Она отодвигается, сверлит меня враждебным, злым взглядом, но это выглядит как пародия на настоящую злобу, и я едва не начинаю смеяться, но тут она нажимает на меня:

В полной уже темноте Джин вступил на лесную тропу. Начались джунгли. Он надел инфракрасные очки и теперь мог, словно никтолоп, видеть нависшие над ним гигантские листья, напоминающие по форме кленовые, огромные папоротники, сплошную стену бамбука, переплетенного толстыми лианами.

— Слушай, ты, знаешь, что я тебе скажу? Лучше начинай учиться всему этому.

От сладких, дурманных, влажных запахов тления кружилась голова. Джунгли шевелились, чавкали, квакали, визжали, хрюкали, вокруг кишела неведомая жадная жизнь, от ощущения которой кожа покрывалась пупырышками.

Я смеюсь, надеясь этим рассеять ее гнев, но она от этого бесится еще сильнее:

Неожиданно прямо над ухом дико взвыла электропила. Непроизвольно Джин отпрыгнул в сторону, вытянул руки и тут же отдернул их, словно притронулся к раскаленной жаровне. Разразившись самыми отборными нью-йоркскими ругательствами, он включил фонарь. Вот откуда идет этот жуткий звук – маленькое серое насекомое дрожало на коре дерева и этим дрожанием создавало дикую вибрацию. Причину ожога он узнал сразу, увидев растение «хан», выделяющее едкую кислоту. Руки жгло невыносимо, и Джин, вспомнив окинавские инструкции, помочился на них. Боль несколько ослабла.

— Если ты думаешь, что сумеешь выкрутиться из этого, подожди, пока тебе другая мысль не придет.

Он шел по тропе ровно три часа двадцать минут. Когда это время прошло, он остановился, вынул из сумки миниатюрный, но очень мощный «уоки-токи», вытянул антенну, нажал кнопку и сказал:

Меня начинает подташнивать, дыхание перехватывает:

– Бизон! Бизон! Я Пума! Вызываю тебя! Прием!

— Черил, ну успокойся же…

В ответ послышался только шорох и треск атмосферного электричества. Он снова двинулся вперед, каждые десять-пятнадцать минут включая «уоки-токи».

Но она уже сорвалась с цепи:

– Бизон! Бизон! Я Пума! Я Пума! Прием!

— Нет уж, слушай меня, мистер поганый республиканский ПВ-блондинчик, ишь, пляжный мальчик![194] Если ты считаешь, что можешь словить весь кайф, и тебе за это ничего не будет, так тебя ждет очень большой сюрприз!

Два или три раза довольно близко слышался грозный, громоподобный рев тигра. Джин вынул из кармана свою заветную авторучку и нес ее теперь в левой руке.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она смотрит на себя в зеркало, взбивает свою гриву. У меня мелькает мысль — а не тянется ли она к припрятанной опасной бритве?

– Бизон! Бизон! Я Пума! Прием!

— Что ты меня больше не трахаешь.

И вдруг в аппаратике послышался щелчок, и совершенно спокойно и отчетливо прозвучал хриплый голос Бастера:

Вот теперь и я сатанею:

– Бизон ждет Пуму на чашку кофе. Прием!

— Ну да, ага, и если так, то я буду такой один-единственный.

Команда А-234 в составе наших старых знакомых Бастера, Мэта, Тэкса, Сонни и Берди, а также связного агента-вьетнамца Дао была заброшена в джунгли Вьетнама неделю назад. Временно, до соединения с командиром Джином Грином командой руководил мастер-сержант Тэкс.

Она затягивает белый пластиковый ремешок с такой силой, будто не прочь была бы удавить меня им. Полное ненависти молчание; она хватает сумочку, из нее все сыплется, она сгребает свое барахло.

Устроив базу в глубине непроходимого леса, А-234 под покровом темноты вышла в дельту. Дао направился, или, научно говоря, «инфильтрировался», в сторону Хайфона, а остальные, произведя минирование стратегически важной железной дороги Хайфон – Ханой – Лаогай – Куньминь, вернулись на базу. Здесь они должны были дожидаться своего командира или сообщения о его гибели.

Я смотрю на все это, сидя на кровати, мне на язык просятся разные реплики, гнусные и одновременно примирительные, но я молчу. Воздух словно наэлектризован. Открой я рот — и она взорвется.

К концу недели все они были искусаны москитами и пиявками «кон-виа», которые не в пример своим европейским родственникам, прыгают с деревьев, обожжены кислотой, одурманены запахами джунглей, терроризированы ни на секунду не прекращавшимися звуками: клекотом, чавканьем, ревом, предсмертным визгом. Они уже почти не разговаривали друг с другом, а только обменивались мрачными взглядами, открывая консервы, разливая кофе, играя в карты и кости.

Наконец, запихав все в сумочку, она направляется на выход, но у самой двери делает драматический разворот в духе Ланы Тернер[195] и стреляет в упор:

Молчал даже Берди, хотя его мучили ужасные боли в животе. Он лежал в углу палатки на куче пальмовых листьев, морщился и, не отрываясь, смотрел в затылок Тэксу. Он даже не представлял, этот странный парень, что когда-нибудь его может посетить такая сильная ненависть, какую он сейчас испытывал к этому техасскому уголовнику.

— Попомни мои слова. Ты будешь жалеть об этом дне всю оставшуюся жизнь, — ледяной тон, дрожащий голос, и она гордо покидает комнату.

Однажды Тэкс передернул плечами, как будто взгляд Берди просверлил ему, наконец, спину, обернулся и истерически крикнул:

Я слышу, как хлопает входная дверь. Бегу в гостиную и сквозь жалюзи смотрю, как она, разозленная, идет по проезду к улице. Блин, как она собирается добираться домой? Здесь автобусы не ходят. Я бегу к себе, напяливаю «левисы» и сандалии «хуарачи».[196]

– Закрой свои буркалы!

Минут пять занимает поиск ключей от машины, затем я бросаюсь к «шевроле»; визжа шинами, вылетаю на дорогу и мчусь вниз по Конкерор-драйв. Пешком она не могла уйти далеко, даже дойти до южных кварталов Палос-Вердеса. Но ее не видно. Доезжаю до южной окраины ПВ — и там ее нет. А она могла так быстро поймать тачку? Очевидно, да. Я поворачиваю на север, еду до Редондо-Бич — ее нет нигде. Наверно, уже гоняет косячок по кругу в компании местной шпаны в кузове какого-нибудь грузовика. «Эй, красотка! Тебе куда ехать?»

В ту ночь, когда они возвращались в джунгли после минирования дороги и обходили стороной деревню, горсточку бамбуковых домов, стоящих на сваях, они заметили из-за кустов вьетнамскую девушку. Она не видела их и спокойно шла по тропинке с мотыгой на плече, но они в своих инфракрасных очках прекрасно видели ее детское личико и тонкую шею.

Ну и хрен с ней, говорю я — и все-таки тревожусь за нее.

