В пять часов вечера взвод разведчиков вместе с остатками батальона срочно перебросили в расположение 30-й береговой батареи. Вот как меняется обстановка. Неделю назад эта батарея помогала бригаде ротой бойцов, а сегодня морские пехотинцы спасают 30-ю батарею…
Из боя в бой. И так несколько дней. Таковы уж будни войсковых разведчиков.
Наконец Дмитришин получает задание: разведать передний край обороны противника, потревожить его, посеять панику и засечь огневые точки.
Выждав до ночи, разведчики двинулись. Только снег поскрипывал под ногами. Темень скрывала все, что находилось на расстоянии пяти метров. Двигались очень медленно.
Вот и окопы противника. На фоне заснеженного склона они казались черными провалами. Около блиндажа, не подозревая об опасности, стоял часовой. В блиндаже галдели фашисты. В этот момент справа раздалась автоматная очередь. Часовой нырнул в блиндаж.
«Ждать больше нельзя», — подумал Дмитришин. Он оглянулся. Разведчики уже приготовились к броску. Рядом с Дмитришиным новичок из Бурятии, называвший себя забайкальским казаком. Тот уже поднял руку с гранатой. Дмитришин остановил его: побоялся — промахнется, и сам швырнул лимонку. Вышло неудачно — лимонка ударилась в край наката блиндажа. В этот же миг Азов послал гранату через приоткрытую дверь в блиндаж. Снайперский бросок! Фашисты не ожидали такого, они даже не успели прийти в себя, как разведчики очутились в блиндаже. Но офицер их все-таки сумел выстрелить в Дмитришина. К счастью, промахнулся: пуля лишь прорвала бушлат на плече. Дмитришин тут же полоснул по нему автоматной очередью.
К утру наши артиллеристы уже вели огонь по разведанным целям, и очередная атака врага была сорвана.
В районе Севастополя наступило затишье. Осажденный город, его гарнизон стойко сопротивлялись, нанося противнику большой урон. Как потом стало известно, только с 22 по 30 декабря 1941 года противник потерял несколько тысяч убитыми и ранеными.
По этому поводу газета «Правда» 31 декабря 1941 года писала:
«Несокрушимой скалой стоит Севастополь, этот страж Советской Родины на Черном море. Сколько раз черные фашистские вороны каркали о неизбежном падении Севастополя! Беззаветная отвага его защитников, их железная решимость и стойкость явились той несокрушимой стеной, о которую разбились бесчисленные яростные вражеские атаки. Привет славным защитникам Севастополя! Родина знает ваши подвиги, Родина ценит их, Родина никогда их не забудет!»
6. Сюрпризы
Дмитришин хорошо знал, как проходят окопы противника по восточной стороне горы Гасфорт, но долго не мог установить расположение огневых точек. Пришлось организовать вылазку в ничейную зону целым взводом. Двинулись ночью, залегли на косогоре. Прошел час, второй, но ни одна огневая точка не давала о себе знать.
Что делать? Возвращаться обратно, не выполнив задания по выявлению огневой системы противника на этом участке? Но тогда последует решение провести разведку боем, или, как стали говорить, «разведку с кровью». Из-за беспомощности разведчиков будут гибнуть матросы. Нет, этого допустить нельзя.
И Дмитришин решил обойтись своими силами. Пустили в дело «карманную артиллерию». Взрывы гранат всполошили противника. Затарахтел пулемет слева, затем справа… И пошла перестрелка по всему участку.
Стреляя на ходу, разведчики кинулись вперед. Сбитые с толку солдаты противника заметались по ходам сообщения.
Дмитришин спрыгнул в траншею и натолкнулся на разведчика из группы захвата. Это еще молодой и малоопытный разведчик Гриша Токарев. Прижимая руку к груди, он вдруг тяжело опустился на дно траншеи. Дмитришин поднял его. У Гриши сквозное ранение в грудь. Сердце защемила тревога. Не хочется верить этому вещуну, что неустанно колотится в груди, но такое начало не сулило хорошего.
Еще несколько минут — и перестрелка утихла. Гитлеровцы оставили свои позиции. Они не знали, сколько морских «дьяволов» навалилось на них, поэтому не рискнули контратаковать. Не зря же говорят: ночью все кошки серы. Внезапный налет разведчиков, вероятно, показался солдатам противника атакой целого батальона… Но как быть дальше? Вызвать бы сюда роту, пусть закрепляются. Не отдавать же захваченные позиции без боя.
Оставив за старшего опытного разведчика Капланова, знающего немецкий язык, Дмитришин повел своих людей обратно, в свои траншеи. Гришу Токарева несли на палатке лицом к звездам, но он уже не видел их. Лишь временами пытался приподняться и просил пить.
— Грудь, грудь горит…
Дмитришин шел рядом с ним и видел, как белеет лоб юного разведчика. Умирал он молча, тяжело.
Токарева отнесли в санчасть, и Дмитришин явился в штаб, чтобы доложить обо всем, что произошло. Несмотря на ранний час, штаб батальона уже действовал. Ночь дается фронтовикам чаще не для отдыха, а для напряженной работы, особенно штабным командирам.
Около буржуйки сидели комиссар и начальник штаба Головин. Комиссар что-то объяснял, но, видно, заметив на лице Дмитришина тревогу, прервался:
— А-а, разведчик, садись и рассказывай, что там?
Дмитришин доложил в первую очередь о том, что выбили боевое охранение фашистов на горе Гасфорт.
Головин тут же позвонил в резервную роту и приказал выслать на высоту взвод с двумя пулеметами.
Прошло около часа. Вдруг в штабную землянку ввалился здоровенный немец. За ним с автоматом на груди показался разведчик. Это он привел пленного.
Осматривая занятые позиции, Капланов обнаружил в глубокой нише спрятавшегося фашиста. Тот, видать, был не из храброго десятка и, отстав от своих, побоялся вылезти из ниши — чего доброго можно угодить под пулю.
Комиссар батальона приступил к допросу. Фашист вел себя вначале нагловато. Он старался выразить презрение к окружающим. Но вид горе-вояка имел жалкий. Голова его была обмотана каким-то женским платком, на шинель он напялил гражданский пиджак — то ли раздел убитого, то ли ограбил живого.
Постепенно пленный разговорился. Он попал на Крымский фронт и был рад, потому что кто-то ему сказал: в России всюду Сибирь, и только Крым — курорт…
Вскоре позвонили из бригады и приказали доставить пленного туда. Его повел комиссар вместе с дежурным матросом.
Но вот еще один сюрприз.
Перед входом в землянку часовой позвал разводящего.
— Что случилось?
— Да вот какие-то солдаты забрели, — ответил часовой.
Через несколько минут в дверях землянки появился улыбающийся часовой, а следом — незнакомый человек в немецкой шинели, длинный и тонкий, как жердь. Он хотел было поднять руки вверх, но некуда — землянка для него низкая. Позади стоял еще кто-то.
