко вверху, на орудийном замке, повис Смычков, а еще выше виднелся клочок неба. На этом небе застучали тяжелые сапоги. Появились немцы. Бестлер знал, что это означает. Понял, что рана не освобождает его от обязанности сражаться до конца, что до госпиталя еще далеко, и крикнул:

— Осколочным! Янек, газ! — И тут же снова провалился в темноту.

Четырко услышал команду дать газ, но не мог ее выполнить: чьи-то руки потащили его наверх. Он ударился затылком о металл. Открыл глаза, на фоне облака увидел лом в занесенной руке и все понял. Он хотел ударить гитлеровца кулаком в лицо, стереть с него гримасу усмешки, но лишь с трудом пошевелил разбитой рукой. На его голову обрушился смертельный удар.

Шесть гитлеровцев были скошены автоматными очередями. Они не успели заметить подбегающую группу советских пехотинцев. Обер-ефрейтор вскинул автомат, но Вагнер успел прикладом раскроить ему лоб. Двое пытались убежать, но тоже упали, уткнувшись лицами в песок. Трое подняли руки. Мотор продолжал работать. Вагнер посадил гвардейцев на броню, а сам сел на место механика-водителя. Включая скорость, он слышал, как Бестлер, голова которого лежала на коленях комсорга, шепотом отдавал приказание:

— Газ, Янек, газ! Зажигательным заряжай!

Когда самоходное орудие выдвинулось на перекрестке немного вперед, Светана поймал его в прицел, метясь в треугольник тени под основанием ствола. Он выстрелил, чтобы спасти танк 228. Пушка Гая отозвалась еще дважды и замолчала. «Двум машинам нужно отходить», — подумал Светана. Он решил не просить подкрепления и вызвал по радио только тягач, укрытый у дороги на Папротню.

Автоматчики тем временем достигли перекрестка. Светана отправил связного задержать их, вызвал огонь минометов Метлицкого, чтобы прикрыть свой правый фланг. «Генерал будет доволен», — подумал он, ощутив ту редкую радость, которую испытывают командиры, своей волей направляющие бой в нужное русло. Он знал, что потери не должны быть большими, самое большее — в экипаже танка Гая. Да и там, видно, к счастью, не все погибли: ведь после попадания в их машину они еще стреляли.

— Сколько времени? — спросил он механика-водителя.

Бальбус, хитрый варшавянин, понял, о чем его спросил командир.

— Прошло два часа с начала веселья, — фамильярно объявил он и тут же, уже официально, добавил: — Четырнадцать часов двадцать шесть минут.

Чтобы Светана мог почувствовать всю полноту жизни, судьба не избавила подпоручника и от горечи, которую познает командир, когда не может диктовать свою волю другим. Первые мины заградительного огня легли так близко от наших позиций, что автоматчики, ругаясь, вынуждены были отойти немного назад. Часть из них, увидев машину Марчука, тянувшую на буксире подбитый танк 228, решила, что это — начало отхода, и оставила окопы. В это же время из облака пыли и дыма выскочил танк с задранным вверх стволом пушки. Он на полной скорости летел прямо на наши позиции.

— Куда! Это же наш! — крикнул заместитель командира полка бегущим автоматчикам. — Назад! — пытался Светана остановить их, до пояса высунувшись из башни.

Снайперская пуля угодила ему точно в середину лба. Миницкий подхватил падающего вниз подпоручника, уложил его на дне танка и стал на место заряжающего. Рогаля осмотрелся вокруг.

— Одни мы остались. Пора уносить ноги!

Но они не стали удирать. Бальбус дал задний ход и медленно повел машину зигзагами, точно останавливая ее за каждым укрытием, будто видел спиной, куда идет танк. Они стреляли из орудия, не жалея снарядов, удерживая гитлеровцев на значительном удалении. Опушки леса, откуда танки двинулись в атаку, они достигли вслед за последним автоматчиком, добравшимся до нее.

На полянке рядом с Поповым положили Светану, а на другой стороне — Ежи Четырко, Мишу из Ленинграда, Сашку-сибиряка и сержанта Багиньского.

Командир бригады стоял на другой стороне полянки у капота «виллиса» и слушал доклад хорунжего Марчука.