Тэкс тогда что-то шепнул Бастеру, тот ухмыльнулся и шепнул:

Еду обратно к дому. Подкатив, вижу перед домом фургон. Вот это новость. Вылезаю из машины, и слышу в доме голоса бойскаутов. Возможно, такое совпадение благословляло меня на притворство. Потом я вспоминаю о доказательствах. Я неспешно захожу в дом, стараясь сдержать дрожь, надеясь увидеть в комнате для отдыха среди бойскаутов отца. Но его там нет. При моем появлении мальчишки смолкают, пялятся на меня, а потом, когда я прохожу в холл, начинают шептаться за моей спиной. Шептаться? С чего бы это? Неужели мой собственный отец выставил меня образчиком того, какими они никогда не должны становиться?

– Вперед, ребята! Командир задерживается.

Спальня родителей — нет, он не ищет здесь носовой платок; туалет — нет, он не пускает здесь мастерскую струю на зависть бойскаутам. Я подхожу к двери своей комнаты и столбенею.

Метров через сто Бастер сказал:

– Стоп, ребята! Подождем командира.

Он у моего стола. В нескольких дюймах от его опущенной левой руки — два сверточка из фольги с бензедрином. За пепельницей, которую я сам сделал в средней школе, почти на виду лежат шесть аккуратно скрученных косячков. Но он не смотрит на наркоту, он смотрит на меня, да с таким офигевшим, ступорным лицом, будто только что получил подтверждение того, что я пидор и вообще работаю на КГБ. В правой руке он держит игральную карту — и я знаю, откуда он ее вытащил: из моего старого «Руководства для бойскаутов». Еще я знаю, что это бубновый валет, но ошарашен он не этим. Рисунок на ней — скверное, зернистое фото монахини (представьте себе молитву развязной мексиканской поистаскавшейся шлюхи, богохульно облаченной в монашеское одеяние), позади которой примостился ухмыляющийся голый джентльмен. Ее губы сложены, словно она в наслаждении произносит «О!». Его здоровенный хрен засунут ей в задницу.

Тэкс приближался к ним, легко неси на плече связанную девушку с кляпом во рту.

— Что ты делаешь в моей комнате? — говорю я, подходя к окну и вставая так, чтобы ему пришлось повернуться спиной к колесам и косякам. В окно я вижу Джоя и еще нескольких скаутов, они вышаривают что-то палкой в густом кустарнике.

– Зачем ему девчонка? – спросил Берди. Бастер хмыкнул, Сонни и Мэт промолчали.

Его начинает трясти — ну прямо Джим Андерсон, застукавший Бада с поляроидной фоткой промежности Бетти.[197]

Да зачем нам эта девушка? – тревожно продолжал спрашивать Берди. – Что от нее можно узнать?

— Я искал твое «Руководство для бойскаутов»… и наткнулся вот на эту мерзость.

– Стиллберд, молчать! – рявкнул Тэкс. На базе он вылакал полфляжки рому, передал оставшееся Бастеру, поднял девушку и вынес ее из палатки.

— Врешь. Ты просто шарил в моих вещах, — и поняв, что же я сказал, я смеюсь. Я никогда не разговаривал с ним так, но здесь и сейчас это не имеет значения. Вся эта сцена — фигня, ерунда. Я тревожусь о Черил.

– Куда он ее понес?! – крикнул Берди.

— Не смей так со мной говорить, молодой человек. Никогда не смей.

Через некоторое время послышался отчаянный гортанный крик. Берди схватил автомат и ринулся к выходу, но Бастер навалился на него, сжал в стальных объятиях и забормотал, дыша в лицо ромом:

— Отдай, — я указываю на карту. — Мне неизвестно чего стоило ее раздобыть.

– Спокойно, детка. Спокойно, птичка. На войне совсем другие законы, чем в «Армии спасения».

Он сует карту в карман зеленой рубашки и смотрит в окно. У Джоя на острый конец палки насажена отчаянно дергающаяся лягушка.

Через некоторое время Тэкс позвал Бастера. Бастер разжал объятия, но Берди в этот момент харкнул ему прямо в лицо. Бастер страшно ударил его в живот, зверски рыча, схватил за горло, но вдруг разжал пальцы, махнул рукой, пробурчал:

— Мы об этом еще поговорим, — бросает отец и в раздражении проходит мимо меня.

– Может, ты и прав, птица. Скорее всего прав. Но Тэкса ты не трогай. Он тоже прав.

Не-а, ничем не могу помочь. Я сгребаю колеса и травку, рассовываю их по карманам и выскакиваю из дома.

Вошел Тэкс с девушкой на руках. Исподлобья он осмотрел товарищей, бросил девушку в угол и сел к рации.

К вечеру у Берди началась резь в животе. Похоже было, что его подкосило какое-то тропическое желудочное заболевание.

Я еду к Нилу, в разноуровневый дом в испанском стиле с видом на Авалон-Коув. Он подстригает газон, но я толкусь вокруг да около, рассказывая, что у нас с Черил вышел скандал, но не говоря, из-за чего. Он сочувственно выслушивает меня, после чего говорит: «Думаю, это было неизбежно». Конечно, он имел в виду, что это не могло продолжаться долго, слишком уж разными мы были. А я понимаю, что даже Нил считает наши отношения просто сексом.

Все эти дни, несмотря на принятые мощные антибиотики, он терял силы от боли, тошноты. Он почти не мог двигаться и лежал в липком поту, с пересохшими губами, а рядом с ним, прикрытая одеялом, лежала несчастная девушка, а Тэкс, настоящий садист, все чаще выносил ее из палатки.

Около четырех я звоню Черил; на заднем плане играет проигрыватель Ларри, брата-близнеца Нила — Барток, концерт для скрипичного оркестра. Я не собираюсь говорить «Прости, Черил, давай убежим вместе». Но мысль о том, что я теряю ее, невыносима. Трубку берет ее мать, говорит она невнятно. Нет, ее нет дома — отбой.

Бастер мрачнел с каждым часом, Сонни был как туча, а Мэт начал нервно хихикать. Похоже было на то, что в палатке может каждую минуту вспыхнуть кровавая драма, когда вдруг прозвучал спокойный голос командира:

Вот теперь я встревожен всерьез. Что, если эта шпана изнасилует ее, убьет и сбросит тело со скал? Как я тогда буду чувствовать себя всю оставшуюся жизнь?

– Бизон, Бизон, я Пума…

У Нила сегодня свидание, ему надо подготовиться, так что часов в шесть я уезжаю. Разумеется, у меня нет никакого желания ехать домой и выслушивать тираду «Папе лучше знать». Я еду вниз, к набережной Редондо-Бич. Она битком набита из-за жары — майки долой, из приемников разносится «She loves you».[198]

– Слава богу, Джин жив, – прошептал Берди.