Видя, что никто на них не кричит и не угрожает оружием, чужаки успокоились. Это были два румынских солдата. Начальник штаба потребовал от них документы. Первый из них скорее догадался, о чем идет речь, и, расстегнув верхнюю пуговицу шинели, вытянул розовый лист бумаги.
Это была наша советская листовка, в которой рассказывалось об успехах Красной Армии под Москвой. В листовке говорилось также о том, что сдавшимся в плен будет сохранена жизнь.
— А где ваши солдатские книжки?
Они и это поняли без перевода, с готовностью достали свои солдатские документы.
Дмитришин угостил румын «беломором», пытаясь жестами и с помощью нескольких немецких слов объясниться, поговорить, но ничего из этого не вышло. По-немецки румыны знали, как выяснилось, только одно слово «капут». Их отвели в штаб бригады.
Однако ночь сюрпризов не кончилась. Вернулся из нейтральной зоны разведчик Азов.
— Командир, — сказал он Дмитришину, — есть возможность пополнить наши боевые запасы немецкими минами.
— Как?
— Пойдем, покажу.
С наступлением рассвета Дмитришин и Азов разглядели, что немецкие саперы устроили целый склад мин в извилистой промоине у подножия горы Гасфорт. Склад охраняет всего один часовой. Подобраться к нему нетрудно: есть скрытые подходы. Созрел план: ночью снять часового и прибрать склад к рукам. Этот план Дмитришин доложил командованию.
— Ну что ж, действуйте, — сказал комбат.
Наступила ночь, и Дмитришин вывел свой взвод за передний край.
Погода благоприятствовала замыслу. Низкие облака окутали высоту до самого подножия. Темнота и морось, хоть глаз выколи. Разведчики, следуя за Азовым, вдруг остановились.
— Что случилось? — спросил Дмитришин.
— Фашист… — ответил Азов.
Приглядевшись, Дмитришин увидел немецкого солдата, который ходил невдалеке, закинув автомат за спину, и что-то мурлыкал себе под нос. Ходил он вдоль ящиков, накрытых брезентом. Его беспечность говорила о том, что он еще не бывал в настоящих переделках. По-кошачьи мягко Дмитришин приблизился к часовому. Но — треснула ветка. Фашист насторожился.
— Хальт!.. — видимо, с испугу крикнул он в темноту ночи.
Дмитришин одним прыжком подмял под себя часового, не дав ему пикнуть.
Разведчики подползли к штабелю. Подняли брезент. Там темнели ящики с противопехотными минами.
— Вот сколько «добра» приготовили под наши ноги, — усмехнулся Капланов.
Взвод смельчаков вытянулся цепочкой. Мины от разведчика к разведчику пошли к нашей линии обороны.
Хотя ночь длинная, но работы предстояло много. Пришлось послать бойца в роту за подмогой. Время шло. Разведчики трудились до седьмого пота. Однако штабель ящиков с минами убывал медленно.
Занятые несвойственным делом, разведчики не теряли бдительности и вовремя заметили, что со стороны противника к ним приближаются три солдата. Должно быть, настало время смены поста. Гитлеровцы подошли почти вплотную и, видимо, поняв, что тут русские, бросились бежать назад. Кто-то из разведчиков подрезал их короткой автоматной очередью. Фашисты упали. Один из них закричал. Темень ночи тут же прорезали желтые ракеты. Из дотов бесприцельно застрочили пулеметы.
Разведчики не закончили «разгрузку» немецкого склада, но и то количество мин, которое успели перенести на свою сторону, плюс живой «язык» в штабе назвали двойным сюрпризом.
7. По велению долга
В начале апреля 1942 года Иван Дмитришин побывал в городе. Прошел возле панорамы, заглянул в тот подвал, у входа которого еще сохранилась яма от неразорвавшейся бомбы. «Опилки с песком вместо тротила…»
В подвале жил сторож панорамы. Он сказал, что живописное полотно Рубо осталось на месте — его нельзя трогать, а весь натурный план панорамы снят и, кажется, эвакуирован.
Кругом руины, рваная арматура, битые кирпичи, пустые коробки домов. Но город живет и будет жить! Через развалины бегут дети с сумками и связками книг, тетрадей. Бегут в подземную школу! Это взволновало Дмитришина. Ради того, чтобы дети продолжали ходить в школу, решали задачи, писали диктанты и сочинения, он готов был лишить себя сна и отдыха, навязывать фашистам яростный бой, не давать им пощады ни днем, ни ночью.
…Апрель — месяц цветения крымских садов, буйной зелени на виноградниках, а в душе Дмитришина была мрачная осень. Последние три недели ни одна поисковая группа не могла взять хорошего «языка», который мог бы рассказать о том, где накапливаются резервы врага. Как выполнить приказ командования? Отправиться за «языком» в тыл врага? Да, это, пожалуй, единственный выход.
Собрав бойцов, Дмитришин рассказал о своем замысле. Стали готовиться к предстоящей операции.
— Получите немецкую форму, — сказал он тем, кто отправлялся в тыл врага.
И уж ночью, перебравшись через передний край противника, он вновь сказал своим друзьям:
— Наша задача: собрать побольше данных о расположении свежих резервов врага, вернуться обязательно с контрольным «языком»…
У разведчиков был только один союзник — отвага, все остальное было против них, но выполнить задание они должны непременно.
К рассвету им удалось проникнуть за дамбу реки Черная и укрыться в блиндаже бывшего командного пункта морского полка. Этот участок был оставлен в дни декабрьского наступления противника. Вошли в блиндаж, как в родной дом, покинутый в горестное время.
Выставили часового в немецкой форме. Глянешь и не верится, что это наш разведчик.
Стало светать. Запахло фиалками. Много их росло на склонах высоты. Взошло солнце. Как некстати: оно мешало разведчикам оставаться ночными призраками.
Да, здесь, в тылу врага, все было против них, даже солнце. И, кажется, впервые Дмитришин был не рад солнцу. Но какая сила вела их к выполнению поставленной задачи? Что помогало им идти на любой риск? Ответить можно коротко: веление долга.
В тылу противника, где в любую минуту можно оказаться в лапах врага, чувство долга и совести обнажается особенно четко.
Ответственность перед самим собой, перед своей Отчизной, перед своими боевыми друзьями — этому все подчинено у разведчика. В тылу врага разведчик ведет особенно строгий анализ своих поступков и поступков боевых товарищей. Здесь все, решительно все под властью единственного контроля — совести. Совесть. Она, как второе зрение, следит за движением твоей души изнутри, она осуждает тебя за робость и тем формирует в тебе мужественный характер. Не щадя тебя, по традиции старших товарищей.
Нам есть за что бороться и есть кому подражать. Наши деды и отцы не отдали на поругание родную землю, не отдадим и мы. Грудью защитим Страну Советов!