— Подпоручник Светана решил отдать его под половой суд, но я прошу дать ему возможность еще раз… Пусть докажет в бою…

— Хорошо, — мягко произнес генерал и сделал чуть заметное движение головой, какое делают смертельно уставшие люди. — На сегодня и так довольно убитых. Если завтра его танк будет одним из первых у фольварка, я забуду об этом.

Генерал повернулся и медленно, с безвольно опущенными руками зашагал по высокой пересохшей от жары траве.

С завыванием пронесся гаубичный снаряд, высоко над землей сорвал вершину березы, осколками срезал вокруг ветки деревьев. Солдаты попадали на землю, укрылись за танками, а Межпцан словно ничего не заметил. Он тяжело, с трудом опустился на колени. Сгреб зеленые ветки и поднял солдатскую брезентовую плащ-накидку. Осторожно дотронулся пальцами до сгустков крови, засохшей на лбу подпоручника Светаны, заместителя командира 2 го танкового полка.

Из тех, что стояли неподалеку, некоторые потом утверждали, что он несколько раз повторил: «Владек, Владек…»

Раненые

Пришел приказ — с наступлением ночи доставить тело подпоручника Светаны в штаб бригады. Жешутека увезли советские санитары. Первую помощь Бестлеру оказал фельдшер 2-го полка, студент университета Яна Казиможа, хорунжий Калиш.

— Что нужно, чтобы он выжил? — спросил Межицан.

— Госпиталь. И чем скорее, тем лучше.

— Армейский или фронтовой?

— Дольше, чем до доктора Лещиньского, ему не выдержать, гражданин генерал… — Докладывающий опустил глаза.

Генрика осторожно положили на снопы необмолоченной ржи, покрыли плащ-накидкой, под голову подсунули сложенный вдвое ватник.

— Трогай, Юзек! — Генерал сел рядом с шофером, — Довезешь его живым до госпиталя бригады, получишь медаль.

Плютоновый Богуславский, чуть наклонив голову, дал газ — и машина плавно тронулась с места. Надо ехать быстро, очень быстро и в то же время осторожно, чтобы машина не подскакивала на корнях и выбоинах, чтобы тело раненого не испытывало толчков. Эти два условия несовместимы, но водитель сделает невозможное: он повезет умирающего танкиста так, как если бы это был его отец или брат, потому что бригада для него — все, потому что гитлеровцы уничтожили его родных до единого.



В темной землянке друг против друга стоят двое — поручник и рядовой. Первому — двадцать два года; второй, с темным от румянца лицом, — на полтора года моложе.

— Я убежал, я трус. Сначала делал то же, что и другие, а потом испугался, что все погибнут, что и я погибну и не будет уже ничего, ни солнца, ни травы. Ничего не будет. Я бросился бежать и уже не мог остановиться. Думал, что за мной гонятся. Только на другом берегу, когда переплыл Вислу, меня встретил один и спросил, куда…

— Кто тебя встретил?

— Шарейко, тот, что у нас в минометчиках ходил, а сейчас он шофером в роте зенитных пулеметов. Он сказал мне, что хоть через два дня, но я должен вернуться и доложить, как все было. Он сказал: «Чем тебя жандармы расстреляют, пусть лучше твой командир тебе в лоб пулю всадит, а то, может, и простит еще…»

— А что он еще говорил?

— Что если я не вернусь, то буду свинья, а не поляк, и что лучше мне тогда самому себе пулю в лоб…

— Дай карабин. — Поручник протянул руку.

Солдат побледнел, отдал оружие, стал расстегивать пряжку.

— Оставь ремень, молокосос. Чистил?

— Чистил.

— Возьми. — Офицер проверил ствол, отдал карабин. — Останешься в роте. Будешь воевать. Но если увижу, что трусишь, если еще хоть раз немцу свой зад покажешь, то без суда и следствия застрелю как последнего сукина сына. И помни, что если погибнешь, то не со всем светом. Свет останется. Иди.

— Спасибо, гражданин поручник.

Так в землянке наблюдательного пункта Метлицкий разговаривал со своим солдатом, который струсил. С солдатом на полтора года моложе его.