Жуткий оранжевый закат. Я мотаюсь туда-сюда, меня переполняет нежность к Черил, сочувствие, низкопробное и в то же время глубокое; я наконец-то вижу зерно истины во всем этом, поняв, что кто бы ни заделал ей ребенка, но ведь она хотела выйти замуж именно за меня. Ведь это меня она любит. Может, она сейчас как раз дома, выплакивает глаза в атласную подушку — просто попросила мать говорить, что ее нет. Слушай, ты, хам! Гони туда сейчас же, вломись через дверь с занавеской, оттолкни с дороги ее мать и прижми к себе эту девушку. Будь же, ради Бога, мужчиной! Докажи ей, что ты любишь ее, поезжай к ней и докажи ей это прямо сейчас.

Я вижу ее прямо перед собой, у самого бара. Она склонилась к «вуди» Билла Холтнера, рука Билла обнимает ее, пальцы шарят по ее груди. Я бью по тормозам, машина с визгом останавливается. Живописнейшая сцена из фильма для подростков. Подонок Билл и его придурочные дружки-серферы, все поддатые, включая нескольких дешевых девиц из «белого отребья», которых я ни разу еще не видел и которые выглядят, будто их только что неизвестно каким ветром занесло сюда «повеселиться» из Фонтаны, или Короны, или еще какого-нибудь столь же паршивого местечка. И он обращается с Черил так же, как с ними, грубо, в открытую лапая ее грудь. Естественно, все они смеются. Надо мной. Нет, у меня нет паранойи. Но вот все они расплываются в белозубые пятна, потому что я впиваюсь взглядом в Черил. И она бросает мне ответный взгляд — такой же злобный, как и утром, в комнате, но сейчас этот пьяный взгляд еще ожесточенней: «Пошло все на хер!» Она сообщает мне: «Видал? Вот этого ты и ждал, да? Именно в это ты всегда верил? Что я настоящая шлюха, нимфоманка, сука паршивая, как все всегда говорили; ну вот и давай, пиздуй отсюда, ты мне на хрен не сдался, пошел в жопу!». И (словно бы я и так не понял!) она показывает мне палец, а ее рот кривится, по-бобриному мерзко обнажая передние зубы: «Фу-у-у-у!»

Я разворачиваюсь, подминая колесами чью-то одежду, и газую. В зеркало заднего вида краем глаза ловлю движение — похоже, Билл Холтнер сует язык поглубже в ее гортань.



Конец пленки. Уже стемнело, на пляже вспыхнули фонари, бросая на стену бара тени, похожие на отпечатки ладоней. Прямо туда, где он вталкивал язык в ее гортань. Прямо туда, где сейчас смеялась парочка молодых серферов, пустив по кругу косячок.

То, что произошло этой ночью дальше, осталось тайной. Некоторые рассказывали, что она осталась на пляже с какой-то компанией. Ночной костер, еще выпивка, буйство шло все сильнее. Другие говорили, что она уехала с каким-то парнем в тот ветхий многоквартирный дом в богемском стиле на Эспланаде. И все. А квартирки там были дешевенькие, и жили там люди, которым уже доводилось видеть, как растворяется материальный мир.

Кое-кто даже утверждал, что она уехала вместе со мной, и это была единственная версия, о которой я точно знал — неправда. Разумеется, те, кто говорил это, в целом были те же, кто считал, что если кто-то убил ее, то наверняка это был я.

Каталина кажется мягкой багряной массой, растворяющейся в ночной синеве. У береговой линии моргнул огонек. Может, это был Авалон, а может, какой-нибудь одинокий жизнелюб на своей яхте.

5

Прошла неделя, потом еще две, а от Денниса не было ни слуху, ни духу. Ни извинений на автоответчике, ни бредовых угроз по телефону в студию. Никто не заявился с утра пораньше колошматить в мою дверь. Все было кончено.

До тех пор, пока я не нашел способ снова дать ход этому делу.

Как-то днем я заехал на студию и зажал в угол Хэнка, руководителя программы.

— Что ты скажешь, если я с тобой поделюсь, будто думаю, что сумел бы устроить интервью с Деннисом Контреллом?

Хэнк поглядел на меня так, будто я сообщил ему, что только что раскрыл местонахождение пятидесятитрехлетнего, страшно изуродованного Джеймса Дина.

А потом он воодушевился. Деннис не давал интервью уже лет пятнадцать, со времен «Прилива волны огня». Пара слов об удаче. Да это же будет равноценно тому, что заманить Мартина Бормана в «Шестьдесят минут»[199] или заполучить Иисуса на специальный выпуск новостей с Барбарой Уолтерс.[200]

И какое удачное время — лучше не придумать. В переменчивом мире рока композиции Контрелла были классикой, вечно крутой классикой. За последние годы вышло немалое число кавер-версий его старых хитов. Сейчас его музыка переживала запоздалое, но глобальное возрождение, так что у нас были все шансы попасть в самый пик.

Единственное, что смущало Хэнка — слухи об эмоциональной неустойчивости Денниса. Я его разубедил. Деннис, пожалуй, был человеком настроения, но если подумать, кто из нас не такой? Эксцентричен, конечно, но это лишь добавляло ему шарма. Кокаинист? Не более многих других, — подмигнул я. В любом случае, Я был уверен, для меня он сделает все, что надо. Мы были друзьями. Приятелями. Фанами друг друга.

Мне вспомнились последние слова Денниса, полные безмерного обожания: «Ну и хрен тебе в жопу и в морду!»

Да что ж я творил? В своем ли уме я был?

Но Хэнк уже завелся, возможности коммерческой раскрутки так и щелкали у него в мозгах. А почему бы не собрать всех, кто исполнял Контрелла? Воссоединение — да, именно так! — с «Vectors», «Beehives», Луизой Райт. Я кивнул и ухмыльнулся — у меня язык не поворачивался сказать ему, что это совершенно невозможно, что Деннис ненавидит всех до единого, с кем когда-либо работал.

— Да, и «Stingrays», — сказал Хэнк. — Шарлен как-там-ее. Он же вроде женился на ней?

— Угу, кажется, женился.

— И ее тоже разыщи.

— Запросто. Никаких проблем.

Я позвонил Деннису ночью, из студии. Ответил Большой Уилли. Долгая пауза, наконец Деннис взял трубку:

— Откуда у тебя мой номер?

— Я позвонил в справочную.

— Справочную? Этот номер не должен нигде значиться. Чертова телефонная компания. Поубиваю этих козлов на хрен.

Понятно, сказал я себе, он все время грозит всех убить, так что ничего это не значит.

— Так что тебе надо? — спросил он.

— Что ж, скажу тебе, я тут подумал хорошенько. Понимаешь, я беру интервью у главных, ключевых фигур в истории рока. Вообще-то я уже говорил почти со всеми, кто хоть что-то из себя представляет и до сих пор жив, кроме тебя. Ничего такого особенного, правда. Никакого давления. Просто будем сидеть рядом, крутить пластинки. Ну, типа предадимся воспоминаниям о музыкальных сессиях, понимаешь? Вроде этого.