Думая об этом, Дмитришин посмотрел в бинокль и сразу отнял его от глаз. Так близко были лица фашистов. Танки, неуклюже переваливаясь с боку на бок, уходили за складки гор, в сторону Севастополя.
Надо было двигаться дальше, но опасно. Не только гитлеровцы, но и партизаны могли взять на прицел группу солдат в немецкой форме.
С наступлением темноты снова двинулись вперед.
Все время надо было быть настороже. Дозорные противника встречались всюду. Они стерегли выходы из лесов, чтобы не дать возможность партизанам связаться с населением.
Подняли свежую листовку, выпущенную геббельсовскими пропагандистами. К несчастью, в ней была правда:
«Преодолев упорное сопротивление красных, германские войска заняли город Феодосию».
Тяжело было читать такое сообщение.
На окраине одного селения фашисты выставили фанерный щит с надписью:
«За антигерманские убеждения и за клевету на германскую армию расстрелян гражданин Николай Грошилин, проживавший в городе Симферополе по улице…»
Со стороны Севастополя методически били наши пушки. С мыса Херсонес бросала тяжелые снаряды 35-я батарея. Спасаясь от обстрела, разведчики укрылись в овраге перед Итальянским кладбищем. Там наткнулись на телефонный провод и перерезали его. Один конец оттянули в кусты и там привязали, другой закрепили на прежнем месте и стали ждать.
Из-за горы выглянула луна. В овраге показались две фигуры. Связисты: где-то близко находится штаб противника.
Условились действовать так: первого взять живым, второго прикончить.
Сработали точно. Без звука прикончили одного и схватили того, который шел впереди, держась за провод. Но он рванулся с такой силой, что потянул державшего его Дмитришина за собой. Помогли друзья: зажав голову пленного, воткнули ему в рот кляп. Вот и все…
В тылу легче взять «языка», чем на переднем крае. Но очень сложно доставить его к месту назначения.
Вели пленного с завязанными глазами. Спешили к линии фронта. Много раз смотрели смерти в глаза. Вернулись домой лишь на третьи сутки. Задание было выполнено.
«Язык» был немедленно доставлен в штаб бригады. На допросе рассказал все, что знал, и даже посетовал, что «черные дьяволы» — русские матросы — ведут войну без каких-либо правил. Разве можно ночью врываться в чужие траншеи? А убивать из засады солдат фюрера? А рукопашный бой? Разве все это не варварство?
На допросе пленный помог нашему командованию уточнить, что перед 7-й бригадой морской пехоты сосредоточилась 117-я немецкая дивизия. Против высоты 154,7 — на левом фланге нашей обороны — изготовилась к наступлению горно-стрелковая дивизия противника. На правом фланге скапливалась еще одна, моторизованная, дивизия. Между 7-й бригадой и соседом справа действовала 72-я дивизия.
Тогда же стало известно, что под Бахчисараем установлены две мощные мортиры «Карл» и экспериментальное орудие «Дора».
Вскоре два снаряда «Карл» упали в районе 30-й батареи, но не взорвались.
Там, на заводе, где снаряжали такие гигантские снаряды, вероятно, были люди интернационального долга, люди, делавшие все, что от них зависело, для победы над ненавистным фашизмом.
8. Бинт на яблоне
Наступили дни самых грозных испытаний. Защитники Севастополя ждали нового наступления войск Манштейна. По расположению танков и пехоты, которые были подтянуты к исходным позициям, Иван Дмитришин чувствовал, что не сегодня так завтра враг начнет яростные атаки. Но вот проходит день, второй — тишина на переднем крае становится все глуше и глуше.
— Ну начинайте же, сволочи!..
Но они не начинали, чего-то ждали. Лишь авиация наращивала удары. Небо покрылось разрывами зенитных снарядов. В воздухе шли схватки наших истребителей с гитлеровскими пиратами. Как потом стало известно, именно в эти дни в Крыму было сосредоточено огромное количество бомбардировщиков типа «юнкерс» и «хейнкель». Над участком, простирающимся от Мамашая до Балаклавы, появлялось до двухсот самолетов одновременно. Все они вываливали до десяти бомб разного калибра, но ни танки, ни пехота в атаку не переходили. Дело шло на выматывание нервов, велось, так сказать, психологическое сражение.
Разведчики зря времени не теряли. Они вместе с саперами и пиротехниками готовились к очередной операции.
Стрелковые отделения одной роты занимали оборону по гребню северо-восточного отрога Телеграфной высоты. Отсюда в свое время скатывались «живые камни». Теперь разведчики решили использовать такую возможность в другом плане.
Целый день бойцы снаряжали железные бочки порохом, бензином, мазутом, затем присоединили к ним запальные шнуры, и получилось что-то вроде огневых колесниц. Каждой бочке предстояло преодолеть свой путь и взорваться в разное время: запальные шнуры были поставлены различной длины.
Перед началом «наступления» горящих бочек было приготовлено достаточное количество камней-валунов, а две бочки с гремящими камнями — просто для шума.
В полночь над гребнем взвилась красная ракета. Сначала на головы гитлеровцев покатились валуны, затем — бочки с камнями, а потом уж и горящие. Вражеские пулеметчики открыли по «колесницам» бешеный огонь. Бронебойные пули пробивали бока бочек, и пламя увеличивалось: из пробоин вылетали языки огня. Это окончательно убедило фашистов, что русские применили новое оружие: какие-то самоходные огнеметы.
Почти до рассвета продолжалось «наступление» горящих бочек, которые в конце своего пути взрывались, разбрасывая во все стороны воспламенившийся мазут.
Дмитришин, все его боевые друзья, все защитники Севастополя были уверены — Севастополь выстоит.
Разведчики считали, что главный удар гитлеровцы нанесут непременно на их участка, потому что нет более грозных и более опасных для врага защитников Севастополя, чем взвод Дмитришина. Это не преувеличение. Так думали тогда севастопольцы о себе и своих боевых друзьях.
— Я почти физически ощущал, — говорит Дмитришин, вспоминая ту пору, — сколько орудий, пулеметов, автоматов нацелено на наш участок, в мою грудь. Значит, не такая уж она у меня узкая. В ней вместился весь Севастополь, стойкий и непреклонный.
Тогда, 6 июня 1942 года, он не знал, что против осажденного гарнизона Севастополя, насчитывавшего в своем составе чуть более 106 тысяч изнуренных в боях воинов, 600 орудий и минометов с ограниченным количеством снарядов и мин, 38 танков и 53 самолета, Манштейн бросит более 200 тысяч солдат и офицеров, 2045 орудий и минометов, 450 танков и 600 самолетов…
Наконец стало известно, в какой день и в какой час начнется новое наступление гитлеровских войск. Был перехвачен приказ Манштейна:
«Начать штурм Севастополя 7 июня в 3 часа 00 минут».