Межицан добрался с Бестлером до госпиталя в пятом часу. В операционной раненого положили на стол. На крыльце под руководством врача майора Антония Лeщиньского состоялся короткий консилиум. Все сошлись на одном: состояние раненого очень тяжелое, шансы спасти его ничтожные — от сильного удара треснула черепная коробка. Везти его дальше — равносильно смерти. Нужно попробовать на месте вернуть умирающего к жизни. Четверо в халатах тяжело дышали, смотрели покрасневшими глазами, уставшими от непрерывной вот уже в течение четырех суток работы.

— Я подожду, — сказал Межицан, садясь на лавку у стены.

Через четверть часа двери открылись. Первым вышел доктор Давидович, седеющий врач из Вельска.

— Ничего не поделаешь, гражданин генерал. Придется внести в список погибших.

Кольцо (14 сентября)

Операционный план, который Вильгельм Шмальц предыдущей ночью представил командиру 8-го армейского корпуса генералу Гартману, затрещал по всем швам у Студзянок уже утром 13 августа. Но это был еще не конец: в то время как главные силы группы прорыва, сосредоточенные в треугольнике Студзянки — кирпичный завод — фольварк, подвергались непрерывным атакам «польских легионеров», большевикам удалось ударом с востока и запада отсечь клин у основания. То, что клещи не сомкнулись, командир танковой дивизии «Герман Геринг» был склонен скорее приписать везению, хотя полковник Ганс Хорст фон Неккер утверждал, что удержание коридора, получившего кодовое наименование «Шторьххальс» («Шея аиста»), является заслугой исключительно 2-го гренадерского полка дивизии, который добился этого благодаря контратакам.

Правильнее всего принять во внимание оба фактора, тем более что и в советских документах упоминается о двух ротах, которые при поддержке пяти танков предприняли контратаку в лесу в южном направлении от поляны у фольварка. Это произошло в 15.45.

Так или иначе, лесной участок, обозначенный цифрой 108, а также западная часть участка 109, то есть полосу леса шириной примерно 500—600 метров, гитлеровцы удержали в своих руках и под покровом темноты могли предпринять попытку вывести свои подразделения из Студзянок. Могли, но не сделали, хотя приказ генерала Формана, отданный днем раньше, вполне определенно внушал такую возможность.

Внушал, но ответственность за принятие решения переложил на командира корпуса. Форман боялся, что «если бы противнику удалось концентрированным наступлением… овладеть районом Радома, то перед ним открылись бы все оперативные возможности для нанесения удара как в направлении Силезии, так и Лодзи с целью дальнейшего продвижения на юг и на запад от Вислы». Требуя новых подкреплений, он жаловался, что «с начала организации 25 июля фронта на Висле на участке 9-й армии немецкие соединения потеряли 17 тыс. солдат».

Большую часть этих 17 тыс. убитых и раненых можно записать на счет генералов, которые, проиграв сражение, решили хоть на день оттянуть предполагаемое наступление противника.

Так или иначе, но гитлеровцы не попытались вывести свои части из захлопывающейся ловушки. Около полуночи в Студзянки на бронетранспортере прибыл полковник Георг Хеннинг фон Гейдебрек, новый командир 1-го гренадерского полка танковой дивизии «Герман Геринг», назначенный вместо прежнего, убитого партизанами, а с ним — известный своей отвагой командир батальона майор Иозеф Фриц, который 27 июня еще в Италии получил дубовые листья к своему Рыцарскому кресту. Вместе с полковником фон Неккером, который вначале командовал на острие «клина», они обсудили сложившееся положение и решили усилить гарнизон Студзянок разведывательным батальоном танковой дивизии (без 1-й роты), как наиболее подготовленным к ведению боев в лесу, к действиям в условиях полуокружения.

Около часу ночи (луна уже поднялась над лесом на ладонь) оба командира полков и, конечно, отважный кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями майор Иозеф Фриц уехали на том же бронетранспортере, на котором и прибыли. Чтобы они случайно не заблудились, впереди их поехал на мотоцикле Дингер, который знал, где в лесу можно свернуть, чтобы не напороться на притаившийся в засаде польский танк или же на советскую разведывательную группу. Через «Шторьххальс», то есть через «Шею аиста», офицерам проскочить удалось. Только Дингер ударился ногой о низко свисавшую толстую ветвь, содрал кожу и поехал прямо в санитарный батальон.