— Шутишь, что ли?

— Разумеется, учитывая все, что ты сделал, можно отлично обсудить…

— Да у тебя, похоже, совсем мозгов нет. Ты что, серьезно считаешь, что я буду рассказывать о том, как я создавал свою музыку? Эти гребаные придурки уже двадцать лет пытаются понять это. А ты думаешь, я вот так все и выложу?

— Ну, на самом деле, мы бы не хотели сильно углубляться в технические детали. Можно сделать все, что ты хочешь, правда. Ты до сих пор очень интересен многим и многим.

— Ты кретин! — заорал он на меня. — Приспособленец, недочеловек, дешевка! Плевать ты на меня хотел! Ты, может, вообще мою музыку ненавидишь! Ты такой же, как тот ублюдок, что подкладывал под свою бабу пластинки Конни Фрэнсис. Думаешь, я не знаю, почему на самом деле ты мне позвонил? Да ты такая же озабоченная сволочь, как и все в этом городе! На каждую розовенькую прокладку кидаются! Да ты просто хочешь трахнуть Шарлен. Что, не так? Что ж, сожалею, но придется разочаровать тебя, сопляк — эта сучка на карантине. И если ты только попробуешь шаг ступить за нашу ограду, я тебе яйца оторву!

Он бросил трубку. Я чувствовал себя оскорбленным, глубоко униженным. Хрен придурочный, мегаломаньяк. Я же оказывал ему услугу, давал шанс начать жизнь еще раз. Более того, я никогда, ни разу в жизни не дрочил на пластинки Конни Фрэнсис, о Господи Иисусе, дай мне передохнуть. Более того, я преклонялся перед его творчеством — так что, он ждал, что я теперь должен вылизывать его битловские ботинки? Это было ужасающим оскорблением всему, что я представлял из себя как человек — предположить, что я затеял все это, только чтобы поцеловать вишнево-красные губы его жены. Что все, чего я хотел — облизать каждый дюйм ее мягкой ванильной кожи. Что мне нужно было лишь раздвинуть ее ноги, белые, как слоновая кость, и зарыться лицом в ее взрывающийся гранат, а потом вгонять в нее свою лоснящуюся, блестящую палку, пока она не закричит, как Тина Тернер в кроваво-красном «феррари», несущемся на бетонную стену. Хотя на самом деле я хотел сделать именно это — и ох, столько всего еще.

Нил, конечно, был прав. Мне надо было завязать с этим делом. Забыть, что я вообще видел ее. Любой другой выбор был самоубийственным флиртом со смертью, игрой, которая не стоит свеч. Я был слишком стар, чтобы умереть молодым. Я слишком долго ждал, чтобы оставить после себя только обезображенный труп.

Но я не мог забыть о ней.

Этой ночью, около двух, я поставил набор композиций «Stingrays»: «Люби меня этой ночью», «Бесконечный поцелуй», «Буря любви», «В твоей машине», «Когда мы целуемся», «Я не хотел тебя обидеть», «Милый, когда мы в ссоре», «Поцелуй меня еще раз» — я плыл по волнам этих песен.

Джек, один из дневных ди-джеев, заглянул где-то в полтретьего в компании ультрастильных друзей. Насколько мне было видно, они над чем-то смеялись, закинувшись чем-то из сверхмодной наркоты в одном из офисов, а он по системе оповещения подключился ко мне: «К тебе посетители».

Я как раз грезил под «Каждую ночь (рыдаю, пока не усну)» и слишком поздно поднял глаза. Большой Уилли уже входил в студию, сразу за ним шагал Деннис. Я сморщился, ожидая прилета эбенового кулака в морду. Вместо этого на мое плечо мягко легла рука Денниса, а сам он вкрадчиво рассмеялся.

Его улыбка демонстрировала комплект искусственных зубов — не хуже, чем у Кейта Ричардса. Передние зубы сияли, как у звезды экрана, там, где ранее торчали гнилые бурые пеньки — последствия приема метедрина. Я никогда еще не видел, чтобы он так улыбался, ну или хоть как-то иначе. И еще — до сих пор я не видел у него таких глаз. Булавочные головки. Он хихикнул, как больной на последней стадии стремительно развивающегося рака.

— Привет, Скотти. Надеюсь, ты не против, что я вот так просто взял и заскочил к тебе? Не возражаешь, а?

— Н-нет, конечно, нет. Хотя, признаюсь, не ожидал.

Он скользнул в кресло рядом со мной. Большой Уилли остался стоять в дверях, скрестив руки на груди, громоздясь над нами обоими.

— Ты извини, — сказал Деннис. Его лицо блестело от пота. — Я по телефону разговаривал как последний мудак. Ты застал меня в очень неудачный момент. Ты меня прощаешь?

— Конечно. Все нормально. Проехали.

Он пожал мое плечо, сдавил мне шею. Он показался мне покойником, его лицо было намного ближе ко мне, чем я хотел бы, и я никак не мог встретиться с ним взглядом. Интимность его жеста встревожила меня; не потому, что в ней было что-то сексуальное, нет. Что-то намного более жуткое таилось во всем этом.

— Ты мне нравишься, — сообщил он. — Я знаю множество людей — за столько-то лет, но ты — один из немногих, кто мне по-настоящему нравится.

— Ты мне тоже, — ответил я и отодвинулся, показывая, что пластинка вот-вот закончится.

— То, что я нес насчет того, что ты хочешь трахнуть Шар — это я с рельс сошел. Я понял это сразу, как только сказал. Просто такое дело… — он изобразил гримасу самурая, страдающего запором, — …ты ведь не знаешь, через что мне пришлось пройти из-за этой сучки. Просто не представляешь себе. Это долгая история.

— Извини, я на секунду, ага? — я погрузился в изучение поверхности диска с записями «Pretenders»,[201] чувствуя непонятно откуда взявшийся прилив бешенства.

— Я хочу говорить, — он наклонился так близко, что я чувствовал запах «Полидента». — Я хочу дать это интервью. Хочу. Сегодня же.

Его лицо по-прежнему было совсем рядом с моим. Я чувствовал, что в любой момент он может взорваться в неистовой ярости.

— Ну, это круто, хотя вообще-то я сейчас не совсем готов, но…

— Ничего, справимся, — он подтянул к себе микрофон. — Включен? — Микрофон был отключен; Деннис включил его.