Наши артиллеристы упредили противника: они открыли ураганный огонь по исходным позициям гитлеровских войск в 2 часа 55 минут. Всего лишь на пять минут получилось упреждение, больше не могли: истощился бы запас снарядов. Но и эти минуты дорого обошлись гитлеровцам.
Как и в декабре прошлого года, враг рвался к Севастополю через Мекензиевы Горы и через район Камары к Сапун-горе. Этот участок находился в полосе обороны 7-й бригады.
В воздухе стоял беспрерывный гул. Кружилась голова. Сотни «юнкерсов» сбрасывали на позиции морской пехоты фугасные и осколочные бомбы. Солнце потонуло в дыму и пыли.
После авиационного и артиллерийского удара по участкам, где, казалось, уже все было стерто с лица земли, бешено застрочили длинными очередями пулеметы, а затем… Затем поднялась пехота врага. Поднялась и тут же была встречена огнем морских пехотинцев, которые будто ожили из мертвых. Из дымящихся руин, из разбитых траншей в гитлеровцев полетели гранаты.
Вот срезана первая цепь, вторая… Появилась третья, более многочисленная. Ее поддерживает огонь орудий и минометов. Силы неравные, и на отдельных участках противнику удалось все же ворваться в расположение наших позиций. Рота, стоявшая на правом фланге батальона, приняла на себя главный удар. Бойцы этой роты не отступили ни на шаг, и все до единого погибли.
— Товарищ генерал, на участок, где стояла первая рота, посылаю разведчиков, — доложил по телефону комбат командиру бригады Жидилову, получившему накануне этих событий звание генерала.
— Скажите разведчикам: я надеюсь на них, — ответил Жидилов.
Дмитришин тут же побежал к своим разведчикам и передал содержание разговора комбата с генералом. На лицах его товарищей ни тени смятения. Они готовы выполнить любое задание командования.
В какие-то короткие минуты Дмитришин вспомнил характеры и привычки каждого из них и поймал себя на мысли: «Зачем я это делаю? Не уверен, что выйдем живыми из боя? Нет, мы выстоим!»
Под прикрытием железнодорожной насыпи разведчики быстро пробрались к развалинам станционных складов. Здесь было много раненых. Разведчики отдали им свои фляги с водой. По мере приближения к окопам первой роты раненые и убитые встречались все чаще и чаще. Продвигаться трудно. Справа, вдоль траншеи, хлестал немецкий пулемет. Противник успел занять наш дот и теперь использовал его против нас.
Разведчики залегли за бугром. Дмитришин всматривался в знакомую тропинку, что ведет в сторону Верхнего Чоргуна, где притаился враг. Надо выбить пулеметчиков из дота ударом с тыла, откуда гитлеровцы не ждут.
Вспыхнула яростная перестрелка. Через несколько минут боя вражеские автоматчики начали отходить. Приподнявшись на локоть, Дмитришин окинул взглядом свой взвод: потерь, кажется, нет. Остановил взгляд на Азове и не поверил своим глазам: рискуя жизнью, он стоял на коленях и перевязывал бинтом искалеченную яблоню.
Вдруг, как вкопанный, замер Капланов: кончились патроны. К нему подскочил разведчик, и они вдвоем бросились на фашиста, чтобы добыть автомат.
Азов, закончив бинтовать яблоню, побежал по ходу сообщения к доту. В руках у него гранаты. Бросает он их точно и далеко. Гитлеровцы не выдержали, отошли.
Наконец дот перешел в наши руки. Боевые позиции первой роты были восстановлены. Тяжело ранены несколько бойцов. Разведчиков осталось семнадцать человек. Этим составом они и удерживали позиции первой роты до утра следующего дня, пока не прибыло подкрепление.
8. Сапун-гора
С утра 27 июня центром обороны Севастополя стала Сапун-гора с ее многоступенчатой стопятидесятиметровой скалой, поднявшейся над всей долиной.
Позиции, занятые морскими пехотинцами на крутых склонах Сапун-горы, были господствующими, и даже невооруженным глазом отсюда можно было разглядеть, что делает противник.
Взвод разведчиков разместился невдалеке от командного пункта генерала Жидилова. Бригада морских пехотинцев врастала в каменистую высоту.
Ночь на 28 июня была для Дмитришина, пожалуй, самой рискованной, хотя разведчики без риска и не работают. Но на этот раз риск действительно был отчаянный. Дело в том, что на Ялтинском шоссе, на крутом повороте перед Балаклавой, под нависшей скалой советскими минерами были заложены мощные фугасы. Они должны были сработать под давлением на корку асфальта тяжелых танков или мощных орудий противника. Но авиаразведка сообщила, что там беспрепятственно передвигаются вражеские танки и орудия. А на проявленных фотопленках видна целехонькая скала. Стоит себе без всяких изменений, как сотни лет назад. А на верхнем ее выступе, как установили фототопографы, появился даже наблюдательный пункт какого-то крупного начальника. Кто-то сказал, что чуть ли не самого фон Манштейна. Короче говоря, перед Дмитришиным встала задача: фугасы должны сработать!..
Схему расположения фугасов и проводки к взрывателям ему дали в инженерном отделе. Предстояла несложная, но тонкая работа: заменить хотя бы один взрыватель, остальные должны сработать от детонации. Прикинув, каким путем можно добраться до скалы, Дмитришин решил отправиться туда один. Почему один? Вести за собой сапера по известной только разведчикам тропке, напоминающей тонкую нитку, продернутую через узкое ушко иглы, значит иметь еще один узел за своей спиной, который может застрять в узком месте и все погубить. Брать же двоих или троих разведчиков, как ему рекомендовали в штабе бригады, он отказался: зачем рисковать жизнью товарищей, когда есть хоть отчаянный, но верный ход и для одного человека…
И вот он уже лежит среди убитых и раненых вражеских солдат на обочине Ялтинского шоссе. На нем форма немецкого унтер-офицера. Рот завязан окровавленным бинтом, под головой санитарная сумка. Левая рука покоится на груди и кровоточит. Кровоточит по-настоящему, без подделки — не успели перевязать новое ранение. Руку распорол на колючей проволоке, и собственная кровь помогает теперь освежать окраску забинтованного рта — перебито горло или легкие повреждены… Ждет похоронщиков или эвакуаторов. Если скоро не появятся, сам выйдет на асфальт и будет голосовать санитарной сумкой перед возвращающимися с переднего края машинами.
Проходит полчаса. Как на зло, ни похоронщиков, ни эвакуаторов. Лежащий подле него раненый в голову фашист, видно придя в сознание, заметался, а затем схватил сумку Дмитришина и стал тянуть к себе. Дескать, помоги, санитар.
Не выпуская сумки — в ней взрыватели! — Дмитришин поднялся и вышел на асфальт. По дороге мчался огромный дизель. Мчался после разгрузки на полном газу, даже земля дрожала. Дмитришин поднял сумку. Дизель затормозил с пронзительным скрипом. Многие раненые, услышав шум, зашевелились, хотя раньше казалось, что среди них большинство мертвых. Дмитришин показал шоферу на раненых: возьми кого-нибудь. Тот открыл кабину. Влезли двое.
— Генук, генук (хватит, хватит), — закричал шофер и захлопнул кабину. Дмитришин вскочил на подножку и дал знак — вперед!
Подъехали к скале. На крутом повороте Дмитришину показалось, что именно сию секунду сработают фугасы. Но они не сработали.
За поворотом Дмитришин постучал в стекло кабины и показал шоферу на тропку слева: остановись, мол, мне надо сюда. Шофер затормозил, и разведчик спрыгнул на землю.
Машина скрылась за поворотом. Теперь надо спешить: июльская ночь короткая, скоро займется заря, а Дмитришину еще предстоит найти по схеме фугасные гнезда, осмотреть их, а… там видно будет.
Ни в одном гнезде, которые он нащупал, не оказалось взрывателей. Отверстия были пустые, а концы проводков присыпаны землей. Кто это сделал — непонятно. Если бы гитлеровцы обнаружили такое сооружение, то на месте фугасов остались бы пустые ямы. Быть может, сапер ждал подхода танков, чтобы именно в момент появления их под скалой вставить запалы и похоронить себя под обвалом вместе с танками, но… не успел, угодил под пулю? Всякое могло быть — кто знает?
Как же поступить Дмитришину?
Вставить хотя бы пару запалов, выйти на дорогу, попытаться остановить колонну перед скалой до взрыва. Взрыв преградит путь танкам. Риск отчаянный, но не пустячный. Хорошо сделал, что пробрался сюда один.
Где-то недалеко за поворотом протарахтели мотоциклы и заглохли. Хлопнули дверцы легковой машины. Кто-то, кажется, взобрался на верхний выступ скалы. А что, если в самом деле здесь наблюдательный пункт самого фон Манштейна?
На дороге послышался нарастающий грохот танков. Дмитришин быстро вставил запалы и вышел на асфальт. Остановился метрах в десяти от той линии, где, как значилось в схеме, были спрятаны механизмы нажимного действия — замыкатели электрической цепи. Поднял теперь уже пустую санитарную сумку. Впереди танков катилась легковая машина. В ней — какой-то крупный начальник в пенсне. Стекла поблескивали от подсветки радиоприемника. Машина остановилась. Из нее выскочили два офицера, но Дмитришин прорвался к генералу и жестами стал пояснять, что там, впереди, опасность, надо подождать.
— Во, во? (где, где?), — начали добиваться у него офицеры. Дмитришин, что-то бормоча сквозь повязку, размахивал руками. Ему надо задержать колонну. Пусть сюда сбегаются офицеры. Может, сверху спустится и тот, что поднялся на свой КП. Генерал просит сказать, как далеко опасность? Дмитришин подносит к лицу генерала растопыренные пальцы здоровой и окровавленной руки и начинает отсчитывать десятки метров. Двадцать, тридцать, сорок. Отсчитывает не торопясь. Уже перевалило за сотни метров. Генералу надоело ждать конца его отсчетов, и он махнул рукой — вперед. Видимо, торопился занять исходные позиции затемно.
Дмитришин побежал вперед вдоль шоссе. За ним затрусил лишь один офицер. Хотел удостовериться, какая опасность впереди. Дмитришин остановился. Запыхавшийся офицер наткнулся на его спину, затем на нож. Дмитришин ударил его не очень удачно, но не дал выхватить пистолет. Пришлось применить свой излюбленный прием: через спину затылком об асфальт — ни крика, ни стона…
Теперь уходи, Иван, уходи в сторону от дороги, замирай между камней и жди, чем все это кончится! Если колонна пройдет, возвращайся обратно и снова досконально проверяй по схеме все узлы и узелки…
Неужели напрасно рисковал? Нет, не напрасно! Вот под ним качнулась каменистая земля. Как она мягко качнулась, и камни, мелкая щебенка под боком показались ему самой пышной периной. Затем он увидел, как вздыбилась скала, как дернулось небо, будто собралось встать на кромку розовеющего небосклона, и… раздался раскатистый, оглушительный гром взрыва…
Над Сапун-горой висели густые тучи дыма и пыли. Изредка в просветы выглядывало тусклое солнце. Начинался новый день, день новых суровых испытаний. Дмитришин вернулся сюда с чувством исполненного долга. Предполагаемое наступление вражеских танков в район Херсонеса не состоялось.
Штурм позиций морских пехотинцев захватчики возобновили ночью 30 июня в 2 часа 30 минут. Сапун-гора загудела в необычное время. Такая неожиданность вынудила комбрига бросить разведчиков вдоль траншей, по косогору Сапун-горы, чтобы помочь там смертельно уставшим морским пехотинцам. Дмитришин побежал направо, где гитлеровские автоматчики пытались пробраться к нашим позициям. Перестрелка кипела и на левом фланге. Нет, не проспали, не прозевали морские пехотинцы начало ночной атаки врага. Здесь разведчики втянулись в бой.
— Ах, чума! Не пройдешь! — выкрикивал Азов, подрезая из автомата прицельными очередями перебегающих гитлеровцев. Пуля разорвала ему ухо, и одна сторона лица была залита кровью. К нему подоспел находившийся вблизи товарищ. Он тоже был ранен. Пуля угодила ему в подбородок.
— Видишь, — сказал он Азову, шевеля зубы пальцами, — куда германская точность угодила, даже пасху после войны нечем будет жевать…
— Ладно тебе, — остановил его Азов. — Заклей дыру, а то гимнастерку кровью запачкаешь.
Фашисты залегли под огнем советских воинов.
— Нет, гады! Не бывать вам на Сапун-горе! — вырвалось у Дмитришина.
Но нашелся в тот час злой снаряд. Он прошил бруствер и разорвался у ног Дмитришина. Перевернулась Сапун-гора. Затихла война. Она, проклятая, уложила отважного разведчика на дно траншеи, подкосила его сильные ноги.
Когда он очнулся и открыл глаза, ничего не мог понять: где и что с ним. Все стало сливаться: и окоп, и небо… Как сквозь сон услышал он густую дробь автоматов. Что-то больно опять ударило по ногам. Перед глазами вспыхивали желтые круги и рассыпались на тысячу ярких осколков, превращаясь в каких-то птиц.
Нет, это не птицы, это «юнкерсы». Для них теперь, подумал Иван Дмитришин, нет более подходящей цели: он закрыл собой всю землю Крыма.
Его перенесли на КП комбата.
Бой продолжался. Все в круговороте бешеного огня. Казалось, этого огня хватило бы стереть с земли целую страну. Но битва на Сапун-горе продолжалась.
Надо вернуться на передний край и разить фашистов. Есть еще сила в руках. Он попытался приподняться на локтях и провалился в какую-то мглу…
Очнулся в санитарной машине. Сапун-гора осталась где-то позади, и сжалось сердце разведчика. Кажется, в тот час или чуть позже в ого сознании вызревали слова, которые сейчас обращаю к тебе, читатель.
Если ты будешь в Севастополе, обязательно поднимись на Сапун-гору — высоту геройства. Здесь во время Великой Отечественной войны гремела историческая битва. Низко склони голову перед теми, кто на этой священной земле отдал свою жизнь за свободу нашей Родины-матери. Вспомни славных разведчиков морских пехотинцев.
Если ты художник — нарисуй их, известных и неизвестных, в лепестках пламени!
Если ты скульптор — воскреси их в граните!
Если ты композитор — воздай им славу волнующей душу ораторией!
Если ты поэт — сложи им гимн, который жил бы вечно! И скажи слова крылатой благодарности тем, кто был до конца верен интернациональному долгу.
А. Сгибнев, М. Кореневский.
«Выхожу на связь…»
О Фариде Фазлиахметове
Мы знали, что перед нами сильный противник, упорство которого будет возрастать по мере нашего продвижения по его территории. Важно было сделать так, чтобы наше наступление не вылилось в затяжные бои, а было стремительным, неудержимым, чтобы враг не мог планомерно отходить, цепляясь за выгодные рубежи. Вот почему было уделено большое внимание тщательной разведке как переднего края вражеской обороны, так и всех рубежей в ее глубине…
Из книги Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского«Солдатский долг»
1. Встреча у Большого театра
Весна подарила девятому мая отличную погоду: солнечную, ясную, с бездонной голубизной неба. В сквере у Большого театра, давно уже ставшем излюбленным местом встреч бывших фронтовиков, щедро распустились почки. На деревьях у фонтана во множестве белели фанерные указки, подобные тем, что в годы войны служили путеводителями на фронтовых дорогах.
И люди, седые, со шрамами ранений, в блеске наград, трепетно замирали у этих знаков, чтобы отыскать по ним свою армию или дивизию, а подойдя поближе, воскликнуть молодо и торжествующе: «Здравствуйте, однополчане!»
На виду у столпившегося вокруг народа пехотинцы обнимали пехотинцев, моряки — моряков, летчики — летчиков.
Одна лишь группа — человек семь-восемь — стояла как бы особняком и от этого призывного шума, и от этой всеохватывающей радости. На яблоне, под которой собрались молчаливые, сдержанно-суровые бойцы, не было никакой указки. Чувствовалось, они кого-то нетерпеливо ждут…
Но вот группа вдруг мгновенно оживилась, лица расцвели улыбками, послышалось; «Федор, Федор!» И человек, высокий, плечистый, сразу утонул в объятиях. «Федор, дорогой наш Федор!» — доносились возгласы.
Высокого, с редкими сединками, черноволосого мужчину в действительности звали не Федором, а Фаридом. Однако в обстановке, что свыше трех десятков лет назад окружала «молчаливых», более подходящим, чем Фарид, было имя, которое бы не выделялось, не цеплялось за чужую память, если его произнесут при посторонних. В тридцатилетней давности имелись у Фарида про запас и другие имена на короткий срок, но товарищи, пришедшие к Большому театру, запомнили его как Федора. Запомнили по многим славным делам более чем двухлетнего пребывания в глубоком тылу врага.
Не годами, да еще с неопределенным «более чем», а днями, часами, минутами исчислять бы то отчаянное, опасное, как минное поле, время. Допусти хотя бы небольшую ошибку — смерть. Это в лучшем случае. А в худшем — пытки в гестаповских застенках. Гитлеровцы за голову «высокого Федора» (все-таки дознались, что он Федор) обещали крупную сумму, а также «имение с двумя коровами и трактором в хорошем состоянии». Взывавшая к предательству листовка, перечисляя особые приметы «большевистского парашютиста», указывала на «следы пулевых ранений в ладонь правой руки, в правое плечо и грудь». Надо сказать, точными были приметы. Видно, «за высоким Федором» охотились опытные, матерые контрразведчики. Да, три ранения получил Фарид, действуя во вражеских тылах. Третье — тяжелое: пуля задела позвоночник. Но и тогда остался на посту, подлечился у партизан, отказавшись вылететь на Большую землю, в московский госпиталь. Да, парашютист: семь раз приземлялся за линией фронта, выполняя задания особой важности. До многого докопались фашистские ищейки — одного не добились, несмотря на все посулы: не нашли они черную душу, которая польстилась бы на их имение или трактор с коровами в придачу. Фарида надежно укрывали и люди, и леса, и родная земля!
По нашим представлениям, не может такой человек запамятовать даже мельчайшую подробность своего боевого прошлого: оно ведь исключительное, необыкновенное.
— Ничего подобного! — энергично возражает Фарид Салихович Фазлиахметов. — Эко, придумали — «исчислять разведчикам фронтовые годы днями, часами, минутами!» Исчисляйте, как всем — пехотинцам или танкистам, летчикам или морякам. Меня всегда восхищал солдат в атакующей цепи. Александр Матросов — вот кто мог бы на минуты и секунды раскладывать переживания своего смертного боя. А мы… Мы, как все: год за три — выслуга фронтовая. И, как у всех фронтовиков, может, позабылось что-то или сместилось по месту и времени. В документы бы заглянуть для точности…
В документы, которые имел в виду Фарид Салихович, мы заглядывали. Нет им цены, напечатанным, как правило, в единственном экземпляре на раздерганных, с прыгающим шрифтом штабных машинках, написанным от руки на обратной стороне трофейных топографических карт, отбитым на лентах военного телеграфа и даже выполненным на ткани.
«Всем командирам частей! О прибытии тов. Фазлиахметова немедленно сообщить в разведотдел штаба фронта».
Печать, подпись.
В мягкую трубочку тоньше спички свертывали такой лоскуток и зашивали в полу или воротник пиджака. Конечно, при возвращении разведчика к своим соответствующая служба и без этого матерчатого удостоверения разобралась бы во всем, сразу же навела бы справки.
— Но, понимаете, как-то легче на душе было с ним, — взволнованно говорит Фазлиахметов. — При тебе — советский документ. Единственный. Ничего, что он даже не прощупывается под плотным сукном, — разведчикам их документ виделся как наш «серпастый, молоткастый паспорт». И развеивалось, отступало прочь чувство оторванности от всего, что тебе дорого. Ты — гражданин Советского Союза! С документом Родины!
Фарид Салихович поглаживает шелковистую ткань удостоверения, потом не без надежды спрашивает:
— А материалы разведгруппы «Александр Матросов» вам в архиве не попадались?
— Попадались, Фарид Салихович, как же — до единой записки, до единого сигнала с той стороны сохранено…
И мы вместе с Фаридом Фазлиахметовым возвращаемся в тот далекий фронтовой год.
Он уже близился к концу, декабрь сорок четвертого. Дней двадцать — двадцать пять осталось до начала Восточнопрусской стратегической наступательной операции 3-го и 2-го Белорусских фронтов и левого фланга 1-го Прибалтийского фронта. Заместитель начальника штаба 2-го Белорусского — генерал, о котором Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский впоследствии напишет в книге «Солдатский долг», что это «мастер своего дела», склонившись над картой, снова и снова перечитывал названия населенных пунктов в полосе предстоящего наступления и приговаривал вполголоса:
— Ясно… И здесь вполне ясно… Здесь тоже…
Вдруг генерал нахмурился, поднял взгляд на стоявшего перед ним майора Медведовского.
— А здесь пока ясного мало, — и подчеркнул название города, стоявшего на пересечении четырех железных и десятка шоссейных дорог. — Непорядок!
— Товарищ генерал, я как раз пришел доложить, что группа для заброски в район Бютова к вылету готова. Возглавит группу младший лейтенант Фазлиахметов…
— Что за человек?
— Рекомендован Центром, как опытный разведчик. Несколько раз забрасывался за линию фронта на короткие сроки, затем более двух лет был заместителем командира десантного спецотряда «Москва», действовавшего в глубоком тылу противника. По отзывам — смел и решителен.
Медведовский раскрыл папку, достал из нее боевую характеристику младшего лейтенанта Фазлиахметова, положил перед генералом. Всего полстранички машинописного текста.
— И никаких недостатков? — недоверчиво прищурившись, спросил заместитель начальника штаба фронта, отодвигая прочитанную бумагу на край стола.
— Они, товарищ генерал, в прошлом — недостатки Фазлиахметова. Поэтому не счел необходимым…
— А вы все-таки доложите. Бютов — район особый.
Майор снова раскрыл папку и передал генералу несколько скрепленных листков.
— Вот тебе и раз! Достоинств на одну страничку не хватило, а недостатки на пяти едва уместились. Присядьте, Медведовский, я прочту…
Те пять страничек были частью докладной записки офицера, который по заданию Центра анализировал боевую деятельность спецотряда «Москва». Главным образом за период, когда отряд возглавлялся Фазлиахметовым, замещавшим вызванного на Большую землю командира. Автору докладной записки Фазлиахметов явно не понравился: чрезмерно горяч, лезет на рожон, вместо того чтобы заботиться о глубокой конспирации, одержим всевозможными идеями, выходящими за рамки задач, поставленных отряду.
Далее шли примеры, доставившие генералу несколько веселых минут.
«…Марьиногорским товарищам Фазлиахметов поручил похитить у немцев газогенераторный трактор, а тальковской группе — раздобыть броню, так как он решил любой ценой построить танк и держать его спрятанным в лесу на случай необходимости…
Потерпев неудачу с танком, Фазлиахметов принялся сооружать катапульту, которая, по его замыслу, должна была метать четырехсотграммовые толовые шашки на расстояние до тысячи метров. И снова подпольщики из Марьиной Горки и Тальки были подняты на ноги, чтобы найти пригодную для катапульты пружину…
По приказанию Фазлиахметова в отряде рисовались плакаты, карикатуры на гитлеровцев, которые затем засылались в гарнизоны противника и вывешивались на видных местах. Под рисунками всегда указывалось: «Издание десантного отряда Красной Армии…»
Будучи, как видно, человеком объективным, составитель докладной записки счел необходимым отметить, что Фазлиахметов, хоть и позволяет себе недопустимые для разведчика горячность и пренебрежение конспирацией, тем не менее обладает сильной волей, подлинным бесстрашием и имеет значительный личный боевой счет. Участвовал в спуске под откос тринадцати эшелонов с боеприпасами, техникой и живой силой противника. Взорвал важный железнодорожный мост. Неоднократно руководил подрывными группами при налетах спецотряда на склады авиабомб и бензохранилища гитлеровцев. Из местного населения, участвовавшего в борьбе с фашистскими оккупантами, организовал надежные и активные разведгруппы в Марьиной Горке, на станциях Талька и Осиповичи, «хотя две последние не входили в его зону…».
— А что, строгий, дотошный ревизор! — констатировал генерал, вновь скрепляя просмотренные листы и передавая их Медведовскому. — Но до чего же великолепны недостатки у этого младшего лейтенанта, не правда ли? Где он сейчас?
— С группой. Всю неделю занимались напряженно, я им передышку сегодня устроил. Пригласить к вам?
— Я, пожалуй, сам к ним схожу.
Подходя к землянке разведчиков, генерал услышал песню:
На позицию девушка
Провожала бойца…
Это пели Фазлиахметов и его боевые друзья…
И та же полюбившаяся фронтовикам песня зазвучала вдруг где-то в ликующей толпе ветеранов войны, собравшихся у Большого театра. Песня ширилась, вбирая в себя все новые и новые голоса, и «молчаливым» тоже захотелось подхватить ее. Но тут они увидели улыбающегося человека, который направлялся явно к ним и метров за девять раскинул руки, чтобы с ходу, по-братски обнять кого-то.
Сделав вид, что не узнал подошедшего, Фазлиахметов строго спросил:
— Зачем вы сюда пришли?
Улыбка на лице человека сменилась озабоченностью, и он хмуро ответил:
— Иду в Бортны за семенами табака.
— А я Сеня, — сказал Фазлиахметов.
Лишь после такого «ритуала» они бросились друг другу в объятия, довольные тем, что не забыли когда-то очень важного для обоих диалога. В мае 1943 года только тот, кто на закате заранее назначенного дня шел мимо избушки лесника в двух километрах западнее Попова Гряда «в Бортны за семенами табака», мог быть признан своим — посланцем Большой земли. И только спросивший: «Зачем вы сюда пришли» — и назвавшийся Сеней действительно был ожидавшим встречи представителем десантного разведывательного спецотряда «Москва».
2. Выбор псевдонима
В просторной землянке, отведенной группе Фазлиахметова, было тепло и уютно. Расположившись вокруг стола из свежевыструганных досок, разведчики подпевали патефону, но при появлении генерала лихо вскочили со своих мест. Их командир, пожалуй, такой, каким и представлял его себе заместитель начальника штаба фронта, порывисто шагнул вперед для доклада. Кто-то потянулся к пластинке на патефоне.
— Не надо! С душой поет, и голос приятный, — сказал генерал, одним жестом останавливая и доклад, и прекращение песни. Где шинель повесить? Чайком угостите?
«И я, и все, кто был тогда в землянке, — вспоминает Фарид Салихович, — думали, что такой гость начнет проверять нас, экзаменовать. А он присел к столу, к песне прислушался. Потом знак подал: ну-ка подхватывайте, мол, и сам запел негромко:
Парня встретила дружная
Фронтовая семья.
Всюду были товарищи
Всюду были друзья…
Затем пили чай, генерал расспрашивал про наших родных и близких…»
В тот вечер только раз коснулся заместитель начальника штаба фронта предстоящего разведчикам задания, спросив Фазлиахметова:
— Какой псевдоним выбрали?
Фарид назвал, теперь уже не помнит какую, фамилию с окончанием на «ский».
— Ой, не очень нравится. Люблю, когда псевдоним у разведчика со смыслом. А то недавно докладывают: старший разведгруппы — Щукарь. Нелепо! Так и видишь шолоховского деда на крючке. Вроде бы недобрый намек. Заменил! Я бы на вашем месте вот чью фамилию взял, — и генерал указал на висевший в землянке плакат с портретом Александра Матросова.
Фазлиахметов ответил, что сам ни за что бы не решился взять фамилию героя. Слишком ответственность высока.
— А ты решайся! Так и затвердим — Матросов.
И, круто меняя тему, обратился ко всем:
— Каких-либо личных просьб, вопросов ко мне нет?
— Товарищ генерал, — решился Фазлиахметов, — я второй месяц друга не встречаю. Александра Чеклуева. На той стороне?
— Чеклуев?
— Так точно. Мы с ним трижды выбрасывались в тыл, награждены одним приказом…
— Встревожился, значит? Это хорошо, что о товарищах думаешь. Все в порядке у Чеклуева. Это ведь ему Щукаря подсовывали. Заменили хорошим именем, и дела идут преотлично, — пошутил генерал. — Молодец твой Чеклуев! И в тебя верю, Матросов!
Ночь перед вылетом в глубокий тыл врага. Это почти всегда — заново прожитая жизнь, только месяцы в ней сжимаются в минуты, дни пролетают за несколько ударов сердца. Какие-то — за три, какие-то — за десять. Не по порядку в сложно запутанной очередности вызывает их память на повторный смотр.
…Явочная квартира. Вбегает лейтенант Морозов. Бледный, дрожащие губы едва шевелятся — слов не разобрать. Да возьми же себя в руки, докладывай! Оказывается, Прищепчик погиб. Сначала ранили его гестаповцы, потом окружать стали. Выждал разведчик, пока подошли они поближе. Выкрикнул какие-то слова, издали не расслышать, какие именно, рванул чеку гранаты и на разжатой ладони протянул подбегающим фашистам: нате, гады!
Чудес не бывает, и все-таки ночью Фазлиахметов послал людей, а вдруг жив остался?! Ни с чем вернулись. Что же сказал, что выкрикнул Прищепчик перед гибелью? Так хотелось услышать эти последние слова героя… Ведь месяцы, долгие месяцы проведены вместе… Истинный патриот был — и пусть земляки его об этом знают.
…А Самуйлик? О чем подумал этот разведчик, когда понял, что жить остается не более минуты? Он все шутил, что заворожен от пуль разнастоящей испанской цыганкой. Серьги — с блюдце величиной! Поколдовала, поцеловала и предрекла бессмертие добровольцу республиканской армии. Перед боем с фашистами, под Мадридом. И туда — добровольцем, и в разведку — добровольцем. Смелый, как дьявол. Как Саша Чеклуев. Там, в Испании, сбылось цыганкино обещание, здесь не сбылось…
…Лиходиевская Лена. Лучше — Елена Викентьевна: немолодая была, лет на пятнадцать старше Фарида. Белоруска, беспартийная, многодетная. Знали, что хороший человек, настоящая патриотка, но не звали к себе в отряд. Из-за детей. Сама пришла с надежной рекомендацией, взмолилась: дайте поручение, испытайте! Вы же видите, горит родная Белоруссия, гибнут родные советские люди — как же стоять в стороне, не быть бойцом?
Поначалу встревожил ее подход к делу. Она считала, что немецких и особенно венгерских, румынских, итальянских солдат и унтер-офицеров надо привлекать на сторону Красной Армии разъяснениями, пламенной агитацией. Из рабочих ведь большинство, из крестьян, как мажет не дойти до них великая правда? Елену предупредили: поосторожней, товарищ агитатор! Ты теперь в разведке, и от тебя незримая нить к спецотряду «Москва» протянулась. Схватят фашисты — будут допытываться про эту нить. Сначала с лисьей ласковостью, потом — с каленым железом в руках. Не всякий выдержит. «Это выдержать невозможно, — спокойно сказала Лиходиевская, — только вы не тревожьтесь. Если случится непоправимое, никто, кроме меня, в опасности не окажется».
Как-то привела она в условленное место венгерского унтер-офицера, и тот объявил представителям спецотряда, что при первой же возможности сдастся в плен советским солдатам. В необходимости такого шага его убедила вот эта (кивнул на Лиходиевскую) очень умная женщина. Он — из 151-й венгерской дивизии, входящей во 2-ю венгерскую армию. Но прошел слух, что эта армия уже фактически перестала существовать, так как многие солдаты 106-й и 108-й ее дивизий расстреляны гитлеровцами из пулеметов под Брянском за отказ воевать. А 151-я прибыла в Осиповичи и готовится следовать в Минск. Штаб расположился в здании ГФП — полевой секретной полиции…
Унтер-офицер все рассказывал, словно боялся, что его не дослушают до конца. А Елена Викентьевна улыбалась: вот видите, и мой агитаторский подход приносит результаты!
И они были значительными — результаты смертельно опасной работы Елены Лиходиевской и других патриотов — добровольцев разведки.
Гитлеровцы бесновались, расстреливали и вешали, стремясь запугать местное население, чтобы оно не помотало партизанскому движению, не вливало в него обновляющие силы. «В обращении с бандитами (так на официальном языке фашистов назывались партизаны) и их добровольными пособниками проявлять крайнюю жестокость», — приказывал Гитлер.
Но и самые варварские меры не приносили гитлеровцам желанных результатов: сотни патриотов приходили к партизанам. Сотни людей, не боясь смерти, нападали на вражеские гарнизоны, взрывали мосты и дороги. Опять, как живые, предстают герои, без которых спецотряд ни за что бы не добился успеха, не выполнил, как нужно, боевое задание. Добыть важную информацию — это было девизом всей жизни этих людей. Смыслом ее!
Один сообщает: в военном городке Марьиной Горки поселились 1888 курсантов зенитно-артиллерийской школы № 0/П-41. Там же находится сейчас и гренадерский полк № 2635, личного состава — 1571 человек. Другой подтверждает: да, совершенно точно, это 2635-й полк, полевая почта 11024. И добавляет: на станции Талька гитлеровцы разгрузили 32 вагона с авиабомбами. Бомбы из 12 вагонов отправлены на склады в Медведовку и Михайлово, из остальных 20 — на Пуховичский аэродром…
Эти сведения, едва успев зашифровать, без промедления передавал в Центр Николай Гришин. Он уверенно обеспечивал спецотряд «Москва» радиосвязью с мая 1943 года. Присланный Большой землей заменить погибшего радиста Василия Железняка, Гришин и был одним из тех людей, кто ходил «в Бортны за семенами табака», пока не повстречал недалеко от Попова Гряда любопытного Сеню.