Группа хорунжего Пшитоцкого собиралась за «языком». Рита Дымитрато пришла просить Пшитоцкого взять ее с собой в разведку. Хорунжий отказал, хотя и понимал, что девушка тоже хочет взять автомат в руки и участвовать в бою. Но ведь одно дело бить из автомата фашистов, которых ты видишь перед собой, и совсем другое — разведка. Без умения пробираться в тыл врага, быть терпеливым «языка» не добудешь. Но пятнадцатью минутами позже он был вынужден все же капитулировать, когда его об этом попросил сам генерал. Не приказал, а попросил.

— Возьмите ее. Помнишь, как ты не хотел брать Збышека Барчака, а потом он тебе пригодился?

— Помню, гражданин генерал. Возьму.

— Ну вот и хорошо. А теперь мне нужно, чтобы ты к утру приволок какого-нибудь фрица. Не из тех, что в Студзянках, эти и сами ничего не знают, а из-за котла.

— Понял.

Пшитоцкий, конечно, помнил, как было дело со Збышеком, В Ровно к генералу пришел одиннадцатилетний парнишка, который до этого был у партизан и в советской части, а теперь стал просить, чтобы его приняли в бригаду: ведь он поляк, а дома он не может остаться, потому что нет у него ни дома, ни родителей. Межицан сначала отказал, но, когда увидел детские слезы, согласился и определил пацана во взвод разведки. Хорунжий ругался на чем свет стоит. Висевший на шее автомат доставал до колен Барчака, сапоги и форму надо было подгонять — словом, хлопот не оберешься. Но оказалось, что хлопоты на этом и кончились. Збышек ползал тихо, как мышь, был быстрый, послушный и стойко переносил все невзгоды. Все это хорошо, но что делать с Ритой?

Ладно, если генерал так думает, то и он, Пшитоцкий, тоже сумеет поставить на одну карту — либо пан, либо пропал.

И вот сейчас по лесу идут четверо: он, Рита, Барчак и Олек Стемпень. Только этот, последний — настоящий разведчик: с начала войны служил в Красной Армии, под Смоленском попал в плен, но через шесть месяцев убежал, долго ходил в партизанах, так что дело свое знает.

В ольховых зарослях леса Парова они встретили радиста из танка Ляха сержанта Зелиньского. Тот узнал Риту. Удивившись, стал допытываться, что это еще за театр такой ночью, да к тому же на передовой. А когда понял, что она и в самом деле идет за «языком», схватился за голову.

— Да ты что, дивчина? Зачем тебе это? Жить надоело? И другие из-за тебя погибнут.

— А мне не жалко с жизнью расставаться, — ответила она.

Потом их встретили командиры танков 1-й и 2-й рот, собравшиеся обсудить некоторые вопросы. Танкисты прервали совещание, не веря своим глазам, но Пшитоцкий прибавил шаг и растворился в темноте. На ходу он бурчал себе под нос, что, может, это и театр, но только не цирк с обезьянами в клетке.

Цирк начался позднее. То ли гвардейцы спросонья недостаточно отчетливо отозвались, то ли разведчики продвигались не очень аккуратно, но, во всяком случае, кто-то из них, перепрыгивая через окоп, зацепился ногой за проволоку, и из вкопанного в землю огнемета взметнулось пламя. В лесу вспыхнул пожар. Все бросились гасить огонь. Разбуженные немцы, не зная, что случилось, начали пускать ракеты. Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем они успокоились.

Хорунжий в это время подумал, что, возможно, он в последний раз идет в разведку. Но у него и мысли не было повернуть назад. Все четверо поползли гуськом, когда немецкие пулеметы еще продолжали стрелять. Разведчики, прижимаясь к земле, пробирались под красными огоньками трассирующих пуль. Извиваясь, как дождевые черви, ползли по колеям, оставленным гусеницами танков, а потом — по борозде вдоль ощетинившейся колючками межи.

Пшитоцкий услышал, что девушка плачет, и со злостью подумал: «Хорошо. В другой раз будет умнее». Но когда через пять минут они вползли в погреб рядом с колодцем в Домбрувках-Грабновольских, Казик принялся ухаживать за Ритой. Окровавленные пальцы девушки с обломанными ногтями он обмыл водой из фляжки, а потом смазал раны йодом. После этого все выпили из фляжки по глотку, оставив немного на всякий случай, потому что никто не знал, сколько еще придется здесь сидеть: может, час, а может, и сутки. К тому же колодец, хоть он и находился от них в каких-нибудь пяти шагах, был им так же недоступен, как и Гималаи, как сон в теплом доме на пуховой перине. Кто первый подойдет к колодцу — тому конец. Первыми должны появиться около него немцы.

Время тянулось убийственно медленно. От напряжения, вызванного томительным ожиданием, мышцы, готовые в любое мгновение прийти в действие, начинали дрожать, а нервы — подводить. Дважды разведчикам казалось, что они слышат шаги и видят фигуру, маячащую на фоне темного неба. Один раз шесть мин, выпущенных нашими минометами, легли так близко, что разведчиков оглушило. После этого они целых пятнадцать минут не слышали ничего, кроме шума и звона в ушах.

Легкое дуновение ветерка принесло в погреб запахи августовского леса. Они чудом проникали сквозь смрад, издаваемый сожженной нефтью и бензином, ржавым железом. Пшитоцкий стал уже думать, что здесь, видно, придется проторчать весь день. Но не прошло и минуты, как Рита дотронулась до его руки и чуть слышно прошептала:

— Идет.

Немец шел согнувшись, чуть ли не на четвереньках: видно, боялся, как бы с передовой не полоснули очередью. Осторожно повесил на крючок ведро и потихоньку стал опускать его в колодец. Разведчики видели только спину немца. Как было решено заранее, они подождали, пока он вытащит ведро и поставит его на землю, иначе шум от падающего в колодец ведра мог бы их выдать. Взяли немца бесшумно. Ему заткнули рот и, приставив к ребрам нож, приказали ползти самому и как можно тише. Рита взяла добытое оружие. Маленький Барчак немного отстал, чтобы в случае чего прикрыть всех огнем.

Пленный оказался обыкновенным рядовым и знал лишь, что танки и солдаты, которые подоспели на помощь, уже отошли, и теперь в Домбрувках-Грабновольских остались только свои, из дивизии «Герман Геринг». Но генерал Межицан, которого разведчики встретили в лесу Парова, услышав эти сведения, повеселел: видно, именно такие данные ему и были нужны.

Энтузиазм и сонливость

У Фридриха под Ленкавицей собралось пять машин. Подбитые в бою, они были похожи на смертельно раненных животных. Перекосившись на разбитых гусеницах, танки кровоточили черными жирными ручейками горючего из продырявленных баков. Здесь стоял танк 213 убитого Петкевича. Танк 225 раненого Грушки был на ходу, но с оторванным стволом. Танк 228 Гая — с пробоиной в лобовой броне, ниже люка механика-водителя. Танк 222 Бестлера, экипаж которого фашисты перебили, — с сорванным люком. И у последнего, танка 219, в правом борту зияла громадная рваная пробоина, в двух местах насквозь была пробита обожженная башня и размозжен снарядом ствол пушки.

После полуночи три танка уже были готовы к бою, а с машины 219 сняли ставшую ни к чему не пригодной башню. Механик-водитель из экипажа Грушки варшавянин Казимеж Дубелецкий стал доказывать хорунжему Фридриху, что его машина тоже может идти на передовую, а танк 219 может послужить тягачом.

— Ну из чего ты будешь стрелять? Из этого обрубка?…

Танки двинулись по дороге на Студзянки. Последним шел танк 225, в башне которого находился Фридрих.

Пройдя километр, машины чуть свернули вправо, к лесу. Дубелецкий убавил газ, чтобы другим дать время сделать поворот. На взгорке прибавил скорость, и из выхлопных труб стали вылетать рваные огненные язычки, потому что двигатель пожирал довольно много горючего. Немцы еще издалека, из окопа на высоте Безымянной, которая находилась севернее кирпичного завода, заметили танки и открыли по ним огонь из восьмидесятивосьмимиллиметровок. Машины прибавили газу и скрылись в лесу, но немец не унимался. После седьмого или восьмого снаряда механик не выдержал:

— Разрешите ответить хоть из этого обрубка. Не бойтесь, не разнесет.

