Олег Бажанов
Герой нашего времени. ru
Моей жене Татьяне посвящается
I. Лена
…Под остеклением пилотской кабины промелькнул близкий край высокого берега реки, и винтокрылая машина послушно устремилась вниз вдоль откоса к самой воде.
— Держать строй!.. — бросил в эфир Иванов.
— Идут как привязанные, — сообщил, взглянув в свой блистер, правый лётчик. — На этот раз удержали.
— Сколько до аэродрома дозаправки? — поинтересовался у него Иванов.
— Через сорок минут будем…
Шла вторая за три месяца командировка на Кавказ. В первый раз, ещё в самом начале весны, был получен приказ перегнать звеном из части в Моздок четыре вертолёта «Ми-8». Машины старые, доживающие свой второй срок, но других просто не было в наличии. В полку все машины летали с продленным техническим ресурсом. При отборе вертолётов Иванову пришлось поругаться с полковыми инженерами, не желающими отдавать лучшее. Наконец, выбрали из того, что было: четыре машины с мощными двигателями. Навесили броню, оружие и — в путь!
Из состава четырех экипажей обстрелянных только двое: майор Александр Иванов, командир звена, и ведущий второй пары Серёга Чамов, орденоносец, капитан, старший летчик звена. «Афганцы». Остальные — «молодежь». Для Иванова с Чамовым — обычная командировка, летят спокойно, ведь не на саму войну идут, а «пацанам» интересно — волнуются.
Когда внизу проплывала безлюдная степь, Иванов использовал время в пути для тренировки звена, отрабатывая групповую слётанность экипажей. Его машина то падала к самой земле, то резко набирала высоту. Ведомые вертолёты еле успевали за ней. Слётанность пар оставляла желать лучшего. Сказывалась нехватка горючего в части и, как следствие, малый налёт часов молодых лётчиков. А вертолёт на войне без манёвра — удобная мишень.
Первая посадка на дозаправку по плану значилась на одном из аэродромов истребительной авиации в Волгоградской области. Сели по расчётному времени. Заправились. Ждут. А метеослужба вылета всё не даёт. Над аэродромом погода, как говорят лётчики, — «так себе», но взлететь можно. А вот к югу метеослужба пугает ухудшением. Но запас светлого времени ещё позволял, и вертолётчики с надеждой ждали, сидя в грузовой кабине командирского вертолёта.
— Андрей, пойди, потревожь метеослужбу, — распорядился Иванов, взглянув на своего правого лётчика, — а то светлое время скоро закончится.
— Понял, — отозвался «правак», поднимаясь.
Отправив своего помощника на командно-диспетчерский пункт к метеорологам, Иванов пошел прогуляться по аэродрому. Ностальгия у него по истребителям — с детства. Мечтал он на них летать, и до сих пор ещё душа не успокоилась. После школы из-за глупой мальчишеской драки не поступил Иванов в истребительное училище. Тогда ему пришлось скрываться от милиции. Забрав документы в приёмной комиссии Качинского училища, он уехал навсегда из родного города.
В вертолётное училище в тот год Иванов сдал экзамены без особого труда. Вначале пузатые и неспешные вертолёты вызывали в нём простой интерес и, по сравнению со стремительными стреловидными истребителями, казались тихоходными каракатицами или, как говорят профессионалы, — «вертушками». Но со временем он полюбил эти машины за их особенную манёвренность, за надёжность и возможность видеть красоту земли с высоты птичьего полёта. А в Афганистане — и за живучесть. А об истребителях в душе навсегда осталась ностальгия, как о несбывшейся детской мечте.
И вот идёт военный лётчик первого класса гвардии майор Иванов по бетонным рулёжным дорожкам аэродрома, смотрит на остроносые красавцы-истребители и как будто купает душу в чистых водах детской мечты. Вдруг слышит с той стороны, откуда прилетело и их звено, накатывается и становится громче знакомый звук. Так гудят вертолёты, летящие группой. Через пять минут заходят на аэродром шесть «Ми-8».
Вертолёты зарулили на стоянки, выключают двигатели.
Иванов подошёл. Из открывшихся дверей выходят экипажи. Ребята молодые, знакомых лиц нет. А машины — все шесть — чистенькие, только что с завода, ещё пахнут краской. Иванову ли не разбираться в этой технике! В боевых частях про новую модификацию «Ми-8МТВ-2» только слышали, а тут — вот они, можно потрогать руками. Хорошая машина — мощная, с локатором, с новой автоматикой и вооружением. Не то что «старушки» «Ми-8», побывавшие в Афгане, на которых летает полк Иванова.
Получив разрешение экипажа осмотреть кабину, Иванов поинтересовался:
— С нами в Чечню, мужики?
— Нет, — отвечают. — Проданы машины в Казахстан. Гоним уже третью партию.
Не понятно Иванову стало тогда, даже обидно: нашим войскам эти машины в Чечне нужны, как воздух, новых вертолётов в полках нет, а первоклассную технику продают в другие республики, откуда она может попасть в Чечню, но уже к бандитам. Видно, не надумана в России пословица: «Кому война, а кому — мать родная».
Транзитные экипажи дозаправили свои машины и взлетели, взяв курс на восток. А группа Иванова всё сидит. Лететь на юг — погоды нет. Лётчики и техники кое-как перекусили бортовым пайком и стали возмущаться:
— Как продавали Россию, так и продают, сволочи! Совести нет…
— Этих гадов самих бы в Чечню!..
— Совсем стыд потеряли. У нас такие потери! Техники не хватает, «горючки» не хватает! Всё продают! Лишь бы карманы набить!..
Пришлось вмешиваться. Голос Иванова прозвучал спокойно, но властно:
— Хватит без толку глотки драть. Нервы поберегите. Вон, лучше погоду ругайте. А то Ващенки всё нет, видно, метеослужба «добро» на вылет не даёт.
Лётчики ещё немного повозмущались по поводу улетевших вертолётов, затем обругали всю метеослужбу с их прогнозами и успокоились. Сидят — ждут погоды. А что ещё остаётся? Достали картишки и расписали «пульку» по офицерскому преферансу. Иванов тоже поучаствовал.
В этот день майору в картах не везло.
Правый лётчик ещё не возвращался из штаба. Иванов не выдержал и, бросив карты, пошёл сам на командно-диспетчерский пункт, пробивать вылет.
От разводящих руками диспетчеров он поднялся на этаж метеослужбы. А там — сюрприз.
— Сашка! Кислов, ты? Вот это да! — воскликнул Иванов, открыв дверь начальника метеослужбы полка и не поверив своим глазам.
Из-за рабочего стола навстречу Иванову с улыбкой поднялся красивый высокий мужчина лет тридцати пяти в лётном комбинезоне:
— Я всё думаю: что ты не заходишь? Прилетел уже два часа назад! Сам уже хотел идти тебя искать.
Они по-дружески обнялись.
— Знал бы — сразу зашёл! Теперь улетим! — улыбался Иванов, радостно похлопывая Кислова ладонью по спине.
Но не тут-то было. Кислов показал карту погоды, а там — дело плохо. И на завтра прогноз неутешительный. Настроение у Иванова совсем испортилось.
— Вот «невезуха»!.. — произнёс он озадаченно, разглядывая карту, висящую на стене.
Товарищ подбодрил:
Третья мировая Баси Соломоновны
— Саня, ты не расстраивайся! Сдавайте вертолёты под охрану. Я сейчас позвоню в гостиницу. Вас устроят. А ты вечером к нам в гости приходи. Супруга будет рада. Вот адрес.
Василий Аксенов
Кислов написал на оторванном клочке бумаги свой адрес и протянул Иванову. Тот прочитал и, гася разочарование, пообещал с улыбкой:
ПОБЕДА
— Ладушки… Заодно и пообщаемся. Расскажешь, как ты-то в такую «дыру» угодил? За «майорскими» погонами погнался?
Рассказ с преувеличениями
Кислов грустно улыбнулся:
— Почти угадал.
В купе скорого поезда гроссмейстер играл в шахматы со случайным спутником.
— Насчёт дыры?
Этот человек сразу узнал гроссмейстера, когда тот вошел в купе, сразу загорелся немыслимым желанием немыслимой победы над гроссмейстером. «Мало ли что, — думал он, бросая на гроссмейстера лукавые узнающие взгляды, — мало ли что, подумаешь, хиляк какой-то».
— Насчёт погон. Значит, мы с женой ждём тебя к ужину.
Гроссмейстер сразу понял, что его узнали, и с тоской смирился: двух партий по крайней мере не избежать. Он тоже сразу узнал тип этого человека.
— Договорились. Кстати, ты моего «правака» тут не видел?
Порой из окон Шахматного клуба на Гоголевском бульваре он видел розовые крутые лбы таких людей.
Кислов поднял трубку телефона:
Когда поезд тронулся, спутник гроссмейстера с наивной хитростью потянулся и равнодушно спросил:
— Он у связисток на коммутаторе. Позвать?
— В шахматишки, что ли, сыграем, товарищ?
Иванов усмехнулся:
— Да, пожалуй, — пробормотал гроссмейстер.
— Скажи, чтобы шёл к вертолёту вещи собирать. Ромео!..
Спутник высунулся из купе, кликнул проводницу, появились шахматы, он схватил их слишком поспешно для своего равнодушия, высыпал, взял две пешки, зажал их в кулаки и кулаки показал гроссмейстеру. На выпуклости между большим и указательным пальцами левого кулака татуировкой было обозначено «Г.О.».
Последнее слово Иванов бросил уже с порога двери. За дверью его догнал громкий голос Сани Кислова:
— Левая, — сказал гроссмейстер и чуть поморщился, вообразив удары этих кулаков, левого или правого.
— Да! Он там насчёт вашего питания уже договорился! Можете идти прямо в столовую. Дежурную машину я пришлю туда.
Ему достались белые.
Иванов, обернувшись, крикнул из коридора:
— Спасибо!..
— Время-то надо убить, правда? В дороге шахматы — милое дело, — добродушно приговаривал Г.О., расставляя фигуры.
Вся группа командированных внешне спокойно отнеслась к новости о том, что им придётся пару дней «куковать» на этом аэродроме. Видели аэродромы и похуже. Трудности могли возникнуть только с питанием. Закончилось в авиации то «золотое время», когда можно было на любом аэродроме рассчитывать на хорошую еду, и когда в частях принимали лётные талоны на питание. Как объяснил всезнающий Ващенка, эта столовая кое-как обслуживала даже своих лётчиков. Продуктов едва хватало на то, чтобы во время полётов кормить пилотов по лётной норме. Но шустрый правый лётчик Иванова сумел как-то договориться с поварихами, и командированных в тот день накормили в столовой как полагается.
Они быстро разыграли северный гамбит, потом все запуталось.
После столовой, сдав вертолёты под охрану, экипажи отправились в гостиницу. До неё добрались быстро на дежурной машине, присланной Кисловым.
Гроссмейстер внимательно глядел на доску, делая мелкие, незначительные ходы. Несколько раз перед его глазами молниями возникали возможные матовые трассы ферзя, но он гасил эти вспышки, чуть опуская веки и подчиняясь слабо гудящей внутри занудливой жалостливой ноте, похожей на жужжание комара.
Водитель остановился у старого четырёхэтажного типового кирпичного строения. Красная вывеска, ярко контрастирующая со всем видом обшарпанного здания, сообщала: «Общежитие войсковой части».
— «Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя…» — на той же ноте тянул Г.О.
Всего группа, вместе с инженерным составом, насчитывала четырнадцать человек. Для них выделили три четырёхместных номера на втором этаже и один двухместный — на третьем. Иванов со своим правым лётчиком, как некурящие, разместились в двухместном номере, выше этажом от основной группы.
Оставив вещи, всё звено отправилось на экскурсию по городку и его магазинам. Благо, что всем командировочным в финансовой службе полка перед вылетом выплатили долги почти за год.
Гроссмейстер был воплощенная аккуратность, воплощенная строгость одежды и манер, столь свойственная людям, неуверенным в себе и легко ранимым. Он был молод, одет в серый костюм, светлую рубашку и простой галстук. Никто, кроме самого гроссмейстера, не знал, что его простые галстуки помечены фирменным знаком «Дом Диора». Эта маленькая тайна всегда как-то согревала и утешала молодого и молчаливого гроссмейстера. Очки также довольно часто выручали его, скрывая от посторонних неуверенность и робость взгляда. Он сетовал на свои губы, которым свойственно было растягиваться в жалкой улыбочке или вздрагивать. Он охотно закрыл бы от посторонних глаз свои губы, но это, к сожалению, пока не было принято в обществе.
Не найдя для себя ничего примечательного и накупив недорогих продуктов, компания в полном составе вскоре возвратилась в общежитие, где в одной из комнат второго этажа дружно и быстренько занялась приготовлением походного ужина. А Иванов, дав «ценные указания» и оставив за старшего Серёгу Чамова, направился в гости к бывшему однополчанину Сане Кислову, предусмотрительно по пути ещё раз наведавшись в магазин.
Игра Г.О. поражала и огорчала гроссмейстера. На левом фланге фигуры столпились таким образом, что образовался клубок шарлатанских каббалистических знаков, было похоже на настройку халтурного духового оркестра, желто-серый слежавшийся снег, глухие заборы, цементный завод. Весь левый фланг пропах уборной и хлоркой, кислым запахом казармы, мокрыми тряпками на кухне, а также тянуло из раннего детства касторкой и поносом.
Дверь квартиры открыла эффектная белокурая женщина в ярком красном платье — жена Кислова — Людмила. С ней Иванов поздоровался как со старой знакомой. Когда они с её мужем служили в полку на Дальнем Востоке, она работала официанткой в офицерском кафе. А так как холостяк Иванов являлся частым посетителем этого заведения, то он с ней всегда здоровался и один раз даже танцевал на каком-то празднике. А однажды они выпивали в одной холостяцкой компании и сидели рядом, но тогда в середине вечеринки Людмила ушла с другим офицером. Хотя про неё и ходили разные слухи, но Иванов не вдавался в подробности.
Итак, дверь Иванову открыла женщина, знающая о том, что она красива. Поздоровались как друзья, обменявшись улыбками и любезностями.
— Ведь вы гроссмейстер такой-то? — спросил Г. О.
— Привет, Людмила! Извини, цветов нигде не нашёл, — Иванов протянул ей пакет с продуктами.
— Да, — подтвердил гроссмейстер.
Женщина ответила очаровательной улыбкой, пропуская Иванова через порог:
— Ха-ха-ха, какое совпадение! — воскликнул Г. О.
— Здравствуй, Саша! Ты не меняешься. Сколько же мы не виделись?
«Какое совпадение? О каком совпадении он говорит? Это что-то немыслимое! Могло ли такое случиться? Я отказываюсь, примите мой отказ», — панически быстро подумал гроссмейстер, потом догадался, в чем дело, и улыбнулся.
— Да, конечно, конечно.
— Чуть больше двух лет. А ты всё хорошеешь!
— Вот вы гроссмейстер, а я вам ставлю вилку на ферзя и ладью, — сказал Г.О. Он поднял руку. Конь-провокатор повис над доской.
— Шутишь, Саша! — снова улыбнулась Кислова, кокетливо поправляя причёску. — В таком захолустье разве похорошеешь?
«Вилка в зад, — подумал гроссмейстер. — Вот так вилочка! У дедушки была своя вилка, он никому не разрешал ею пользоваться. Собственность. Личные вилка, ложка и нож, личные тарелки и пузырек для мокроты. Также вспоминается „лирная“ шуба, тяжелая шуба на „лирном“ меху, она висела у входа, дед почти не выходил на улицу. Вилка на дедушку и бабушку. Жалко терять стариков».
— Но тебе это удаётся.
Пока конь висел над доской, перед глазами гроссмейстера вновь замелькали светящиеся линии и точки возможных предматовых рейдов и жертв. Увы, круп коня с отставшей грязно-лиловой байкой был так убедителен, что гроссмейстер только пожал плечами.
По всему было видно, что хозяйка искренне рада гостю. Иванов не удержался и поцеловал ей руку, вложив в этот жест как можно больше галантности. Она приветливо улыбнулась и погладила Иванова по голове как старого друга. Он снова сказал ей комплимент по поводу её внешности и спросил про мужа.
— Отдаете ладью? — спросил Г.О.
Саня Кислов появился из ванной комнаты в шикарном спортивном костюме, и друзья обменялись приветствиями.
— Что поделаешь.
Иванов достал из пакета и поставил на стол купленные в магазине бутылку вина и бутылку водки.
— Жертвуете ладью ради атаки? Угадал? — спросил Г.О., все еще не решаясь поставить коня на желанное поле.
— Просто спасаю ферзя, — пробормотал гроссмейстер.
Ужин удался. Жена Кислова готовила неплохо. Оба Александра пили водку, закусывая мясом с картошкой и разносолами. За столом они вспоминали полк, дни совместной службы, общих знакомых. Людмила расторопно суетилась между комнатой и кухней, но и успевала посидеть за столом с мужчинами, шутила и смеялась наравне с ними. Кисловы были рады неожиданному появлению Иванова — это внесло какое-то разнообразие в их установившийся уклад жизни в глубокой провинции.
— Вы меня не подлавливаете? — спросил Г.О.
— У нас тут «глухомань», Саня, — жаловался Кислов. — До Волгограда полдня трястись на машине. Только новостями по телевизору и живём. Хоть сыну ни в чём не отказываем.
— Нет, что вы, вы сильный игрок.
Сынишка Кисловых — симпатичный парнишка шести лет — Иванову понравился.
И Людмила произвела на Иванова должное впечатление. Он даже произнес тост: «За красивую женщину, прекрасную хозяйку и замечательную супругу!». Довольный Кислов поддержал тост.
Г.О. сделал свою заветную «вилку». Гроссмейстер спрятал ферзя в укромный угол за террасой, за полуразвалившейся каменной террасой с резными подгнившими столбиками, где осенью остро пахло прелыми кленовыми листьями. Здесь можно отсидеться в удобной позе, на корточках. Здесь хорошо, во всяком случае, самолюбие не страдает. На секунду привстав и выглянув из-за террасы, он увидел, что Г.О. снял ладью.
Людмила пила только вино, а бокалы мужчин наполняла водкой. Иванову показалось, что делала она это слишком резво. Не успела закончиться одна бутылка водки, как на столе появилась другая.
Внедрение черного коня в бессмысленную толпу на левом фланге, занятие им поля, занятие им поля «Ь4», во всяком случае, уже наводило на размышления.
Кислов-младший уже спал, когда Людмила предложила посмотреть фотографии и принесла большой толстый альбом. Оба Александра уже достаточно охмелели. Людмила позвала их на диван и села между ними, сказав, что между двух Александров обязательно загадает желание, которое сбудется, положила альбом к себе на колени и раскрыла его на первой странице. Чтобы видеть фотографии, Иванову пришлось прижаться к молодой хозяйке с правой стороны. Безотчётно он обнял Людмилу за талию. Его рука через одежду ощутила, как упругое и горячее женское тело напряглось от его прикосновения. Иванов убрал руку.
Гроссмейстер понял, что в этом варианте, в этот весенний зеленый вечер одних только юношеских мифов ему не хватит. Все это верно, в мире бродят славные дурачки — юнги Билли, ковбои Гарри, красавицы Мери и Нелли, и бригантина поднимает паруса, но наступает момент, когда вы чувствуете опасную и реальную близость черного коня на поле «Ь4». Предстояла борьба, сложная, тонкая, увлекательная, расчетливая. Впереди была жизнь.
Рассматривая карточки, Иванов неожиданно почувствовал, как под альбомом рука Людмилы мягко легла на его колено. У него перехватило дыхание. Людмила, как ни в чём не бывало, продолжала говорить, показывая фотографии. А её рука стала медленно подниматься по его ноге, вверх. Иванов застыл в напряжении, чувствуя, как вместе с движением женской руки внутри него поднимается желание. Он боялся оторвать взгляд от альбома, чтобы не встретиться с глазами Сани Кислова. Иванов находился в мучительно-сладостном оцепенении. И даже когда пальцы Людмилы стали осторожно расстёгивать пуговицы на брюках, Иванов не противился. Он уже «поплыл» и смело поднял отяжелевший взгляд на товарища…
Кислов спал, откинув голову на спинку дивана. Иванов медленно перевёл взгляд на Людмилу и увидел очень близко томные глаза жаждущей ласки женщины. Она отложила в сторону уже ненужный альбом и стала медленно поднимать подол платья, оголяя стройные ноги в тёмных тонких колготках. Людмила не отрывала затуманенного взгляда от его глаз, и Иванов, как загипнотизированный, не мигая, смотрел на неё. Дыхание женщины стало частым и глубоким, глаза наполнились какой-то отрешенностью. Она приоткрыла рот, облизав кончиком языка яркие тонкие губы, полуопустила длинные ресницы, и из её полураскрытых губ вырвался глухой короткий хриплый стон: «Да-а!».
Гроссмейстер выиграл пешку, достал платок и высморкался. Несколько мгновений в полном одиночестве, когда губы и нос скрыты платком, настроили его на банально-философический лад. «Вот так добиваешься чего-нибудь, — думал он, — а что дальше? Всю жизнь добиваешься чего-нибудь; приходит к тебе победа, а радости от нее нет. Вот, например, город Гонконг, далекий и весьма загадочный, а я в нем уже был. Я везде уже был».
Ничего не соображая, Иванов откинулся на спинку дивана. Он желал Людмилу так, как, казалось, никогда не желал ещё ни одну женщину! Прямо здесь, прямо сейчас!
«На его месте Петросян бы уже сдался»? — подумал гроссмейстер.
Закрыв глаза, Иванов почувствовал, как хозяйка быстро сползла с дивана на пол… До того, чтобы шагнуть за край, оставался всего только миг. И, вдруг, сквозь туман дьявольского наслаждения в мозг пробился трезвый внутренний голос: «Что ж ты делаешь, гад, ведь Саня — твой товарищ!». Мягко отстранив ничего не понимающую Людмилу, Иванов встал и, застёгивая брюки непослушными пальцами, вышел в коридор. Голова кружилась от выпитого спиртного, в виски стучала кровь, плоть желала своего…
Потеря пешки мало огорчила Г.О.: ведь он только что выиграл ладью. Он ответил гроссмейстеру ходом ферзя, вызвавшим изжогу и минутный приступ головной боли.
Людмила выскочила следом и повисла у Иванова на шее.
Гроссмейстер сообразил, что кое-какие радости еще остались у него в запасе. Например, радость длинных, по всей диагонали, ходов слона. Если чуть волочить слона по доске, то это в какой-то мере заменит стремительное скольжение на ялике по солнечной, чуть-чуть зацветшей воде подмосковного пруда, из света в тень, из тени в свет. Гроссмейстер почувствовал непреодолимое страстное желание захватить поле «b8», ибо оно было полем любви, бугорком любви, над которым висели прозрачные стрекозы.
— Не бойся, он не проснётся, — горячо прошептала она, целуя Иванова в щёки и губы. Он, поддавшись новой волне наваждения, целовал её, ощупывая руками небольшую, но крепкую грудь, упругие ягодицы, стройные ноги и ощущая горячее тепло между ними…
— Давай, милый, сделай это прямо здесь!.. — как в бреду шептала Людмила, снова расстёгивая брюки. Иванов безумно желал этого. Но если бы только в другом месте, если бы рядом не было её мужа!.. Иванов не мог позволить себе дома у товарища совершить такую подлость. Надо было немедленно уходить.
— Ловко вы у меня отыграли ладью, а я прохлопал, — пробасил Г.О., лишь последним словом выдав свое раздражение.
Кое-как освободившись от цепких объятий слишком гостеприимной хозяйки и сорвав с вешалки куртку, Иванов с трудом открыл замок и выскочил на лестничную площадку. Там он остановился, растерянно глядя в открытую дверь квартиры — на вешалке осталась его фуражка.
— Простите, — тихо сказал гроссмейстер. — Может быть, вернете ходы?
Помятая Кислова вышла на порог и протянула фуражку. В глазах женщины Иванов прочитал немой вопрос.
— Нет-нет, — сказал Г.О., — никаких поблажек, очень вас умоляю.
— Извини, я так не могу. Пойми, Саня — мой товарищ, — задыхаясь и чувствуя сухость в горле, прохрипел Иванов, глядя в глаза Людмиле, застывшей на пороге квартиры…
«Дам кинжал, дам коня, дам винтовку свою…» — затянул он, погружаясь в стратегические размышления.
Он уже прошёл целый этаж, когда услышал вслед злое и раздраженно-насмешливое: «Телёнок!», и с резким звуком захлопнулась дверь квартиры.
Бурный летний праздник любви на поле «Ь8» радовал и вместе с тем тревожил гроссмейстера. Он чувствовал, что вскоре в центре произойдет накопление внешне логичных, но внутренне абсурдных сил. Опять послышится какофония и запахнет хлоркой, как в тех далеких проклятой памяти коридорах на левом фланге.
«Ну и ладно!», — грустно улыбнувшись, подумал Иванов.
— Вот интересно: почему все шахматисты — евреи? — спросил Г.О.
Вечерняя прохлада немного остудила голову, притупив чувство неутолённой жажды тела, но огонь, разожжённый Людкой Кисловой, внутри жёг всё с той же силой: сейчас Иванову любая женщина показалась бы желанной! О том, чтобы возвратиться к Кисловой, не могло идти и речи. Иванов шёл к общежитию, кляня и Людмилу, и её мужа, и себя самого, но легче от этого не становилось.
— Почему же все? — сказал гроссмейстер. — Вот я, например, не еврей.
— Правда? — удивился Г.О. и добавил: — Да вы не думайте, что я это так. У меня никаких предрассудков на этот счет нет. Просто любопытно.
Городок ещё не спал, но на тёмной улице редко встречались прохожие, и все женщины шли с мужчинами. Иванов мечтал, что вот если бы сейчас встретилась хоть одна одинокая, то он уж сумел бы напроситься к ней на чашечку чая, да так, чтобы она бы никогда об этом не жалела. Но ему в этот вечер хронически не везло.
— Ну, вот вы, например, — сказал гроссмейстер, — ведь вы не еврей.
На пороге общежития Иванов появился злой, как цепная собака, поэтому, даже не проверив, как дела у подчинённых, он пошёл сразу в свой номер.
— Где уж мне! — пробормотал Г.О. и снова погрузился в свои секретные планы.
«Правак» уже мирно спал, не заперев дверь на ключ. Иванов попытался последовать примеру подчинённого, но из головы никак не выходила жена Кислова! И организм спать совсем не желал.
«Если я его так, то он меня так, — думал Г.О. — Если я сниму здесь, он снимет там, потом я хожу сюда, он отвечает так… Все равно я его добью, все равно доломаю. Подумаешь, гроссмейстер-блатмейстер, жила еще у тебя тонкая против меня. Знаю я ваши чемпионаты: договариваетесь заранее. Все равно я тебя задавлю, хоть кровь из носа!»
Иванов встал, оделся и решил снова погулять на свежем воздухе. Но, к ещё большему своему раздражению, обнаружил, что входная дверь общежития заперта на ключ, а дежурная старушка спокойно спит, забаррикадировавшись стульями у себя в тесной «дежурке».
— Да-а, качество я потерял, — сказал он гроссмейстеру, — но ничего, еще не вечер.
Поднявшись обратно на третий этаж, Иванов услышал доносившийся со стороны кухни характерный шипяще-булькающий звук кипящего чайника. Подумав, что чай бы сейчас не помешал, Иванов пошёл на этот призывный звук.
Он начал атаку в центре, и, конечно, как и предполагалось, центр сразу превратился в поле бессмысленных и ужасных действий. Это была не любовь, не встреча, не надежда, не привет, не жизнь. Гриппозный озноб и опять желтый снег, послевоенный неуют, все тело чешется. Черный ферзь в центре каркал, как влюбленная ворона, воронья любовь, кроме того, у соседей скребли ножом оловянную миску. Ничто так определенно не доказывало бессмысленность и призрачность жизни, как эта позиция в центре. Пора кончать игру.
В большом помещении общей кухни он увидел сидящую в одиночестве невзрачную глазастую худую девчушку, похожую на мальчика. Своей внешностью она произвела на Иванова впечатление не более, чем надетый на ней блеклый старенький халатик. Но Иванову нужно было с кем-то поговорить.
«Нет, — подумал гроссмейстер, — ведь есть еще кое-что, кроме этого». Он поставил большую бобину с фортепьянными пьесами Баха, успокоил сердце чистыми и однообразными, как плеск волн, звуками, потом вышел из дачи и пошел к морю. Над ним шумели сосны, а под босыми ногами был скользкий и пружинящий хвойный наст.
Девушка красила ногти, и внезапное появление незнакомого мужчины её напугало. На плите вовсю надрывался паром видавший виды большой алюминиевый чайник, но девушка не обращала на него внимания — по— видимому, была слишком поглощена своим занятием. При неожиданном вторжении Иванова она растерялась, стала зачем-то поправлять и запахивать халат, вскочила со стула, наконец, вспомнив про кипящий чайник, выключила газ, потом села обратно за стол и, не глядя на незваного гостя, стала нервно теребить подол халатика.
Вспоминая море и подражая ему, он начал разбираться в позиции, гармонизировать ее. На душе вдруг стало чисто и светло. Логично, как баховская coda, наступил мат черным. Матовая ситуация тускло и красиво засветилась, завершенная, как яйцо. Гроссмейстер посмотрел на Г.О. Тот молчал, набычившись, глядя в самые глубокие тылы гроссмейстера. Мата своему королю он не заметил. Гроссмейстер молчал, боясь нарушить очарование этой минуты.
— Не спится? — поинтересовался Иванов, разглядывая с порога потёртые в трещинах стены и потолок и не посчитав нужным даже поздороваться. Внешне девушка всё ещё не производила впечатления, а хмель у Иванова уже почти прошёл. Осталось только раздражение.
Девушка не ответила.
— Шах, — тихо и осторожно сказал Г.О., двигая своего коня. Он еле сдерживал внутренний рев.
— Чайком угостишь? — спросил Иванов, подходя к столу, за которым сидела, положив на стол худые руки, незнакомка.
…Гроссмейстер вскрикнул и бросился бежать. За ним, топоча и свистя, побежали хозяин дачи, кучер Еврипид и Нина Кузьминична. Обгоняя их, настигала гроссмейстера спущенная с цепи собака Ночка.
— Сейчас кружку принесу. — Девушка, перестав дёргать халат, с готовностью сорвалась с места и пулей вылетела в двери.
— Шах, — еще раз сказал Г.О., переставляя своего коня, и с мучительным вожделением глотнул воздух.
Усмехнувшись, Иванов равнодушно поглядел ей вслед: небольшого роста хрупкая девчушка со спины вполне могла сойти за подростка. С красавицей Людкой Кисловой ни в какое сравнение она не шла.
…Гроссмейстера вели по проходу среди затихшей толпы. Идущий сзади чуть касался его спины каким-то твердым предметом. Человек в черной шинели с эсэсовскими молниями на петлицах ждал его впереди. Шаг — полсекунды, еще шаг — секунда, еще шаг — полторы, еще шаг — две… Ступеньки вверх. Почему вверх? Такие вещи следует делать в яме. Нужно быть мужественным. Это обязательно? Сколько времени занимает надевание на голову вонючего мешка из рогожи? Итак, стало совсем темно и трудно дышать, и только где-то очень далеко оркестр бравурно играл «Хас-Булат удалой».
Через минуту, с двумя кружками, заваркой и сахарницей в руках девочка-мальчик так же стремительно влетела на кухню.
— Мат! — как медная труба, вскрикнул Г.О.
— Печенья у меня нет, — смущаясь и как бы оправдываясь, пожала она плечами. Затем подняла на Иванова чистый светлый взгляд голубых глаз:
— Ну вот видите, — пробормотал гроссмейстер, — поздравляю!
— Хлеба хотите?
— Уф, — сказал Г.О., — оф, ух, прямо запарился, прямо невероятно, надо же, черт возьми! Невероятно, залепил мат гроссмейстеру! Невероятно, но факт! — захохотал он. — Ай да я! — Он шутливо погладил себя по голове. — Эх, гроссмейстер вы мой, гроссмейстер, — зажужжал он, положил ладони на плечи гроссмейстера и дружески нажал, — милый вы мой молодой человек… Нервишки не выдержали, да? Сознайтесь?
— Нет, спасибо, — мотнул он головой и подумал: «Взгляд, как у ребёнка».
— Да-да, я сорвался, — торопливо подтвердил гроссмейстер.
Пока девушка хозяйствовала возле стола, Иванов подошёл к окну и, опершись руками о подоконник, стал смотреть на тёмную, освещаемую редкими фонарями, неширокую пустынную улицу, чувствуя, как мучившее его последний час раздражение постепенно уходит.
Г. О. широким свободным жестом смел фигуры с доски. Доска была старая, щербленая, кое-где поверхностный полированный слой отодрался, обнажена была желтая, измученная древесина, кое-где имелись фрагменты круглых пятен от поставленных в былые времена стаканов железнодорожного чая.
— А Вы меня не узнали, Александр Николаевич? — донеслось до Иванова. Он повернулся и с удивлением посмотрел на девушку, стараясь уловить что-нибудь знакомое. Она разливала чай по кружкам и совсем никого ему не напоминала.
Гроссмейстер смотрел на пустую доску, на шестьдесят четыре абсолютно бесстрастных поля, способных вместить не только его собственную жизнь, но бесконечное число жизней, и это бесконечное чередование светлых и темных полей наполнило его благоговением и тихой радостью. «Кажется, — подумал он, — никаких крупных подлостей в своей жизни я не совершал».
— Честно говоря, нет, — озадаченно признался Иванов. — А вы, что, меня знаете?
— А ведь так вот расскажешь, и никто не поверит, — огорченно вздохнул Г.О.
— Вы же к нам сегодня заходили. Вы — друг моего начальника, майора Кислова. Я Вам ещё карту погоды приносила. Ну, вспомнили?
— Почему же не поверят? Что же в этом невероятного? Вы сильный, волевой игрок, — сказал гроссмейстер.
«Друг! — с усмешкой подумал Иванов. — Сегодня чуть не стал братом…». А вслух произнёс:
— Никто не поверит, — повторил Г.О., — скажут, что брешу. Какие у меня доказательства?
— Вот теперь вспомнил! Как одежда меняет женщину! — Хотя, если говорить честно, он и тогда не обратил на неё никого внимания.
— Позвольте, — чуть обиделся гроссмейстер, глядя на розовый крутой лоб Г.О., — я дам вам убедительное доказательство. Я знал, что я вас встречу.
— Ты чего же не спишь, Золушка? — уже по-доброму поинтересовался Иванов.
Он открыл свой портфель и вынул оттуда крупный, с ладонь величиной золотой жетон, на котором было красиво выгравировано: «Податель сего выиграл у меня партию в шахматы. Гроссмейстер такой-то».
— Завтра у подруги день рождения, а я до вечера буду на службе. Боюсь не успеть. Голову, вот, помыла, теперь сушу. Да, Вы идите к столу, чай готов.
— Остается только проставить число, — сказал он, извлек из портфеля гравировальные принадлежности и красиво выгравировал число в углу жетона. — Это чистое золото, — сказал он, вручая жетон.
— А звать-то тебя как? — спросил Иванов, устраиваясь на стуле напротив случайной знакомой.
— Без обмана? — спросил Г. О.
— Лена. — Голос у девушки, как и её взгляд, был приятным и чистым, и от неё самой веяло такой простой человеческой добротой, что Иванов тоже решил отбросить все сложности:
— Абсолютно чистое золото, — сказал гроссмейстер. — Я заказал уже много таких жетонов и постоянно буду пополнять запасы.
— Раз мы с тобой старые знакомые, Лена, можешь называть меня Сашей. Не забудешь, потому что так и твоего начальника зовут.
Февраль 1965 г.
— Для меня он Александр Павлович. Я, наверное, не смогу Вас просто по имени называть… Можно с отчеством?
Георгий Балл
Иванов хмыкнул. Определённо, человечек, сидящий напротив, ему уже начинал нравиться. Не ответив на её вопрос, Иванов со словами: «Подожди секундочку» — отправился в свой номер. В номере «правак» спал и видел, наверное, десятый сон.
САРРА
— Держи, это тебе, — сказал Иванов, войдя на кухню, и протянул девушке большую плитку шоколада. — И давай, наверное, перейдём на «ты». И без отчеств.
Чикин считал, что его собака еврейка. Он нашел ее в одном из дворов ночью, когда на машине-кране приехал за контейнерами с мусором. Чикин сразу признал в невысокой черной суке еврейку. И та тоже не отрицала. Он тихонько позвал:
— Давайте, — опустив глаза, тихо согласилась Лена. Она всё ещё стеснялась. — Спасибо… за шоколад.
— Сарра!
— Ну что, я таким старым выгляжу? Что тебя смущает? — спросил Иванов весело, подмигнув Лене.
Сука кинулась к нему, завиляла хвостом, приластилась к ноге.
Она засмущалась ещё больше:
Город спал. В большом доме напротив горело только одно окно. Чикин ударил собаку носком ботинка, она взвыла. Когда же Чикин пошел к кабине, собака кинулась к нему.
— Нет. Просто сегодня, когда вы ушли, Александр Павлович про вас рассказывал.
Чикин хотел еще раз ударить, но не стал:
— Много плохого? Наверно, что Саня Иванов — грешник, бабник, картёжник и пьяница… — Иванов напустил на себя грозный вид.
— Ты что? Со мной, что ли, хочешь? Думаешь, буду тебя куриными косточками кормить?
— Нет-нет, — запротестовала Лена, открыто взглянув в глаза Иванова, — наоборот! Он рассказал, что Вы везде воевали, что у вас много орденов. Вы столько в жизни повидали! Александр Павлович так всё интересно про Вас рассказывал! А я нигде не была. Я ведь местная. Родители тут недалеко в деревне живут. Вся моя жизнь: школа, техникум, в армии и года нет… Хотя все говорят — повезло. Вся деревня мне завидует — военная! Мне уже девятнадцать, а я ещё ничего не видела. Я Вам искренне завидую, Александр… Николаевич…
Собака подняла голову, тоненько поскуливала.
— Эх ты, еврейская твоя душа. Ее бьют, а она, видишь ли, целоваться лезет. На груди у ей — рыжая, иудейская звезда, понятно, — и решительно открыл дверцу машины, — прыгай, жидовочка.
Лена замолчала. Иванов смотрел на неё и думал, что человек не всегда должен иметь яркую внешность, чтобы быть по-настоящему интересным. Теперь перед ним сидела совсем другая девушка — умная и добрая. А главное — заботливая. Ему польстило, что она назвала его просто по имени, когда так незатейливо рассказывала о себе. Иванову захотелось самому выговориться. Он рассказал про то, как не попал в истребительное училище, про то, как женился и не смог стать хорошим мужем и отцом, про полёты в Афганских горах, про потерю друзей, про своё постоянное одиночество. Говорил он долго, а она не перебивала.
Собака послушно и как-то умело вспрыгнула в кабину. Чикин выжал педаль.
И среди ночи, на кухне старого общежития в затерянном на карте России военном городке, Иванов ощутил, что ему стало легче, и что Лена — совсем не подросток, а молодая женщина, и что у этой женщины красивые и умные глаза…
«Значит, так, — подумал он неопределенно. — Значит, получается, прилепилась. Ладно, в конце концов, чего?» — обращался он неизвестно к кому.
Когда резкой металлической трелью ударил в уши звон будильника, Лена проворно поднялась, потянулась через просыпающегося Иванова и остановила поток этого ужасного противного звука. Её фигурка без одежды Иванову нравилась: Лена, действительно, напоминала подростка, только была по-женски ровненькой.
Дома Сарра быстро обежала чикинскую квартиру, больше всего ей понравилось в кухне.
Заметив, что Иванов не спит, Лена улыбнулась ему:
— Квартирка небольшая, — вводил ее в курс Чикин, — сервант, диван и прочее — это мы имеем — раз, ковер во всю стену — два. А ты, наверно, думала — у меня три комнаты? Нет. И жены тоже нету. Была, да отвалила, ушла по семейным обстоятельствам. Кстати, мы с ней нерасписанные жили. Клава, Клавка, ну, в общем, это тебе понятно? Не так чтобы раскрасавица была какая, но сказать ей «здравствуй» вполне можно. У нее девочка еще от раньшего… А я не возражал. И по первости созвучно жили. — Чикин вздохнул. — Клавка и готовить могла: пироги разные с капустой или с грибами. Это у ней наследственное. Летом в Клавкину деревню вместе ездили, там и девочка с бабкой да с дедкой проживала. А теперь я тут абсолютно сам, и в свете прожитых с ней годов Клавка мне в рожу плюнула. Вот так. Ты думаешь, я это вконец забыл? Ну чего уставилась, чего?!
— Доброе утро!
Собака открыла рот, часто задышала красным языком.
— Доброе утро! — улыбнулся он в ответ и вздохнул, потягиваясь: — Может быть, мы сегодня не улетим.
— А! Пить, что ли?
— А если улетите, ты меня сразу забудешь? — тихо спросила Лена.
Чикин достал блюдце, налил воду. Собака жадно стала лакать. Он налил ей еще.
Что он мог пообещать этой девочке? Врать не хотелось, и он ответил:
— Завтра тебя к той помойке свезу и выкину.
— Мне с тобой очень хорошо. Остальное сейчас не важно.
Но не свез. Со смущенной улыбкой он утром вывел ее гулять. Двор не сразу привык к редкому собачьему имени.
Лена присела на краешек кровати, прикрыв руками маленькую девичью грудь, и, глядя по-детски чистыми глазами, грустно улыбнулась:
— Чикин, — говорили ему во дворе, — ты как-то не так собачку назвал.
— Мне с тобой тоже очень хорошо, Саша. И это важно.
— Это почему?
Они целовались…
— Не подходит. Назвал бы как-нибудь Чернушкой, или Чернявой, или Цыганочкой.
Не выспавшийся, но с радостным чувством на душе и с ощущением лёгкости во всём теле, Иванов появился утром перед своими экипажами. В отличие от своего командира, подчинённые особой радости не испытывали. Особенно те, кто вчера «перебрал».
Чикин убрал улыбку, ушел в строгость:
По прибытии на аэродром Иванов отправился к метеорологам. Поднявшись на этаж, он сразу прошёл в кабинет Кислова:
— Кто запретит? Какой такой закон? А потом, она и есть Сарра… Поглядите — глаза желтые, с песочком, — и к собаке: — Сарра!
— Здорово, Саня!
Собака тотчас подбежала. Ни на кого не оглядываясь, они пошли в подъезд, к лифту.
Сидящий на своём рабочем месте Кислов отозвался болезненно:
Сарра теперь всегда ездила с ним в машине на работу. И это были счастливые собачьи часы. Но в выходные дни Чикина Сарра могла бы запалить черным огнем, засыпать пеплом свою приблудную голову.
— Привет!
Чикин поздно поднимался. Долго завтракал, обильно накладывал в тарелку и для Сарры.
Хмурясь, Кислов вяло пожал протянутую через стол руку.
Но сука не ела. Молча лежала под столом.
— Что, лишнего вчера себе позволил? — участливо поинтересовался Иванов.
— Да, чувствую, что норму превысил. Голова тяжёлая. Гудит. А ты как?
— Трудная судьба вашей нации, — рассуждал Чикин, — очень даже паскудная. Взять даже, к примеру, Гитлера. Хотя, говорят, при нем строили прекраснейшие дороги. Автострады. Рассказывали мне: до сих пор те дороги живут. А у нас что? Каждый год ремонт. Только положат асфальт, опять ломают. Нет, нам до ихней аккуратности — еще пилить и пилить… Чего делаешь, Саррочка? — Он заглядывал под стол. — Не унывай, чума ты окоченелая. Сейчас станем с тобой кровь разгонять.
Чикин шел к динамику, включал его на полную мощность. Потом открывал шифоньер, снимал с крюка толстый ремень с медной пряжкой.
Иванов пожал плечами:
— Сарра, — звал он, — выходи. Чего уж там? Надо творить искупление вашей нации, будем вам делать аминь. Сарра, кому сказал?! Не разжигай меня. — И тяжелел голосом. — Какие тебе еще приглашения?
— Я в норме.
Лез под стол и за шерсть на загривке вытаскивал дрожащую собаку.
— Везёт…
— Какой у вас язык — юдиш, да? Давай, разговаривай, — и не сильно опускал ремень. Потом размахивался, бил крепче. Собака от каждого удара вздрагивала, закрывала лапами морду.
Кислов посмотрел на Иванова долгим взглядом:
«До чего ваша нация мудрая, — удивлялся Чикин. — Голову беречь надо до последнего. Тут весь наш разум».
— Я не помню, как ты ушёл. Представляешь, просыпаюсь в три часа ночи на диване… Никого… Стол не убран. Пошёл к своей под бочок… Ещё успели поругаться. До утра глаз не сомкнул.
— Говори! Говори! Говори!.. Говори!
Иванов ответил, спокойно выдержав взгляд товарища: