Глава 13

Вторая княжна только вышла из комнаты больного с заплаканными глазами и села подле доктора Лоррена, который в грациозной позе сидел под портретом Екатерины, облокотившись на стол.

Джозеф Флауэрс

- Tres beau, - говорил доктор, отвечая на вопрос о погоде, - tres beau, princesse, et puis, a Moscou on se croit a la campagne. [прекрасная погода, княжна, и потом Москва так похожа на деревню.]

Я по уши в дерьме.

- N\'est-ce-pas? [Не правда ли?] - сказала княжна, вздыхая. - Так можно ему пить?

Я не знаю, где я, но здесь нет никого, кто бы знал, что я на самом деле жив. Они перекатывают меня, склоняются надо мной, приближаясь слишком близко, и разговаривают так, словно я просто кусок мяса. Я пытаюсь показать им, что я здесь, но они даже не смотрят.

Лоррен задумался.

Я потею, мне то слишком жарко, то слишком холодно, тело зудит и болит. Я ничего не могу поделать и не могу никому ничего сказать. Мне страшно.

- Он принял лекарство?

- Да.

Я пытаюсь подать сигнал глазами, но эти люди его не замечают. Мои глаза как-то работают, но смотрят они туда, куда сами хотят, а не туда, куда хочу я. По большей части они смотрят на потолок, покрытый плитками с трещинами. Я вижу узоры в этих отломившихся кусочках, и еще там есть пятно в форме змеи. На самом деле это просто волнистая линия. Я помню, что у меня были змеи. У меня есть эти небольшие всплески воспоминаний в моем небытии. Когда я смотрю на потолок, я вспоминаю моих змей. В любом случае это единственное место, на которое я могу смотреть.

Доктор посмотрел на брегет.

Навестить меня приходила моя маленькая сестренка, только она больше не маленькая. Теперь это взрослая женщина, а это означает, что я нахожусь в этом состоянии гораздо дольше, чем предполагал. Вероятно, я спал много лет перед тем, как проснуться.

- Возьмите стакан отварной воды и положите une pinc?e (он своими тонкими пальцами показал, что значит une pincee) de cremortartari… [щепотку кремортартара…]

Она разговаривала со мной, рассказывала про моих змей – и на меня резко нахлынули воспоминания. Я пытался не погружаться в них, пока сестра находилась здесь, потому что это так здорово, когда кто-то с тобой разговаривает. Мне так скучно здесь, что, думаю, я могу умереть от скуки.

- Не пило слушай, - говорил немец-доктор адъютанту, - чтопи с третий удар шивь оставался.

На самом деле я не хочу умирать. Кажется, что вроде бы и следовало, но это страшно, как это было бы для вас или для любого человека – меня страшит сама мысль о смерти. Я думаю, что меня здесь могут убить. Они в любом случае считают, что я, по сути, мертв.

- А какой свежий был мужчина! - говорил адъютант. - И кому пойдет это богатство? - прибавил он шопотом.

- Окотник найдутся, - улыбаясь, отвечал немец.

Если бы я мог моргать, они, возможно, знали бы, что я здесь, но я не помню, как это делается. Мои глаза двигаются, но я не помню, как заставить их моргнуть, когда я этого хочу. Я пытался двигать глазами, когда моя сестра говорила про змей. Таким образом она могла бы понять, что я здесь. Тогда меня, может, и не убьют.

Все опять оглянулись на дверь: она скрипнула, и вторая княжна, сделав питье, показанное Лорреном, понесла его больному. Немец-доктор подошел к Лоррену.

Глава 14

- Еще, может, дотянется до завтрашнего утра? - спросил немец, дурно выговаривая по-французски.

Ева

Лоррен, поджав губы, строго и отрицательно помахал пальцем перед своим носом.

- Сегодня ночью, не позже, - сказал он тихо, с приличною улыбкой самодовольства в том, что ясно умеет понимать и выражать положение больного, и отошел.

На следующий день я звоню Маркусу и спрашиваю, можно ли мне взять небольшой отпуск. Он не возражает. Я ему не нужна, и мы оба это знаем. Затем я направляюсь в дом инвалидов и говорю администратору, что хочу попрощаться с братом. Она сразу же позволяет мне пройти. Я предполагаю, что она меня узнала, хотя я, конечно, не могу сказать такое про себя.

Между тем князь Василий отворил дверь в комнату княжны.

В палате Джозефа никого нет, за исключением несчастного дядьки на соседней кровати. Я киваю ему и тихо здороваюсь, потом чувствую себя глупо. Я рада, что больше здесь никого нет. Так будет проще.

В комнате было полутемно; только две лампадки горели перед образами, и хорошо пахло куреньем и цветами. Вся комната была установлена мелкою мебелью шифоньерок, шкапчиков, столиков. Из-за ширм виднелись белые покрывала высокой пуховой кровати. Собачка залаяла.

Похоже, Джозеф не спит или, по крайней мере, бодрствует так, как он вообще может бодрствовать. Я смотрю на его глаза и на остальную часть лица, анализирую их, как делаю обычно. Его глаза блуждают из стороны в сторону, но это движение происходит по одной траектории.

- Ах, это вы, mon cousin?

– Привет, Джозеф, – говорю я. – Надеюсь, что с тобой все в порядке.

Она встала и оправила волосы, которые у нее всегда, даже и теперь, были так необыкновенно гладки, как будто они были сделаны из одного куска с головой и покрыты лаком.

Ему далеко до «все в порядке». Они убрали трубку, через которую ему в тело поступало питание. Он умирает.

- Что, случилось что-нибудь? - спросила она. - Я уже так напугалась.

Я смотрю в глаза Джозефа, пока говорю, пытаюсь уловить их движение вверх, которое видела на видеозаписи. Мне кажется, что я замечаю легкое подергивание – они чуть-чуть поднимаются вверх, но движение почти незаметное, поэтому я не могу быть уверена в том, что оно действительно было. Я сажусь на стул рядом с его кроватью и наклоняюсь к его лицу. Как ужасно, что он не может от меня отодвинуться, как бы близко я ни склонилась. Он абсолютно беззащитен. С ним можно делать все, что угодно. Я не хочу, чтобы он был в сознании, ведь даже если он и убил мою семью, это слишком суровое наказание.

- Ничего, всё то же; я только пришел поговорить с тобой, Катишь, о деле, - проговорил князь, устало садясь на кресло, с которого она встала. - Как ты нагрела, однако, - сказал он, - ну, садись сюда, causons. [поговорим.]

– Джозеф, если ты меня слышишь, подвигай глазами, как можешь, – говорю я.

- Я думала, не случилось ли что? - сказала княжна и с своим неизменным, каменно-строгим выражением лица села против князя, готовясь слушать.

- Хотела уснуть, mon cousin, и не могу.

У меня сжимается горло. Его глаза поднимаются вверх. Я уверена в этом. Часть меня хочет быстро бежать отсюда, пролететь через стерильную приемную и нестись по освещенным солнцем полям на улице, только бы не видеть этого. Джозеф не может общаться. Он не может быть здесь. Он же овощ. Он никогда не был в сознании. Правда ведь?

- Ну, что, моя милая? - сказал князь Василий, взяв руку княжны и пригибая ее по своей привычке книзу.

Я заставляю себя остаться. Если он на самом деле в сознании, как он должен сейчас себя чувствовать? Зная о возможности общаться. Я не могу этого представить.

Видно было, что это «ну, что» относилось ко многому такому, что, не называя, они понимали оба.

– Отлично, – хвалю я его. – О боже, я думаю, что это видела. Пожалуйста, не повторяй это движение, пока я тебя не попрошу. Никаких движений, пока я не скажу.

Княжна, с своею несообразно-длинною по ногам, сухою и прямою талией, прямо и бесстрастно смотрела на князя выпуклыми серыми глазами. Она покачала головой и, вздохнув, посмотрела на образа. Жест ее можно было объяснить и как выражение печали и преданности, и как выражение усталости и надежды на скорый отдых. Князь Василий объяснил этот жест как выражение усталости.

Я жду несколько секунд и наблюдаю, как его глаза двигаются только по горизонтальной траектории.

- А мне-то, - сказал он, - ты думаешь, легче? Je suis ereinte, comme un cheval de poste; [Я заморен, как почтовая лошадь;] а всё-таки мне надо с тобой поговорить, Катишь, и очень серьезно.

Я понимаю, что схватила его за руку и сильно сжимаю ее, вероятно, причиняя ему боль. Я ослабляю хватку.

Князь Василий замолчал, и щеки его начинали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение, какое никогда не показывалось на лице князя Василия, когда он бывал в гостиных. Глаза его тоже были не такие, как всегда: то они смотрели нагло-шутливо, то испуганно оглядывались.

– Хорошо, Джозеф, – говорю я. – А теперь сделай это снова. Сейчас.

Княжна, своими сухими, худыми руками придерживая на коленях собачку, внимательно смотрела в глаза князю Василию; но видно было, что она не прервет молчания вопросом, хотя бы ей пришлось молчать до утра.

Вон оно! Легкое, почти незаметное движение. Такое движение нормальный человек, вероятно, и не заметит. Но я всю жизнь борюсь с лицами и рассматриваю их в мельчайших деталях, словно я с другой планеты. Поэтому я замечаю это движение глаз.

- Вот видите ли, моя милая княжна и кузина, Катерина Семеновна, - продолжал князь Василий, видимо, не без внутренней борьбы приступая к продолжению своей речи, - в такие минуты, как теперь, обо всём надо подумать. Надо подумать о будущем, о вас… Я вас всех люблю, как своих детей, ты это знаешь.

– Боже мой, боже мой, – повторяю я. – Ты на самом деле здесь. Нам нужно это повторить еще разок, чтобы я уже была уверена. Джозеф, повтори это. Сейчас.

Княжна так же тускло и неподвижно смотрела на него.

Опять!

- Наконец, надо подумать и о моем семействе, - сердито отталкивая от себя столик и не глядя на нее, продолжал князь Василий, - ты знаешь, Катишь, что вы, три сестры Мамонтовы, да еще моя жена, мы одни прямые наследники графа. Знаю, знаю, как тебе тяжело говорить и думать о таких вещах. И мне не легче; но, друг мой, мне шестой десяток, надо быть ко всему готовым. Ты знаешь ли, что я послал за Пьером, и что граф, прямо указывая на его портрет, требовал его к себе?

– Черт побери! – И это все, что я могу сказать. – Черт по-бе-ри!

Я откидываюсь на спинку стула, сердце стучит у меня в груди. И что мне теперь делать? Я получила только один вид сигнала – «да», но не «нет». Я смотрю на Джозефа, и весь ужас его судьбы тяжелым грузом наваливается на меня. Наверное, он мог бы столько всего рассказать, но пока не знает, как это сделать.

Князь Василий вопросительно посмотрел на княжну, но не мог понять, соображала ли она то, что он ей сказал, или просто смотрела на него…

Я делаю глубокий вдох и опять склоняюсь к нему поближе.

- Я об одном не перестаю молить Бога, mon cousin, - отвечала она, - чтоб он помиловал его и дал бы его прекрасной душе спокойно покинуть эту…

– Джозеф, мне нужно знать, что делать. Мне нужно задать тебе несколько вопросов.

- Да, это так, - нетерпеливо продолжал князь Василий, потирая лысину и опять с злобой придвигая к себе отодвинутый столик, - но, наконец…наконец дело в том, ты сама знаешь, что прошлою зимой граф написал завещание, по которому он всё имение, помимо прямых наследников и нас, отдавал Пьеру.

Глаза идут вверх.

- Мало ли он писал завещаний! - спокойно сказала княжна. - Но Пьеру он не мог завещать. Пьер незаконный.

– Я воспринимаю этот ответ как «да», но можем ли мы сказать «нет»? Ты способен сделать что-то еще? Что-то другое? Ты можешь повторить это движение два раза подряд?

- Ma chere, - сказал вдруг князь Василий, прижав к себе столик, оживившись и начав говорить скорей, - но что, ежели письмо написано государю, и граф просит усыновить Пьера? Понимаешь, по заслугам графа его просьба будет уважена…

Я смотрю на его лицо, руки, остальную часть тела, но в основном на его глаза. Ничего.

Княжна улыбнулась, как улыбаются люди, которые думают что знают дело больше, чем те, с кем разговаривают.

– Хорошо, – киваю я. – Наверное, для тебя сложно два раза подряд проделать это движение. У тебя очень хорошо получается. Я буду считать, что ты ответил «да», если ты двигаешь глазами, и «нет» или «не знаю», если ты ими вообще не двигаешь. Пойдет?

- Я тебе скажу больше, - продолжал князь Василий, хватая ее за руку, - письмо было написано, хотя и не отослано, и государь знал о нем. Вопрос только в том, уничтожено ли оно, или нет. Ежели нет, то как скоро всё кончится, - князь Василий вздохнул, давая этим понять, что он разумел под словами всё кончится, - и вскроют бумаги графа, завещание с письмом будет передано государю, и просьба его, наверно, будет уважена. Пьер, как законный сын, получит всё.

Быстрое движение вверх.

- А наша часть? - спросила княжна, иронически улыбаясь так, как будто всё, но только не это, могло случиться.

Я знаю, что он быстро устанет. Или кто-то сюда зайдет и велит мне прекратить эксперимент.

– Я – твоя сестра, – продолжаю я. – Сейчас меня зовут Ева, но раньше звали Селестина. Ты меня помнишь?

«Да!»

- Mais, ma pauvre Catiche, c\'est clair, comme le jour. [Но, моя дорогая Катишь, это ясно, как день.] Он один тогда законный наследник всего, а вы не получите ни вот этого. Ты должна знать, моя милая, были ли написаны завещание и письмо, и уничтожены ли они. И ежели почему-нибудь они забыты, то ты должна знать, где они, и найти их, потому что…

Я хватаюсь руками за стул. Он меня знает.