Хорунжий махнул рукой, разрешил. Один за другим последовали три выстрела. Трудно сказать, попали они в цель или нет, ведь из укороченного ствола снаряд вылетает с меньшей скоростью, да и рассеивание было больше. Но как бы там ни было, все же научили фрица почтению, потому что он сразу же замолчал.

— Вы уж теперь мне разрешите, я хоть фрицев испугаю, — попросил Дубелецкий, когда они догоняли идущие впереди три танка.

Почти уже на месте, перед дорогой на Папротню, их остановил Межицан. Когда моторы заработали на малых оборотах, танкисты услышали его сочный баритон:

— Это что за войско?

— Усиленный взвод хорунжего Фридриха, — бросил кто-то шутливо из темноты. — Четыре машины из ремонта, гражданин генерал.

— Спасибо, Сташек, хороший подарок мне сделал. У меня здесь на позициях было одиннадцать, а теперь будет пятнадцать. Вам нужно чего-нибудь?

— Поспать бы, если можно, гражданин генерал.

Гамбит на рассвете

Около полуночи в Оструве закончились два совещания. Первое происходило в землянке генерала Глазунова. На этом совещании, учитывая просьбу Межицана, задача по ликвидации главных сил окруженной группировки противника была поставлена перед 1-й танковой бригадой.

— Полки 4-го корпуса овладели многими населенными пунктами, — сказал генерал. — На нашей земле мы только сейчас открываем счет. Накануне пятой годовщины с начала войны мы хотели бы преподнести Польше подарок — Студзянки.

Второе совещание проводил генерал Межицан.

— Удар под Ходкувом запланирован как вспомогательный. С его помощью мы рассчитывали улучшить позиции 170-го полка у Радомки. Возможно, эти действия заставят противника перебросить часть своих сил на этот фланг. 1-й танковый полк вместе с пехотой, которую он поддерживает, должен прикрыть нас от главных сил дивизии «Герман Геринг», отразить ее возможные атаки с юга. Основное, что нам предстоит выполнить завтра, — это обеспечить полную согласованность во времени трех элементов: артиллерийско-авиационной подготовки, удара с востока, который назовем «наковальней», а также ударов с севера и запада, которые назовем «молотом»… 3-я танковая рота 2-го полка, прикрытая взводом противотанковых ружей 1-го полка, поддерживая батальон советского 140-го стрелкового полка, должна выйти в район придорожного креста и высоты 131,8 на опушке леса, открыть интенсивный огонь по укреплениям кирпичного завода и фольварка и тем самым сковать часть сил противника. Тем временем начнется артиллерийская подготовка атаки, усиленная налетом группы штурмовиков. Одновременно с последними разрывами снарядов наша 3-я пехотная рота атакует кирпичный завод. 1-я пехотная рота и танки Козинеца атакуют фольварк с севера, а 2-я рота Гугнацкого вместе с ротой автоматчиков 2-го полка и 2-й танковой ротой овладевает деревней и наносит удар по фольварку с запада… — Генерал замолчал, потом, улыбнувшись, добавил: — Разумеется, это только планы, а на деле простейшие вещи имеют обыкновение неимоверно усложняться. Чтобы все шло как по маслу, распределим обязанности: начальник штаба проследит за действиями летчиков и артиллеристов, мой заместитель подставит «наковальню», а я, как когда-то в кузне, ударю «молотом».

Еще не начало светать, в лесу тем более, а небо позади танков уже побледнело и по цепи последовал приказ, чтобы экипажи 3-й роты 2-го полка заняли места в машинах. Танкисты расходились, перекидываясь шутками. Каждому в этот момент хотелось подольше поговорить с товарищем, сократить время ожидания, предшествующее бою.

Кшиштофяк разговаривал с Болеком Немечеком, расспрашивал, о чем пишет ему его нареченная. Он ее знал с тех пор, как они вместе из лагеря под Киверцами ездили в трехдневный отпуск: Владек — к матери, отцу и сестрам в Шпанов, а Болек — к девушке, которая четыре года ждала его возвращения. Молодые встретились и расстались, обещая друг другу, что, как только кончится война, они поженятся.