Я тут же заговорил, не дав Деннису произнести ни слова, перекрывая запись «Pretenders»:

— Эй, мальчики-девочки, в жизни не догадаетесь, кто только что заявился в шикарную студию KRUF, совершенно захватив врасплох меня, а также стройные легионы наших бесполых секретарш. Вот прямо сейчас я сижу близко, даже слишком близко, к одной из настоящих живых легенд рока. Истинный гений, которого не нужно представлять тем, кому сейчас за тридцать, кто рассекал по Ла Чинега в дешевых париках и на оксидированных ниссанах «датсун зет»…

…хотя для тех из вас, кто болезненно ловит исключительно новые тенденции «post-new-wave», для этих модников и модниц, может, и надо представить. «Beehives», «Vectors», Луиза Райт, и последние по списку, но не по значению — бессмертные «Stingrays». Я мог бы продолжать список и дальше, но, — как говорит мой кумир Артур Годфри,[202] — «ну че, понял?». Да, я обращаюсь к вечному титану композиций на двадцати четырех дорожках, эксцентричному и очаровательному королю молодежи, истинному Вагнеру винила, тому, кто в одиночку объехал «люфтваффе» с романтикой автокатастроф. Итак, позвольте мне представить его просто: Деннис Контрелл.

Он раскрыл рот, но не произнес ни слова. Глаза его закатились под лоб, остались видны лишь белки. Он уже валился лицом в то, что осталось от моих «чиккен макнаггетс», когда Большой Уилли сгреб его за ворот рубахи с узором «пейсли» и не дал ему упасть. Я отключил микрофон.

— Господи…

Он был в полубессознательном состоянии; Большой Уилли стащил его со стула. Он весь задергался. Большой Уилли со знанием дела сдержал его.

— Сортир есть?

— В конце коридора. Слушай… — я представил себе его посинелые губы, парамедиков, кислородную маску, похороны.

Большой Уилли уперся в меня взглядом:

— Ну чего?

— Как ты думаешь, он оправится? В смысле…

— Ага, — устало-раздраженно ответил Большой Уилли. — В полном будет порядке. Не волнуйся об этом, угу?

Я проследил взглядом, как он тащит Денниса по коридору, и снова включил микрофон.

— Эй, ребятки, вы уж извините за пустой эфир, у нас тут небольшая техническая проблема в одной из бесчисленных компьютеризированных студий KRUF. Похоже, какая-то голая беременная монахиня, осыпанная ангельской пыльцой, нажала в машинном зале что-то не то, и вот наша команда LAPD SWAT гонится за ней по пятам, потрясая мачете и роняя пену с клыков. Только что произошел обмен очередями из огнестрельного оружия, но слава Богу, никто не пострадал. Что касается Денниса Контрелла, похоже, мое представление его было несколько преждевременным. Могу поклясться, я чувствовал, как он трется о меня прямо здесь, в моей пещероподобной, освещенной свечами, стилизованной мною под «Плейбой» студии широкого вещания. А оказалось, это всего лишь пускала слюни монголоидная любовница председателя совета директоров нашей компании-учредителя. Чувствую, можно сказать, что сегодня ночью дела тут у нас смешались в жутком хаосе. Но я попробую все выправить. А пока — истинная классика: группа «Vectors», композиция Контрелла «Ринкон».

Началась она звуком ломающегося серфа, уступившего место пульсирующей, сверкающей перкуссии; мечтательные голоса «Vectors» напоминали пляжных мальчиков из Уоттса.

Песня строилась из нескольких серий крещендо, каждая строфа добавляла звуку новый пласт, как накатывает великолепная волна. И в последней наступало избавление, они словно переходили грань звукового оргазма, обрушившись потоком чистейшего блаженства. Именно тут Деннис и шагнул обратно в мою каморку. Если до этого пот образовывал на его лице тонкую пленку, то сейчас он словно прилип к коже, вязкий, как сироп «Каро».[203]

Деннис часто дышал; выглядел так, будто у него вот-вот случится сердечный приступ. Он рухнул на свой стул, все еще наслаждаясь «приходом», хотя, пожалуй, «наслаждаясь» — не совсем подходящее слово. Похоже было, что говорить он вообще не в состоянии. Песня затихала. Мы встретились взглядами, и он явно просек мои мрачные предчувствия. А потом я увидел самое потрясающее выступление «шоу-должно-продолжаться», по крайней мере, с тех пор, как Бетт Мидлер[204] собрала все силы, спела три скрипучие псевдо-роковые песни, и упала мертвой, почти допев «The Rose».[205]

— Пять секунд, мистер Контрелл.

Все равно дольше это не продлилось бы. Точно в момент окончания песни он заговорил в микрофон, полностью держа себя в руках, если не считать того, что он весь истекал потом.

— Привет, Скотт, — он говорил живо, полным здоровья голосом. — Такое удовольствие — завалиться сюда, к тебе, вот так запросто. Я ведь уже давно твой горячий поклонник.

Я нажал кнопку «запись» на пульте, внося тем самым свой вклад в историю рока.

— Ты льстишь мне, Деннис. Ну, я-то, конечно, был твоим поклонником еще до того, как родился. Как известно большинству моих слушателей, мне всего лишь шестнадцать, и я ужасно похож на Мэтта Диллона.

— Я бы сказал, скорее, на Ричарда Гира.

— Да-да, у меня его рот. Давно хочу вернуть ему, да все как-то забываю, — мы оба рассмеялись, Деннис — чуть сбивчиво, но в целом искренне и тепло. Большой Уилли остался за дверью — приводил в порядок содержимое кожаного футляра для маникюрных инструментов.

— Деннис, а ведь «Люби меня этой ночью» была для тебя настоящим прорывом, да?

— Именно так, Скотт. До этого я писал почти один хлам.

— Ну, за исключением «Ангела с хайвея»…

— Нет, эта песня — тоже дерьмо, Скотт. Вернее, не сама песня, а конкретно это ее исполнение. «Beehives» — это же было просто пустое место. Три шлюшки, засаленные дешевки в чирьях, откуда-то из Ла Хабра или вроде того. Они даже петь не умели. Об этом мало кому известно, но большую часть вокала при записи я сделал сам; Бог дал мне фальцет, вот я и изображал девчачий голос. В отдельных местах я все же пустил основную вокалистку, даже не помню уже, как ее звали. Омерзительная девица. Сука сукой. Когда-нибудь я снова запишу эту песню, и уж на сей раз сделаю все как надо.

Он произнес все это таким очаровательным тоном, что поначалу было трудно осознать, что же именно он сказал. Я надеялся, что ни одна из бывших «Beehives» сейчас не слушает нас, торча на посту надзирательницы женской тюрьмы или куда там занесла каждую из них судьба.

— Я так понимаю, ты недавно вернулся к работе?

— Да, вернулся. Но на самом деле, вопреки слухам и порочащим легендам, я никогда и не оставлял ее. Однако во мне появилось что-то от перфекциониста, — и снова тот же искренний смех веселого хозяина студии. — Над последней композицией я работал пятнадцать лет.

— Вот это должна быть запись!

— Так и есть. Скажу тебе честно, это самое лучшее из всего, что я написал за свою жизнь.