- Этого только недоставало! - перебила его княжна, сардонически улыбаясь и не изменяя выражения глаз. - Я женщина; по-вашему мы все глупы; но я настолько знаю, что незаконный сын не может наследовать… Un betard, [Незаконный,] - прибавила она, полагая этим переводом окончательно показать князю его неосновательность.

Наверное, у меня мало времени. Но я должна это сделать.

– Джозеф, ты помнишь что-нибудь про ту ночь, когда ты попал в аварию?

- Как ты не понимаешь, наконец, Катишь! Ты так умна: как ты не понимаешь, - ежели граф написал письмо государю, в котором просит его признать сына законным, стало быть, Пьер уж будет не Пьер, а граф Безухой, и тогда он по завещанию получит всё? И ежели завещание с письмом не уничтожены, то тебе, кроме утешения, что ты была добродетельна et tout ce qui s\'en suit, [и всего, что отсюда вытекает,] ничего не останется. Это верно.

Я смотрю ему в глаза, но ответа нет. Они не двигаются.

- Я знаю, что завещание написано; но знаю тоже, что оно недействительно, и вы меня, кажется, считаете за совершенную дуру, mon cousin, - сказала княжна с тем выражением, с которым говорят женщины, полагающие, что они сказали нечто остроумное и оскорбительное.

– Ты забыл, что случилось?

Легкое движение.

- Милая ты моя княжна Катерина Семеновна, - нетерпеливо заговорил князь Василий. - Я пришел к тебе не за тем, чтобы пикироваться с тобой, а за тем, чтобы как с родной, хорошею, доброю, истинною родной, поговорить о твоих же интересах. Я тебе говорю десятый раз, что ежели письмо к государю и завещание в пользу Пьера есть в бумагах графа, то ты, моя голубушка, и с сестрами, не наследница. Ежели ты мне не веришь, то поверь людям знающим: я сейчас говорил с Дмитрием Онуфриичем (это был адвокат дома), он то же сказал.

Я вздыхаю с облегчением. Он не помнит. Он не знает, что натворил.

Видимо, что-то вдруг изменилось в мыслях княжны; тонкие губы побледнели (глаза остались те же), и голос, в то время как она заговорила, прорывался такими раскатами, каких она, видимо, сама не ожидала.

Я жду несколько секунд, затем тихо спрашиваю:

- Это было бы хорошо, - сказала она. - Я ничего не хотела и не хочу.

– Ты хочешь, чтобы мы позволили тебе умереть?

Она сбросила свою собачку с колен и оправила складки платья.

Очень явное движение глазами. Мгновенный ответ.

- Вот благодарность, вот признательность людям, которые всем пожертвовали для него, - сказала она. - Прекрасно! Очень хорошо! Мне ничего не нужно, князь.

Он хочет умереть. Он в сознании и хочет умереть.

- Да, но ты не одна, у тебя сестры, - ответил князь Василий.

Дверь распахивается, и в палату быстро заходит женщина. Судя по виду, это медсестра, у нее прямоугольная фигура, каштановые волосы зачесаны назад. Всем своим видом она показывает, что не потерпит никаких возражений. Я ее не узнаю, но в этом нет ничего удивительного.

Но княжна не слушала его.

– Ева Тейлор? – спрашивает она у меня.

- Да, я это давно знала, но забыла, что, кроме низости, обмана, зависти, интриг, кроме неблагодарности, самой черной неблагодарности, я ничего не могла ожидать в этом доме…

Я киваю.

- Знаешь ли ты или не знаешь, где это завещание? - спрашивал князь Василий еще с большим, чем прежде, подергиванием щек.

Она бросает взгляд на Джозефа, и у нее округляются глаза.

- Да, я была глупа, я еще верила в людей и любила их и жертвовала собой. А успевают только те, которые подлы и гадки. Я знаю, чьи это интриги.

– Пожалуйста, пройдите со мной.

– В чем дело?

Княжна хотела встать, но князь удержал ее за руку. Княжна имела вид человека, вдруг разочаровавшегося во всем человеческом роде; она злобно смотрела на своего собеседника.

– Боюсь, что СМИ каким-то образом узнали, что ваш брат находится в нашем заведении. – Она смотрит на Джозефа со смесью удивления, возбуждения и ужаса. – Репортеры дежурят у главного входа. Мы считаем, что вам лучше уйти через черный ход, пока они и туда не добрались. Если не возражаете.

- Еще есть время, мой друг. Ты помни, Катишь, что всё это сделалось нечаянно, в минуту гнева, болезни, и потом забыто. Наша обязанность, моя милая, исправить его ошибку, облегчить его последние минуты тем, чтобы не допустить его сделать этой несправедливости, не дать ему умереть в мыслях, что он сделал несчастными тех людей…

Вот оно. Начало конца Евы. Я почти ощущаю облегчение.

- Тех людей, которые всем пожертвовали для него, - подхватила княжна, порываясь опять встать, но князь не пустил ее, - чего он никогда не умел ценить. Нет, mon cousin, - прибавила она со вздохом, - я буду помнить, что на этом свете нельзя ждать награды, что на этом свете нет ни чести, ни справедливости. На этом свете надо быть хитрою и злою.

– Но мне нужно поговорить с доктором Патель.

- Ну, voyons, [послушай,] успокойся; я знаю твое прекрасное сердце.

– Вы можете поговорить с ней по телефону?

- Нет, у меня злое сердце.

Она уже выводит меня из палаты, явно не собираясь слушать, что я скажу.

- Я знаю твое сердце, - повторил князь, - ценю твою дружбу и желал бы, чтобы ты была обо мне того же мнения. Успокойся и parlons raison, [поговорим толком,] пока есть время - может, сутки, может, час; расскажи мне всё, что ты знаешь о завещании, и, главное, где оно: ты должна знать. Мы теперь же возьмем его и покажем графу. Он, верно, забыл уже про него и захочет его уничтожить. Ты понимаешь, что мое одно желание - свято исполнить его волю; я затем только и приехал сюда. Я здесь только затем, чтобы помогать ему и вам.

У меня нет возможности что-то еще сказать Джозефу.

- Теперь я всё поняла. Я знаю, чьи это интриги. Я знаю, - говорила княжна.

Я быстрым шагом иду за медсестрой, и вскоре мы оказываемся у черного хода. Он ведет в сад, по большей части состоящий из стриженых лужаек, но в окружении больших кустов. Двое сотрудников украдкой курят под деревом в дальнем конце сада. Никаких журналистов здесь нет, но когда я выглядываю из-за угла здания, я вижу, сколько их собралось на автостоянке.

- Hе в том дело, моя душа.

– Они могут меня узнать, – говорю я медсестре. – Как мне добраться до моей машины? Они же навалятся на меня всей толпой.

- Это ваша protegee, [любимица,] ваша милая княгиня Друбецкая, Анна Михайловна, которую я не желала бы иметь горничной, эту мерзкую, гадкую женщину.

– Дайте мне ключи от вашей машины. – Похоже, она наслаждается происходящим. Наверное, это хоть какое-то разнообразие в ее работе, ей же приходится ухаживать за людьми, которые зачастую и поблагодарить не могут. Медсестра показывает на кусты в дальней части сада. Я вижу ступеньки для перехода через забор на простирающееся за ним поле. – Идите вон туда, поверните налево, затем по краю поля, и окажетесь в переулке. Там я вас встречу.

- Ne perdons point de temps. [Не будем терять время.]

Происходящее кажется эпизодом из фильма о Джеймсе Бонде. Как и обычно, я прокручиваю в голове разные сценарии. А что, если она совсем не медсестра, а постороннее лицо, которое пытается украсть мою машину? А что, если она на самом деле журналистка? А что, если она убийца и будет поджидать меня с топором? Но она настолько соответствует классическому образу медсестры, что я не могу продолжать в том же духе. Я вручаю ей ключи от машины, и она быстро бежит к автомобильной стоянке. Я иду через сад к полю.

- Ax, не говорите! Прошлую зиму она втерлась сюда и такие гадости, такие скверности наговорила графу на всех нас, особенно Sophie, - я повторить не могу, - что граф сделался болен и две недели не хотел нас видеть. В это время, я знаю, что он написал эту гадкую, мерзкую бумагу; но я думала, что эта бумага ничего не значит.

- Nous у voile, [В этом-то и дело.] отчего же ты прежде ничего не сказала мне?

Глава 15

- В мозаиковом портфеле, который он держит под подушкой. Теперь я знаю, - сказала княжна, не отвечая. - Да, ежели есть за мной грех, большой грех, то это ненависть к этой мерзавке, - почти прокричала княжна, совершенно изменившись. - И зачем она втирается сюда? Но я ей выскажу всё, всё. Придет время!

Джозеф



Они перестали меня кормить и поить. Они меня убивают. Как же я хочу пить, черт побери. Большую часть времени я пребываю в полусне и только и делаю, что мечтаю о воде, но в этом полусне возвращаются и кое-какие воспоминания. Я вспоминаю маму, апельсиновый сок и смородиновый сок, которые она нам давала. Жажда – это теперь весь мой мир, больше нет ничего, кроме потребности в воде и невозможности ее получить.

XXII

Именно поэтому я все испортил. Мне удалось установить контакт, но в итоге я налажал.



Приходила моя сестра, которую теперь зовут Ева, и заявила, что заметила мои движения глазами. Я чувствовал себя дико уставшим, мне так хотелось пить, и я думал только о том, сможет ли она дать мне воды, если будет знать, что я здесь. Поэтому, когда она попросила меня подвигать глазами, я приложил все оставшиеся силы, чтобы это сделать.

Тут она просто слетела с катушек и велела мне повторить.

В то время как такие разговоры происходили в приемной и в княжниной комнатах, карета с Пьером (за которым было послано) и с Анной Михайловной (которая нашла нужным ехать с ним) въезжала во двор графа Безухого. Когда колеса кареты мягко зазвучали по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна, обратившись к своему спутнику с утешительными словами, убедилась в том, что он спит в углу кареты, и разбудила его. Очнувшись, Пьер за Анною Михайловной вышел из кареты и тут только подумал о том свидании с умирающим отцом, которое его ожидало. Он заметил, что они подъехали не к парадному, а к заднему подъезду. В то время как он сходил с подножки, два человека в мещанской одежде торопливо отбежали от подъезда в тень стены. Приостановившись, Пьер разглядел в тени дома с обеих сторон еще несколько таких же людей. Но ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания. Стало-быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной. Анна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо-освещенной узкой каменной лестнице, подзывая отстававшего за ней Пьера, который, хотя и не понимал, для чего ему надо было вообще итти к графу, и еще меньше, зачем ему надо было итти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо нужно. На половине лестницы чуть не сбили их с ног какие-то люди с ведрами, которые, стуча сапогами, сбегали им навстречу. Люди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера с Анной Михайловной, и не показали ни малейшего удивления при виде их.

Она понятия не имеет, насколько это трудно, черт побери. Мне требуется масса времени. Но я снова подвигал глазами, и она это снова увидела. Она схватила меня за руку, на самом деле сильно схватила, и мне хотелось ей сказать, чтобы она ее отпустила, но такое мне не по силам.

- Здесь на половину княжен? - спросила Анна Михайловна одного из них…

Мне удалось снова подвигать глазами, и сестра поняла, что я здесь.

- Здесь, - отвечал лакей смелым, громким голосом, как будто теперь всё уже было можно, - дверь налево, матушка.

Она спросила, помню ли я, что со мной случилось. Как я оказался в таком состоянии. Я не помню. Но мне удалось только подать ей слабенький сигнал, дать понять, что я забыл. Я не уверен, заметила ли она его, поэтому я собрал все свои силы и уже нормально повел глазами, но к этому времени она уже задала другой вопрос, и я неправильно ответил на этот вопрос. Она спросила, хочу ли я умереть, а затем увидела, как я отвечаю «да», но я не это имел в виду. Я боюсь. Я не хочу умирать. Мне очень нужна вода. Я будто в аду.

- Может быть, граф не звал меня, - сказал Пьер в то время, как он вышел на площадку, - я пошел бы к себе.

Глава 16

Анна Михайловна остановилась, чтобы поровняться с Пьером.

Ева

- Ah, mon ami! - сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: - croyez, que je souffre autant, que vous, mais soyez homme. [Поверьте, я страдаю не меньше вас, но будьте мужчиной.]

Я меряю шагами гостиную в своем доме. С губ срывается тихий стон, и я ничего не могу с этим поделать. Джозеф в сознании.

- Право, я пойду? - спросил Пьер, ласково чрез очки глядя на Анну Михайловну.

Я пытаюсь лечь на диван и не разрешаю себе двигаться. У меня тут же начинает чесаться нога. Хорошо, почешу один раз, потом буду лежать неподвижно. Я чешу ногу, потом кладу руки вдоль тела. Кто-то садится мне на грудь. О боже, а если это оса? А что, если она доползет до моего лица? А если она укусит меня в глаз? Джозеф не может даже закрыть глаза, когда захочет. О боже! Насекомое улетает. Это была не оса. У меня снова начинает чесаться нога. Это невыносимо. Мне хочется кричать. Я сжимаю губы. Вообще-то так делать нельзя. Я пытаюсь расслабиться. Примерно через три минуты я вскакиваю с дивана. Три минуты. Это так ужасно, что мой мозг не справляется.

- Ah, mon ami, oubliez les torts qu\'on a pu avoir envers vous, pensez que c\'est votre pere… peut-etre a l\'agonie. - Она вздохнула. - Je vous ai tout de suite aime comme mon fils. Fiez vous a moi, Pierre. Je n\'oublirai pas vos interets. [Забудьте, друг мой, в чем были против вас неправы. Вспомните, что это ваш отец… Может быть, в агонии. Я тотчас полюбила вас, как сына. Доверьтесь мне, Пьер. Я не забуду ваших интересов.]

Пьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что всё это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворявшею дверь.

И что теперь? Его уморят голодом. Наверное, умрет он от жажды. Но, если мы продолжим его кормить, ему придется жить в таком состоянии. Мозг без тела. Я вспоминаю рассказ Роальда Даля[18], в котором мозг мужчины-абьюзера продолжает жить после его смерти в специальном сосуде с одним глазом, чтобы продолжать следить за женой. Для него это плохо заканчивается.

Джозеф сказал, что хочет умереть. Если я все расскажу доктору Патель, то закрутится колесо, и потом ничего изменить будет нельзя. Если Джозеф на самом деле хочет умереть, он не сможет это сделать. Но я не могу допустить, чтобы он умер от жажды, – это варварство. Что же мне делать, черт побери?

Дверь выходила в переднюю заднего хода. В углу сидел старик-слуга княжен и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине, даже не предполагал существования таких покоев. Анна Михайловна спросила у обгонявшей их, с графином на подносе, девушки (назвав ее милой и голубушкой) о здоровье княжен и повлекла Пьера дальше по каменному коридору. Из коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжен. Горничная, с графином, второпях (как и всё делалось второпях в эту минуту в этом доме) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной, проходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем. Увидав проходящих, князь Василий сделал нетерпеливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее.

Я выхожу из дома и иду к приюту для животных, там сажусь на забор и смотрю, как ослики жуют сено. Я рада, что Мэри нет, здесь только я и животные.

Жест этот был так не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья, был так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу.

Ослы считаются жирными, поэтому мы даем им сено в сетках с мелкими ячейками, чтобы они помедленнее ели, но они невероятно искусны в вытягивании сена своими дергающимися носами. Обычно наблюдение за ними действует на меня, как медитация, но сегодня это не снижает мой уровень стресса.

Я – единственный человек, который знает, что Джозеф в сознании.

Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала.

Если я ничего никому не скажу, то он умрет через несколько дней. Я получу деньги, которые обеспечат дальнейшее существование приюта. Ослы, свиньи, козы и кошки будут в безопасности. Мэри будет в восторге. Грегори получит деньги, которые сможет вложить в свой бизнес. Моя семья будет мне благодарна, а я смогу заново выстроить свои отношения с ними и продолжать жить своей жизнью.

- Soyez homme, mon ami, c\'est moi qui veillerai a vos interets, [Будьте мужчиною, друг мой, я же стану блюсти за вашими интересами.] - сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору.

Возможно, смерть Джозефа станет для него благом, освобождением от жизни в аду. Если спросить кого-нибудь, хотел бы он так жить, то человек, конечно, скажет «нет». Я провожу рукой по деревянной секции забора, на котором сижу, и снова пытаюсь представить, как это – не иметь возможности делать самые простые вещи. Жить без возможности двигаться вообще. Как бы сильно я ни старалась, я не могу себе этого представить. И если я правильно поняла Джозефа, он сказал, что хочет умереть.

Пьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, что значило veiller a vos interets, [блюсти ваши интересы,] но он понимал, что всё это так должно быть. Коридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа. Это была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые знал Пьер с парадного крыльца. Но и в этой комнате, посередине, стояла пустая ванна и была пролита вода по ковру. Навстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом. Они вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и во весь рост портретом Екатерины. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею.

Но я все равно достаю телефон из кармана и набираю в поисковике: «Могут ли парализованные пациенты…» Я замираю, затем быстро допечатываю: «быть счастливы?». И я нахожу исследование, при проведении которого большинство сказали, что счастливы, и только очень маленький процент участников хотел эвтаназию. Я сжимаю голову руками. Может, если у Джозефа получится общаться с нами, он сможет быть счастлив. Может, хуже всего то, что он заперт внутри своего тела, и никто не знает, что он там.

Кто-то толкает меня, и я чуть не падаю с забора спиной вперед. Я хватаюсь за забор и поднимаю голову, восстанавливая равновесие. Это одна из ослиц. Она будто пришла проверить, все ли со мной в порядке, а может, чтобы посмотреть, нет ли у меня с собой морковки.

На лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила; она, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром. Она чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен. Быстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица.

– Я не знаю, что делать, – говорю я ей. Она смотрит на меня и моргает.

- Слава Богу, что успели, - сказала она духовному лицу, - мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек - сын графа, - прибавила она тише. - Ужасная минута!

Есть шанс, что Джозеф может жить и быть счастливым. Но что, если он решит не жить? Я нежно отталкиваю ослиный нос от телефона и печатаю вопрос: «Может ли парализованный пациент попросить эвтаназию?» Ответ: «Нет». Ну, то есть попросить-то могут, но им не дадут разрешения. В то время как здоровые люди могут себя убить. Какая ирония, черт побери: у несчастного, который не может даже моргнуть одним глазом, нет такой свободы выбора.

Проговорив эти слова, она подошла к доктору.

Я глажу ослицу по лбу и спрыгиваю с забора. Я не знаю, что делать. Мне не хочется принимать это решение. Это невыносимо.

- Cher docteur, - сказала она ему, - ce jeune homme est le fils du comte… y a-t-il de l\'espoir? [этот молодой человек - сын графа… Есть ли надежда?]

Он убил мою семью. Это влияет на меня? Не уверена. Даже если бы я хотела наказать его, я не знаю, что хуже – оставить его в живых или дать умереть.

Доктор молча, быстрым движением возвел кверху глаза и плечи. Анна Михайловна точно таким же движением возвела плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула и отошла от доктора к Пьеру. Она особенно почтительно и нежно-грустно обратилась к Пьеру.

Я знаю, что Грегори с Деллой хотят, чтобы он умер. Если я сообщу врачам, что Джозеф в сознании, он проживет много лет и на его содержание уйдут все деньги бабушки Пегги, а оставшиеся члены моей семьи никогда меня не простят.

- Ayez confiance en Sa misericorde, [Доверьтесь Его милосердию,] - сказала она ему, указав ему диванчик, чтобы сесть подождать ее, сама неслышно направилась к двери, на которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этой двери скрылась за нею.

Но я не могу допустить, чтобы находящийся в сознании человек умер от жажды и голода, когда нет никого, кто бы мог его утешить, в окружении людей, которые считают его практически куском мяса. Ведь не могу же?

Пьер, решившись во всем повиноваться своей руководительнице, направился к диванчику, который она ему указала. Как только Анна Михайловна скрылась, он заметил, что взгляды всех, бывших в комнате, больше чем с любопытством и с участием устремились на него. Он заметил, что все перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием. Ему оказывали уважение, какого прежде никогда не оказывали: неизвестная ему дама, которая говорила с духовными лицами, встала с своего места и предложила ему сесть, адъютант поднял уроненную Пьером перчатку и подал ему; доктора почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место. Пьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти докторов, которые вовсе и не стояли на дороге; но он вдруг почувствовал, что это было бы неприлично, он почувствовал, что он в нынешнюю ночь есть лицо, которое обязано совершить какой-то страшный и ожидаемый всеми обряд, и что поэтому он должен был принимать от всех услуги. Он принял молча перчатку от адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично-выставленные колени, в наивной позе египетской статуи, и решил про себя, что всё это так именно должно быть и что ему в нынешний вечер, для того чтобы не потеряться и не наделать глупостей, не следует действовать по своим соображениям, а надобно предоставить себя вполне на волю тех, которые руководили им.

Глава 17

На следующий день перед домом инвалидов стоит восемь фургонов. Пресса устроила там настоящий цирк с микрофонами. Я прячусь под капюшоном и маской, которую надела на лицо, и бегу к дверям под аккомпанемент выкриков: «Джозеф в сознании? Он знает, что натворил?»

Не прошло и двух минут, как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его были больше обыкновенного, когда он оглянул комнату и увидал Пьера. Он подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда не делал) и потянул ее книзу, как будто он хотел испытать, крепко ли она держится.

Доктор Патель ждет меня в коридоре перед палатой Джозефа.

- Courage, courage, mon ami. Il a demande a vous voir. C\'est bien… [Не унывать, не унывать, мой друг. Он пожелал вас видеть. Это хорошо…] - и он хотел итти.

– Какого черта? – спрашиваю я. – Я же только вчера вам сказала. Как это дошло до журналистов?

Но Пьер почел нужным спросить:

- Как здоровье…

– Мне очень жаль. Я не знаю. Информация не могла просочиться от нас. Вы говорили об этом кому-то еще?

Он замялся, не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отцом ему было совестно.

– Нет, не говорила. Не сваливайте вину на меня.

- Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. Еще был удар. Courage, mon аmi… [Полчаса назад у него был еще удар. Не унывать, мой друг…]

– Мне очень жаль, – повторяет она. – Мне пришлось поделиться информацией с коллегами, чтобы провести тесты. Это взрывная новость.

Пьер был в таком состоянии неясности мысли, что при слове «удар» ему представился удар какого-нибудь тела. Он, недоумевая, посмотрел на князя Василия и уже потом сообразил, что ударом называется болезнь. Князь Василий на ходу сказал несколько слов Лоррену и прошел в дверь на цыпочках. Он не умел ходить на цыпочках и неловко подпрыгивал всем телом. Вслед за ним прошла старшая княжна, потом прошли духовные лица и причетники, люди (прислуга) тоже прошли в дверь. За этою дверью послышалось передвиженье, и наконец, всё с тем же бледным, но твердым в исполнении долга лицом, выбежала Анна Михайловна и, дотронувшись до руки Пьера, сказала:

– Да, я прекрасно понимаю, спасибо.

– Если он в сознании, то это нужно знать персоналу, ради самого Джозефа. Для пользы Джозефа, сохранения чувства собственного достоинства. Поэтому, если реально смотреть на вещи…

- La bonte divine est inepuisable. C\'est la ceremonie de l\'extreme onction qui va commencer. Venez. [Милосердие Божие неисчерпаемо. Соборование сейчас начнется. Пойдемте.]

– Это все равно стало бы известно. Понятно.

Пьер прошел в дверь, ступая по мягкому ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама, и еще кто-то из прислуги - все прошли за ним, как будто теперь уж не надо было спрашивать разрешения входить в эту комнату.

Доктор Патель уходит, а я собираюсь войти в палату Джозефа, но тут ко мне подбегает мужчина, на вид ему под тридцать, и хватает меня за руку. Мне кажется, что я его не знаю, но могу и ошибаться.



– Вы пришли навестить Джозефа? – спрашивает он.

XXIII

Я замираю на месте. Я все еще предпринимаю жалкие попытки сохранить анонимность, хотя чувствую, как рушатся выстроенные мной стены.



– Вы его сестра? – Я бросаю на него взгляд и вижу, что он смотрит на меня, как на какую-то знаменитость. – Маленькая девочка, которая пряталась со змеями?

– Вам нужно уходить, – говорю я. – Вам нельзя здесь находиться. А если вы журналист или собираетесь выложить какую-то чушь в Инстаграме…

Пьер хорошо знал эту большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами. Часть комнаты за колоннами, где с одной стороны стояла высокая красного дерева кровать, под шелковыми занавесами, а с другой - огромный киот с образами, была красно и ярко освещена, как бывают освещены церкви во время вечерней службы. Под освещенными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, и на кресле, обложенном вверху снежно-белыми, не смятыми, видимо, только - что перемененными подушками, укрытая до пояса ярко-зеленым одеялом, лежала знакомая Пьеру величественная фигура его отца, графа Безухого, с тою же седою гривой волос, напоминавших льва, над широким лбом и с теми же характерно-благородными крупными морщинами на красивом красно-желтом лице. Он лежал прямо под образами; обе толстые, большие руки его были выпростаны из-под одеяла и лежали на нем. В правую руку, лежавшую ладонью книзу, между большим и указательным пальцами вставлена была восковая свеча, которую, нагибаясь из-за кресла, придерживал в ней старый слуга. Над креслом стояли духовные лица в своих величественных блестящих одеждах, с выпростанными на них длинными волосами, с зажженными свечами в руках, и медленно-торжественно служили. Немного позади их стояли две младшие княжны, с платком в руках и у глаз, и впереди их старшая, Катишь, с злобным и решительным видом, ни на мгновение не спуская глаз с икон, как будто говорила всем, что не отвечает за себя, если оглянется. Анна Михайловна, с кроткою печалью и всепрощением на лице, и неизвестная дама стояли у двери. Князь Василий стоял с другой стороны двери, близко к креслу, за резным бархатным стулом, который он поворотил к себе спинкой, и, облокотив на нее левую руку со свечой, крестился правою, каждый раз поднимая глаза кверху, когда приставлял персты ко лбу. Лицо его выражало спокойную набожность и преданность воле Божией. «Ежели вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас», казалось, говорило его лицо.

Он придвигается поближе ко мне.

– Там было две машины! В ту ночь.

Сзади его стоял адъютант, доктора и мужская прислуга; как бы в церкви, мужчины и женщины разделились. Всё молчало, крестилось, только слышны были церковное чтение, сдержанное, густое басовое пение и в минуты молчания перестановка ног и вздохи. Анна Михайловна, с тем значительным видом, который показывал, что она знает, что делает, перешла через всю комнату к Пьеру и подала ему свечу. Он зажег ее и, развлеченный наблюдениями над окружающими, стал креститься тою же рукой, в которой была свеча.

– Уходите!

– Вы меня слушаете? От Красного дома в ту ночь отъехали две машины.

Младшая, румяная и смешливая княжна Софи, с родинкою, смотрела на него. Она улыбнулась, спрятала свое лицо в платок и долго не открывала его; но, посмотрев на Пьера, опять засмеялась. Она, видимо, чувствовала себя не в силах глядеть на него без смеха, но не могла удержаться, чтобы не смотреть на него, и во избежание искушений тихо перешла за колонну. В середине службы голоса духовенства вдруг замолкли; духовные лица шопотом сказали что-то друг другу; старый слуга, державший руку графа, поднялся и обратился к дамам. Анна Михайловна выступила вперед и, нагнувшись над больным, из-за спины пальцем поманила к себе Лоррена. Француз-доктор, - стоявший без зажженной свечи, прислонившись к колонне, в той почтительной позе иностранца, которая показывает, что, несмотря на различие веры, он понимает всю важность совершающегося обряда и даже одобряет его, - неслышными шагами человека во всей силе возраста подошел к больному, взял своими белыми тонкими пальцами его свободную руку с зеленого одеяла и, отвернувшись, стал щупать пульс и задумался. Больному дали чего-то выпить, зашевелились около него, потом опять расступились по местам, и богослужение возобновилось. Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула и, с тем же видом, который показывал, что он знает, что делает, и что тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному, а, пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами. От кровати и князь и княжна оба скрылись в заднюю дверь, но перед концом службы один за другим возвратились на свои места. Пьер обратил на это обстоятельство не более внимания, как и на все другие, раз навсегда решив в своем уме, что всё, что совершалось перед ним нынешний вечер, было так необходимо нужно.

Теперь я слушаю, забыв про свою анонимность. Я отступаю на шаг, но немного поворачиваюсь к этому мужчине.

– Что вы сказали?

Звуки церковного пения прекратились, и послышался голос духовного лица, которое почтительно поздравляло больного с принятием таинства. Больной лежал всё так же безжизненно и неподвижно. Вокруг него всё зашевелилось, послышались шаги и шопоты, из которых шопот Анны Михайловны выдавался резче всех.

– Вы слышали. Мне было всего девять лет, и я украдкой отправился на болото – проверял себя на «слабо». Дурак. Мои родители убили бы меня, если бы узнали, что я был там, так близко от места совершения убийств. Поэтому я ничего не сказал. Я не думал, что это будет иметь значение.

Пьер слышал, как она сказала:

– Две машины отъехали от Красного дома? В какое время?

- Непременно надо перенести на кровать, здесь никак нельзя будет…

– Часов у меня не было, но поздно. Из дома доносились крики. Я испугался и знал, что нужно позвать родителей, но меня словно парализовало. Обычная машина отъехала первой, я сам собирался уйти, но тут из дома вырвались языки пламени, и я просто… остался там и смотрел. Простите. Затем уехала большая машина. Какой-то пикап.

– Почему я должна вам верить? Люди чего только не рассказывают о случившемся.

Больного так обступили доктора, княжны и слуги, что Пьер уже не видал той красно-желтой головы с седою гривой, которая, несмотря на то, что он видел и другие лица, ни на мгновение не выходила у него из вида во всё время службы. Пьер догадался по осторожному движению людей, обступивших кресло, что умирающего поднимали и переносили.

– Я не вру. Я прятался среди желтых кустов, когда мимо меня проехал второй автомобиль, потом побежал домой. Под теми кустами есть камень с вырезанным на нем именем.

- За мою руку держись, уронишь так, - послышался ему испуганный шопот одного из слуг, - снизу… еще один, - говорили голоса, и тяжелые дыхания и переступанья ногами людей стали торопливее, как будто тяжесть, которую они несли, была сверх сил их.

– Каким именем?

Несущие, в числе которых была и Анна Михайловна, поровнялись с молодым человеком, и ему на мгновение из-за спин и затылков людей показалась высокая, жирная, открытая грудь, тучные плечи больного, приподнятые кверху людьми, державшими его под мышки, и седая курчавая, львиная голова. Голова эта, с необычайно-широким лбом и скулами, красивым чувственным ртом и величественным холодным взглядом, была не обезображена близостью смерти. Она была такая же, какою знал ее Пьер назад тому три месяца, когда граф отпускал его в Петербург. Но голова эта беспомощно покачивалась от неровных шагов несущих, и холодный, безучастный взгляд не знал, на чем остановиться.

Я знаю этот камень. Он там лежал в годы моего детства, но примерно пятнадцать лет назад бабушка Пегги переместила его в свой сад – тогда сильно разросся дрок и полностью его скрыл. Этот камень был поставлен в память о собаке, которая жила у мамы до моего рождения. Мама ее очень любила, ее звали Старски.

– Старски, – говорит мужчина.

Теперь я воспринимаю его серьезно.

Прошло несколько минут суетни около высокой кровати; люди, несшие больного, разошлись. Анна Михайловна дотронулась до руки Пьера и сказала ему: «Venez». [Идите.] Пьер вместе с нею подошел к кровати, на которой, в праздничной позе, видимо, имевшей отношение к только-что совершенному таинству, был положен больной. Он лежал, высоко опираясь головой на подушки. Руки его были симметрично выложены на зеленом шелковом одеяле ладонями вниз. Когда Пьер подошел, граф глядел прямо на него, но глядел тем взглядом, которого смысл и значение нельзя понять человеку. Или этот взгляд ровно ничего не говорил, как только то, что, покуда есть глаза, надо же глядеть куда-нибудь, или он говорил слишком многое. Пьер остановился, не зная, что ему делать, и вопросительно оглянулся на свою руководительницу Анну Михайловну. Анна Михайловна сделала ему торопливый жест глазами, указывая на руку больного и губами посылая ей воздушный поцелуй. Пьер, старательно вытягивая шею, чтоб не зацепить за одеяло, исполнил ее совет и приложился к ширококостной и мясистой руке. Ни рука, ни один мускул лица графа не дрогнули. Пьер опять вопросительно посмотрел на Анну Михайловну, спрашивая теперь, что ему делать. Анна Михайловна глазами указала ему на кресло, стоявшее подле кровати. Пьер покорно стал садиться на кресло, глазами продолжая спрашивать, то ли он сделал, что нужно. Анна Михайловна одобрительно кивнула головой. Пьер принял опять симметрично-наивное положение египетской статуи, видимо, соболезнуя о том, что неуклюжее и толстое тело его занимало такое большое пространство, и употребляя все душевные силы, чтобы казаться как можно меньше. Он смотрел на графа. Граф смотрел на то место, где находилось лицо Пьера, в то время как он стоял. Анна Михайловна являла в своем положении сознание трогательной важности этой последней минуты свидания отца с сыном. Это продолжалось две минуты, которые показались Пьеру часом. Вдруг в крупных мускулах и морщинах лица графа появилось содрогание. Содрогание усиливалось, красивый рот покривился (тут только Пьер понял, до какой степени отец его был близок к смерти), из перекривленного рта послышался неясный хриплый звук. Анна Михайловна старательно смотрела в глаза больному и, стараясь угадать, чего было нужно ему, указывала то на Пьера, то на питье, то шопотом вопросительно называла князя Василия, то указывала на одеяло. Глаза и лицо больного выказывали нетерпение. Он сделал усилие, чтобы взглянуть на слугу, который безотходно стоял у изголовья постели.

– Джозеф уехал на обычной машине, – тихо говорю я. – А еще кто-то уехал после него?

- На другой бочок перевернуться хотят, - прошептал слуга и поднялся, чтобы переворотить лицом к стене тяжелое тело графа.

– Да! Простите. Я был глупым испуганным ребенком. В четырнадцать лет я пошел в полицию – когда понял, что это может быть важно, но мое сообщение их не заинтересовало. Они сказали, что дело закрыто. Они сказали, что малышка… – Он прищуривается и оценивающе оглядывает меня. – Они сказали, что маленькая девочка видела, что случилось. И она заявила, что это сделал Джозеф.

Пьер встал, чтобы помочь слуге.

– Они не должны были полагаться на слова пятилетнего ребенка.

Мужчина меня не слушает, но я говорю это не только для него, но и для себя. Потому что он прав. Меня записала камера, которую Джозеф установил над своими змеями. И я говорю на записи: «Джозеф убил маму и папу».

В то время как графа переворачивали, одна рука его беспомощно завалилась назад, и он сделал напрасное усилие, чтобы перетащить ее. Заметил ли граф тот взгляд ужаса, с которым Пьер смотрел на эту безжизненную руку, или какая другая мысль промелькнула в его умирающей голове в эту минуту, но он посмотрел на непослушную руку, на выражение ужаса в лице Пьера, опять на руку, и на лице его явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием. Неожиданно, при виде этой улыбки, Пьер почувствовал содрогание в груди, щипанье в носу, и слезы затуманили его зрение. Больного перевернули на бок к стене. Он вздохнул.

– И в любом случае Джозеф был в коме, – продолжает мужчина. – Поэтому я подумал, что это, наверное, не имеет значения, да и в полиции в любом случае были уверены, что виноват он. Я не хотел, чтобы общественность узнала, что я сделал или не сделал, поэтому и оставил это дело. Ну, я играл в игру и пытался добраться до скрытого уровня, но, конечно, не смог. Мне очень жаль.

- Il est assoupi, [Он задремал,] - сказала Анна Михайловна, заметив приходившую на смену княжну. - Аllons. [Пойдем.]

– Вы уверены? Вы точно видели, как две машины отъезжали от Красного дома в ту ночь?

Пьер вышел.

– Абсолютно уверен. А теперь я узнал, что Джозеф может быть в сознании и это… Ну, теперь это может играть гораздо бóльшую роль. Если он в сознании, я имею в виду. Я снова звонил в полицию и чуть позже пойду к ним, чтобы еще раз дать показания. Но я не знаю, что они смогут сделать спустя столько лет. Поэтому мне нужно, чтобы вы знали… Все может быть не так, как вы думаете.



* * *

Я сижу у кровати Джозефа и наблюдаю за тем, как он спит, и чувствую, что мой мир переворачивается с ног на голову. Я не знаю, верить или не верить мужчине, с которым только что говорила, – ведь масса психов считают Джозефа невиновным. Но он знал про камень. Его рассказ кажется правдоподобным.

XXIV

Если была вторая машина, это значит, что в Красном доме находился кто-то еще. Почему полиция это не выяснила в то время?



Я смотрю на безучастное лицо Джозефа и пытаюсь разобраться со своими чувствами. Я любила его в детстве, до убийств, и продолжала любить его и после них, несмотря на внутренний конфликт. И бабушка Пегги любила его. Я позволяю себе задаться вопросом: может, интуиция не врала нам все эти годы? Есть шанс, что он этого не делал? Может, он даже пытался остановить убийцу и именно поэтому и оказался весь в крови?

В приемной никого уже не было, кроме князя Василия и старшей княжны, которые, сидя под портретом Екатерины, о чем-то оживленно говорили. Как только они увидали Пьера с его руководительницей, они замолчали. Княжна что-то спрятала, как показалось Пьеру, и прошептала:

У Джозефа двигаются глаза. Я думаю, что он просыпается. Он не может подвинуть свои глаза так, чтобы посмотреть на меня, и, конечно, не может ничего сказать. Меня ужасает одна только мысль о том, через что он, вероятно, прошел.

- Не могу видеть эту женщину.

Я улыбаюсь ему, и меня удручает, что он не может улыбнуться мне в ответ.

- Catiche a fait donner du the dans le petit salon, - сказал князь Василий Анне Михайловне. - Allez, ma pauvre Анна Михайловна, prenez quelque сhose, autrement vous ne suffirez pas. [Катишь велела подать чаю в маленькой гостиной. Вы бы пошли, бедная Анна Михайловна, подкрепили себя, а то вас не хватит.]

– Привет, Джозеф. Ты меня слышишь? – спрашиваю я.

Пьеру он ничего не сказал, только пожал с чувством его руку пониже плеча. Пьер с Анной Михайловной прошли в petit salon. [маленькую гостиную.]

«Да» – он двигает глазами.

- II n\'y a rien qui restaure, comme une tasse de cet excellent the russe apres une nuit blanche, [Ничто так не восстановляет после бессонной ночи, как чашка этого превосходного русского чаю.] - говорил Лоррен с выражением сдержанной оживленности, отхлебывая из тонкой, без ручки, китайской чашки, стоя в маленькой круглой гостиной перед столом, на котором стоял чайный прибор и холодный ужин. Около стола собрались, чтобы подкрепить свои силы, все бывшие в эту ночь в доме графа Безухого. Пьер хорошо помнил эту маленькую круглую гостиную, с зеркалами и маленькими столиками. Во время балов в доме графа, Пьер, не умевший танцовать, любил сидеть в этой маленькой зеркальной и наблюдать, как дамы в бальных туалетах, брильянтах и жемчугах на голых плечах, проходя через эту комнату, оглядывали себя в ярко освещенные зеркала, несколько раз повторявшие их отражения. Теперь та же комната была едва освещена двумя свечами, и среди ночи на одном маленьком столике беспорядочно стояли чайный прибор и блюда, и разнообразные, непраздничные люди, шопотом переговариваясь, сидели в ней, каждым движением, каждым словом показывая, что никто не забывает и того, что делается теперь и имеет еще совершиться в спальне. Пьер не стал есть, хотя ему и очень хотелось. Он оглянулся вопросительно на свою руководительницу и увидел, что она на цыпочках выходила опять в приемную, где остался князь Василий с старшею княжной. Пьер полагал, что и это было так нужно, и, помедлив немного, пошел за ней. Анна Михайловна стояла подле княжны, и обе они в одно время говорили взволнованным шопотом:

– С тобой все в порядке?

- Позвольте мне, княгиня, знать, что нужно и что ненужно, - говорила княжна, видимо, находясь в том же взволнованном состоянии, в каком она была в то время, как захлопывала дверь своей комнаты.

Какой глупый вопрос. Он не отвечает.

- Но, милая княжна, - кротко и убедительно говорила Анна Михайловна, заступая дорогу от спальни и не пуская княжну, - не будет ли это слишком тяжело для бедного дядюшки в такие минуты, когда ему нужен отдых? В такие минуты разговор о мирском, когда его душа уже приготовлена…