Плютоновый Немечек доложил о получении приказа командира роты, и хорунжий с улыбкой сказал:

— Ну что ж, тронемся, чтобы быстрее покончить с этой войной.

Ехали не спеша, следом за советскими пехотинцами. Становилось все светлее, хотя внизу еще сохранялась густая тень. Одновременно впереди нарастала стрельба, такая сильная, что ее хорошо было слышно сквозь рев мотора. Танковая пушка уже была заряжена осколочным снарядом, и Кшиштофяк ощущал дрожь в кончиках пальцев, словно между рукой и спуском пробегал электрический ток.

В окуляре перископа стало вдруг светло. Они выехали на опушку высокого леса. Впереди лежала поляна, поросшая островками молодняка. Гвардейцы подали знак, что это — то самое место, куда было приказано выйти. Плютоновый Величко убавил ход, заехал за поваленную сосну, за растопыренные пальцы вырванных корней, облепленных землей.

В полумраке густого кустарника впереди них над землей сверкнула вспышка. Хорунжий прикинул расстояние, поправил прицел и, спокойно наведя орудие, выстрелил. Хлестануло пламя, вздыбилась земля. Вспышки погасли. Все произошло быстро и просто, как на стрельбище.

— Ура-а-а! — Пехотинцы пошли вперед.

Вслед за ними выскочили танки. Совершив прыжок в двести метров, они снова остановились на краю старого леса. На этот раз местность впереди просматривалась не так хорошо. Автоматический огонь немного утих, передвинулся вправо, где часто грохотали орудия.

Кшиштофяк подумал, что до поляны перед студзянковским фольварком, наверное, не так уж и далеко, и решил разведать дорогу. Ехать по неизвестному маршруту и к тому же через лес — так и машину недолго потерять. Семин хотел идти вместе с ним, но хорунжий оставил его при орудии.

Недалеко, рядом с воронкой, из земли торчал ствол ручного пулемета, разбитого снарядом. Чуть подальше лежал убитый офицер, а рядом с ним валялся маленький «вальтер», в котором оказалось всего два патрона. Забросив пистолет в кусты, хорунжий вышел на край полянки. В траве он заметил оставленную сверху, чуть прикрытую клочком сена противотанковую мину. Кшиштофяк нацепил кусок тряпки на ветку букового куста, обозначив это опасное место, потом пригнулся к земле, чтобы проверить, нет ли просвета между деревьями.

Просвета не было, но на другом конце поляны он увидел спокойно идущего с панцерфаустом в руке одетого в пятнистую куртку гитлеровца. Владек прицелился, выстрелил из пистолета и увидел, как тот упал вниз лицом. В этот же миг он сам почувствовал удар в голову, будто кием, и хотел даже обернуться, увидеть, кто это там сзади, но ноги внезапно ослабли, и он упал навзничь. Во рту он ощутил вкус крови. Попытался дотянуться до пистолета, выпавшего из ладони и лежавшего тут же, рядом, но рука не повиновалась. Краем глаза он заметил спускающегося с дерева немца.

Он ждал, чувствуя, как деревенеет шея, как в левой стороне груди разгорается пламя. Солнце уже поднялось над деревьями, и его косые лучи били Кшиштофяку прямо в глаза. Вместо немца появился танк. Он поднял ствол над кустом, осторожно стуча траками гусениц, танк чуть свернул влево: из него заметили раненого. Стой! Там же мина! Хорунжий из последних сил приподнял непослушное тело, замахал рукой. Танк остановился в полуметре от круглой железной коробки, начиненной тротилом. Кшиштофяк рухнул в траву, чувствуя, как его всего пронизывает нестерпимая боль.

Первым из танка выскочил Немечек. Он опустился на колени и, всхлипывая, проговорил:

— Лучше бы в меня попали.

Справа снова отозвались орудия и пулеметы. Очереди шли плотно, резкие, длинные. Кшиштофяк приказал экипажу вернуться на место. Семин поднял Кшиштофяка на руках, уложил позади танка, осмотрел раны и только после этого сел в танк.