Я почувствовал, что пора сменить тему:

— Музыкальные сессии, на которых создавалась «Люби меня этой ночью» легендарны…

— Да, Скотт, да! Их по праву так называют. Все приходит одной мощной волной. Мы пришли на студию вообще без ничего. У нас был только ящик пива «Burch Bavarian» и две пачки каких-то булочек, насколько я помню, — дружеский смех. — Спустя шесть дней мы выдали все, что когда-либо исполняли «Stingrays». Это получилось сразу, само собой, все их песни до единой. Мы не смогли повторить это. Пытались, но ничего не получилось. Пришло — и ушло.

Он вперился взглядом в черную дыру.

— Но, конечно, на самом деле не ушло совсем, — сказал я. — Ведь вы зафиксировали все это на виниле.

— Верно, верно, — он тоскливо заулыбался. Я почувствовал жалость и сострадание к нему.

— И были ведь еще более великие триумфы. Вот «Vectors», одна из самых плодотворных серф-групп шестидесятых.

— Да, я сделал их тем, чем они были, — он сказал это без всякой иронии.

— И, разумеется, настоящая вершина творчества Контрелла — Луиза Райт и композиция «Прилив волны огня».

— Да, — бодро сказал он, — эта запись уничтожила меня. Когда я выбрался из этого, я был не более, чем обугленным хрящиком.

— Я так понимаю, что эти сессии и сами по себе были чем-то совершенно невероятным.

— Конечно, Скотт, и еще как! По-моему, я тогда потратил три дня, пытаясь улететь в Хор Лагеря Мормонов…

Я засмеялся. Он — нет.

— А вокруг были люди, они бегали туда-сюда, вкалывали посменно, и большинство — лучшие музыканты города.

— Да, я чувствовал себя как Адольф Гитлер в бункере, пытавшийся оттуда организовать оборону Берлина. Ну, нетрудно, думаю, вспомнить, чем это для него закончилось, — добродушный смех. — Кругом гремели взрывы… в головах людей. Кровь на стенах… набрызганная из шприцев. Кровь, льющаяся по мускулистым рукам гитариста. Ударник зациклился на своем члене…

В три часа утра многое может сойти с рук, но я решил, что лучше будет прервать его:

— А почему бы нам не поставить эту историческую пластинку прямо сейчас?

Песня начиналась громким ревом — словно океан накатывается на побережье. Затем этот звук как бы сместился, словно его затянуло в какую-то трещину — пластинка была порядком поцарапана. Когда вступила Луиза Райт, ее дразнящий, молящий голос перехватило, словно она запела на виселице в тот самый миг, как упала крышка люка. Слушать это было невозможно. Я поднял иглу.

— Извините за этот бардак, ребята. Малость перепутал. Похоже, это хор аутичных детишек — чертовски интересно, но на музыкальную запись не похоже.

Деннис рассмеялся — так, будто он совершенно не понял, что тут такого смешного, но всего лишь старался быть вежливым.

— Возможно, это из повторного выпуска, Скотт. На дешевом виниле. Вот половина проблем сегодняшней индустрии звукозаписи.

— А другая половина?

— То, что я был… очень занят.

Мы с ним рассмеялись. Так мы и просидели всю ночь, ставя все, что приходило мне на ум — из антологии Контрелла «Золотые годы», из альбома «Величайшие хиты „Stingrays“», несколько простеньких ранних записей, которые он кому-то там посвятил, здесь маримба, там вокал. Между музыкальными отрывками я расспрашивал его обо всем, что взбредало в голову, и он отвечал с той же преувеличенной сердечностью, которая слушателям наверняка должна была казаться абсолютно искренней. Надо было видеть, как он взмок от пота, заглянуть в суженные, как булавочные головки, зрачки, чтобы понять, что на самом деле он был на грани обморока.

– Ура! – завопил Сонни.

Думаю, я догадывался, что в шесть это все не закончится. Какая бы экзотическая комбинация стимулятора и наркотика ни циркулировала сейчас в его крови, он встретил рассвет с видом вампира, с иммунитетом к солнечному свету.

Тэкс встал, нервно потянулся и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Поехали обратно на пляж, — предложил он, когда я закончил эфир. — Позавтракаем, — он улыбнулся, его обветренная нижняя губа лопнула.

– Пожалуй, надо от нее избавиться. А то этот «колледж-бой» развезет здесь интеллигентские сопли…

Я сгреб со стола несколько кассет и свой магнитофон «Сони».

Тогда Берди из последних сил, почти теряя сознание, сполз со своего ложа, поднял автомат и поставил его на боевой взвод.

– Буду стрелять, – пробормотал он.



– Как вам это нравится, ребята? – возмущенно проорал Тэкс, глядя в дуло автомата.

Мы вылетели на автостраду Тихоокеанского побережья; Большой Уилли — за рулем «флитвуда», мы с Деннисом — на заднем сидении красно-коричневой кожи. Мы немного поболтали, Деннис был мил и дружелюбен.

– Сядь-ка на свое место, Тэкс! – крикнул Сонни.

— А ведь ты слушал ту кассету, да? — вдруг выдал он льстиво и вкрадчиво — и застал меня врасплох.

Мэт и Бастер молчали.

— Ага, только самое начало. Пока не понял, что это ошибка.

Через полчаса из джунглей вышел Джин.

Он улыбнулся:

После того как Тэкс доложил Джину о действиях А-234, они вышли на связь с центром спецвойск в Ня-Транге. Из центра поступили поздравления, приказ пустить в действие мины и обещаний ровно через сутки прислать вертолет с авианосца «Кирсардж», который вот уже несколько дней барражировал по кромке нейтральных вод в Тонкинском заливе.

— Знаю. Я даже могу точно сказать, сколько ты прослушал. Пятьдесят шесть целых, три десятых секунды, — рассветные лучи отражались от его темных очков. — Вот тогда я и понял, что с тобой все в порядке, — он рассмеялся своим дружеским смехом. — Это мы с Шар занимаемся любовью. Если хочешь знать правду, так это последний раз, когда мы этим вообще занимались. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Ни хера ты не понял. Это было перед самым «Tidal Wave». Я оттрахал ее в жопу. Величайшая ошибка моей жизни. Знаешь, наверное, как некоторые из этих сучек корячатся насчет получить хрен в задницу? Мамочка им говорила, так делать не надо, или что-нибудь в этом роде. А мне-то что оставалось? У нее дырка была уже никакая. Трахать ее в дырку — все равно что хреном воздух пинать. Ну как бы там ни было, она вся взвилась, хотя точно могу сказать — ей понравилось. Но ведь не полагается, чтобы это нравилось. Католическое чувство вины или что там еще. Но вышло так, как вышло — и вот, пожалуйста, тысяча девятьсот шестьдесят девятый. С тех пор она мне больше ни разу не дала, — он помолчал секунду с заученной печалью. — Эта кассета — единственное, что осталось на память, — он улыбнулся. — А у тебя хватило порядочности остановить ее через пятьдесят шесть целых, три десятых секунды, когда до тебя дошло, что ты слушаешь, как мужик трахает жену в задницу. Мне это нравится. Большинство дослушало бы до конца, многие, наверное, даже подрочили бы под это, — он стал похож на акулу с искусственными зубами. — А ведь звучало это возбуждающе, а?

Один за другим два радиоимпульса полетели из лесного логова, один – в хайфонский порт, другой – к полотну железной дороги. После этого Джин подсел к Берди, расстегнул его куртку, поднял майку. Впалый волосатый живот его друга был покрыт яркой крупной сыпью с гноящимися пузырьками. Лицо Берди уже приобрело синюшный оттенок, пульс еле прощупывался.

Держи себя в руках, сказал я себе. У этого парня давно уже засохший изюм вместо мозгов. Но прилив ярости надвигался.

— Я услышал не так много, чтобы составить впечатление, — ответил я.

– Наверное, я загнусь, Джин, – прошептал Берди.

— Ну, скажу тебе, Скотт, трахается она потрясающе, — ностальгически сообщил он. — Страстно так трахается, жадно. Поговорим о ее дырке? Блин, затаскали это слово, оно так не подходит к ее сочной маленькой манде. Если хочешь знать правду, так по-моему, я только из-за этого на ней и женился. Из-за этой ее горячей узкой бархатистой щелки.

Мне вдруг захотелось врезать ему как следует по его гребаной морде, но теперь я понял, почему. Только частично из-за того, что он говорил о Шарлен. Точно так же, как он сейчас, парни в школе обычно обсуждали Черил.

– Спокойно, дружище, – сказал Джин. – Мы еще с тобой поедем на джазовый фестиваль в Ньюпорт. Послушаем Эллу и Сэчмо, похохочем…

— Я хочу сказать, если уж совсем напрямую, что у нее по-настоящему тесная, ультратесная дырка. Как у восточных девиц. У косоглазых. Парни, которые были на войне, много рассказывали мне, какие маленькие и тугие дырки были у вьетнамок, а меня так и подмывало ответить что-нибудь вроде: «Да ну? Если ты думаешь, что у них тесные дырки, так тебе надо попробовать мою жену», — он мерзко рассмеялся. — Разумеется, ничего мне не приходилось говорить, потому что они и так почти все ее перепробовали.

– И Дэйва Брубека, Джин? – улыбнулся Берди

Я был на грани взрыва. Это был дебил из мужской раздевалки, который поливал грязью Черил. Билл Холтнер!

– И Брубека, конечно.

— Деннис, я не хочу это слушать, — заявил я.

Джин вынул маленький стерильный контейнер, надел резиновые перчатки, ввел Берди сильнодействующие сердечные средства и антибиотики. Берди заснул.

Он не обратил внимания на мои слова.

– Есть что-нибудь выпить, ребята? – спросил Джин и вдруг заметил, что в углу палатки кто-то шевелится. Схватив пистолет, он прыгнул в угол, сорвал одеяло.

— Ты просто не имеешь представления, через что она пропустила меня, Скотт. Ни малейшего. Я просто не знаю, что с ней делать, правда, не знаю. Я дал ей все, о чем только может мечтать любая женщина. Славу, звездность, домик мечты на Малибу, богатство, деньги, — больше, чем она способна потратить за всю жизнь. Я вытащил ее из ниоткуда. Спас от работы официанткой или кассиршей в универмаге. Я дал ей намного больше того, что она заслужила, если уж хочешь знать правду.

На него с застывшим ужасом смотрели огромные полудетские глаза.

Мы пролетели мимо Зума-Бич, в стеклах его темных очков отразились загорелые тела.

Несколько секунд Джин, не шевелясь, разглядывал связанную девушку. Клочки разорванной одежды почти не прикрывали ее тело. Потом он повернулся к своим солдатам. Ярость горела во всем его теле ровным и беспощадным огнем.

— Слишком рано и слишком много — и вот что вышло. Я ее испортил. Я превратил ее в подгнившую, разлагающуюся принцессу. У нее было слишком много внимания, слишком много фанов, слишком много обезличенного обожания. Когда все оборвалось, она не смогла этого вынести. Она немного сдвинулась. Не было больше волн любви, накатывающих на нее из толпы на больших площадках. Думаю, осталась только пустота. И она заполнила ее, еще как заполнила! Бесконечной вереницей горячих пульсирующих хренов.

– Чьих рук дело? – медленно проговорил Джин. Бастер, Сонни и Мэт смотрели в землю. Один лишь Тэкс напряженно смотрел на него.

Все это было дерьмом. Я презрительно фыркнул и уставился в окно. Господи, он что, не замечает, как я отношусь к его речам? Видимо, нет. Он продолжил, будто между нами было полное взаимопонимание.

– Чьих рук дело, подонки, грязные шакалы?

Солдаты молчали.

— У меня несколько лет ушло на то, чтобы понять, что с ней творится. Видишь ли, я на некоторое время оставил ее одну. После того, как покончил со «Stingrays», но еще до «Tidal Wave». Бестолковое было время. Я тогда здорово подсел на «скоростняк»,[206] а это наркотик из серьезных. Я все время торчал в студии, все время. А когда приезжал домой, ее там не оказывалось. Она сматывалась на несколько дней подряд. Вот тогда я начал понимать, что она — настоящая нимфоманка. Нет, это слово слабовато. Она прямо свихнулась на сексе, это были саморазрушительные траханья, просто саморазрушительные. Я хочу сказать, что ее носило по самым отъявленным подонкам: филиппинские официанты, мексиканские контролеры на парковках, какие-то ублюдочные мелкие преступники из низов, пытающиеся косить под хиппи. И конечно, все они знали, кто она такая. Они трахали ту самую, из «Stingrays»! Я нанял детективов — вот так и узнал обо всем этом. Они представили мне доказательства — фотографии, магнитофонные записи. Это было мерзко до тошноты. Моя собственная жена. Господи Боже мой, ее ведь могли убить или шантажировать. Вот почему я запер ее дома — для ее же собственной безопасности. Она, конечно, все отрицала, что было совершенно нелепо — я же поймал ее на горячем. А потом она захандрила. И мрачно хандрила несколько лет. А потом у нее началась ипохондрия. Сначала я просто не понял, что с ней. Боже, я целое состояние угробил на врачей. А потом сообразил, что все это — просто дерьмо собачье. Не настолько тяжело она болела, чтобы не вскакивать с постели и не открывать дверь голышом. Это ее любимый номер; она эскгибиционистка.

– Проклятые уголовники! – прорычал Джин. – Так-то вы проводите в жизнь политику «Американец – друг»? Так-то вы налаживаете дружбу с местным населением? Я передам вас всех военному суду!

Каждый раз, когда кто-нибудь приходит, все равно, кто. Садовник, шестидесятилетний япошка; водопроводчик; газовщик за показаниями счетчика. Парень, который обычно чистит бассейн, этакий юный белокурый жеребец. Я как-то раз вышел из дому — и нате вам, она сидит в садовом кресле, расставив ноги, и сверкает перед ним своей дыркой, как на этих грязных фотках в «Хастлере». Все нутро переворачивалось. А у парня стояло так, что не захочешь — заметишь; добавлю, последний раз в его жизни. Ну и ей я потом тоже урок преподал.

Большой Уилли притормозил у нужного поворота. Дерьмо все это было, бред наркомана-импотента о сексуальном отвращении. Я не верил ни единому его слову.

– Это моя подружка, Джин, – криво усмехнулся Тэкс. – Подумаешь, большое дело…

— После этого я проверял, чтобы она была заперта у себя в комнате, каждый раз, когда надо было открыть ворота. Ну и конечно, она отказывалась выходить даже тогда, когда было можно. Совершеннейший абсурд! Нам пришлось относить ей наверх еду. Можно было подумать, что она инвалид. Наконец я отправил ее к психиатру. Поначалу Большому Уилли пришлось возить ее к нему — она бы не села больше за руль. И никогда, ни за что не стояла бы, сильно наклонившись. Однако, похоже, эти визиты все-таки помогают.

Мы выехали из-под эвкалиптов и увидели дом, выглядевший мертвым, заброшенным.

– Встать! – рявкнул Джин.

— Довольно скоро она снова начала водить, и, похоже, возвращалась на прямую узкую дорожку. У меня были огромные надежды на нее, — и тут его голос зазвучал напыщенно и зловеще: — А потом до меня дошло, что там происходит на самом деле. Понимаешь, как-то ночью я решил ее трахнуть, я подумал, может, она уже достаточно оправилась, чтобы я снова мог трахать ее, может, ее дырка снова сжалась после такого долгого безделья. Так вот, я поднялся к ней в комнату, а она сказала — нет, не хочу. Но я учуял запах вареной моркови.

Тэкс вскочил и вытянулся. Видно было, что он умирает от страха.

— Вареной моркови? — Это уже попахивало непоследовательностью сумасшедшего.

Не помня себя, Джин ударом в челюсть бросил его в угол, пнул несколько раз ногой, плюнул в лицо.

– Вы ответите за оскорбление американского военнослужащего, лейтенант Грин! – завизжал Тэкс и закрыл лицо руками.

— На ее коже. Запах вареной моркови. Понимаешь, днем она была у психиатра, и после этого душ не принимала. Она ездила к нему три раза в неделю. Неудивительно, что она начала улыбаться! Я попытался поцеловать ее в шею, но этот запах шел от всего ее тела, меня чуть не стошнило прямо там. Ненавижу запах вареной моркови.

Джин выбежал из палатки и остановился, сжав руки на горле. Через несколько секунд он поймал себя на том, что рычит как зверь.

Большой Уилли нажал кнопку дистанционного управления. Ворота, жужжа, раскрылись перед нами.

— Думаешь, у нее был роман с психиатром?

Мир, бессмысленный, жестокий, в миллионах светляков, гнусный, низменный мир лживо шумел листвой, лживо пиликал на идиотских скрипках, лживо смердел парфюмерными запахами.

— Я не думаю, я знаю! Это было омерзительно. У нее вообще вкуса нет. Он же всего лишь жирный шестидесятилетний мешок польского говна, из этих северо-Каролинских типов, которые ходят вокруг да около, жируют за счет всех этих гребаных знаменитостей. Может, это у нее образ отца или что-нибудь в этом духе. Но я платил ему по три сотни за заход, так какого ж он совал свой бородавчатый шнобель в манду Шарлен?

В двух или трех метрах началась какая-то бешеная возня, раздался предсмертный визг. Джин откинул полог палатки и в полосе света увидел двух гигантских бамбуковых крыс, которые рвали на части маленького, величиной с зайца, олененка.

Мы проехали к дому.

Джин выхватил пистолет и стал стрелять в эту бьющуюся похотливой голодной дрожью массу. Стрелял до последнего патрона в обойме.

— В общем, все это вышло наружу. С ней я еще не говорил, нужны доказательства, — он мрачно улыбнулся. — Зато этот польский подонок… с ним я разобрался.

Утром пришел связной Дао. Он откинул полог и встал на пороге, оглядывая сидящих с чашками кофе американцев.

Это, видимо, была шутка, этакая депрессия в духе Ричарда Конте.[207]

– Хай, Дао! – сказал Бастер. – Это наш связной, Джин. Ну что ты стоишь в дверях, парень? Садись к столу. Как там наши игрушки? Сработали?

— Разобрался? Что ты имеешь в виду?

– Твоя был Хайфон, делал взрыв? – спросил Дао Джина.

Машина остановилась. Большой Уилли вылез и открыл дверь Деннису. Тот явно не собирался отвечать мне. Вместо этого он положил руку мне на колено и наклонился поближе, чтобы поделиться чем-то личным перед тем, как мы выйдем из машины.

– Да, – проговорил Джин, глядя в каменное бесстрастное лицо вьетнамца.

— А знаешь что, Скотт? Несмотря на все, что мне пришлось из-за нее пережить, я и сейчас люблю ее. Нет, «люблю» — это слово слабовато. Я боготворю эту женщину, я обожаю ее, я не могу представить себе жизни без нее. Я думаю, у каждого в жизни есть только одна великая любовь, так что я должен считать себя счастливчиком, что мне удается удержать единственную женщину, которую я люблю, рядом с собой, — он улыбнулся улыбкой Роберта де Ниро. — А это не всегда было легко. И совсем не так, как в романах. И цена в некоторых отношениях бывала очень высокой. Послушай моего совета, Скотт — если ты когда-нибудь встретишь женщину, которую полюбишь по-настоящему, ни за что не давай ей уйти, что бы ни случилось.

– Твоя взорвал дамба. Вода разрушил тридцать домов. Перевернул двадцать сампан. Моя мать и брат умирать.

Он сжал мое колено, грубовато, по-приятельски шлепнул по нему и слегка рассмеялся, словно стараясь рассеять серьезный настрой:

– Не может быть! – воскликнул Джин. – При чем здесь дамба?

— Пошли.

– Моя тебя убивать, – спокойно сказал Дао и вдруг прыгнул, как кошка, в сторону, схватил автомат и направил на Джина.

Мы устроились в музыкальной комнате и продолжили разговор. Большой Уилли принес виски «Джек Дэниэлс» для меня и кока-колу в банках для Денниса.

Мимо уха Джина просвистел «спринг-найф». Нож попал Дао прямо в грудь. Он упал на колени, потом на бок и, выпустив очередь в потолок палатки, умер.

Хотя из-за кондиционера в комнате было холодновато, я начал покрываться потом. Сперва решил, что это просто от усталости или от того, что сдерживаемый гнев начал выходить через поры. Но время шло, и меня стало лихорадить. Я уже был в подпитии, так что не обращал внимания, просто двигал и двигал разговор, желая побыстрее закончить интервью.

Джин оглянулся. Тэкс, бросивший нож, даже не расплескал кофе из чашки, которую держал в левой руке. Он отхлебнул, вытер рот рукавом, усмехнулся и сказал: