ТРЕУГОЛЬНИКОВ (толкает Кисточкина). Довольно! Прекрати!

КИСТОЧКИН (жестко). …Хоть редко, хоть в неделю раз в деревне нашей видеть вас, хотя бы слышать ваши речи, хоть слово молвить…

Оля, прекратив сопротивление, подходит к нему и молча протягивает письмо.

КИСТОЧКИН (обычным тоном). Оленька, я угадал текст этого письма?

ОЛЯ. Вы! Вы… Вы… (Убегает.)

КИСТОЧКИН (читает письмо, разражается дьявольским хохотом). Гениально! Шедевр эпистолярного жанра! Ой, умру! Петька, прочти! (Передает письмо Треуголъникову.) Ты понимаешь, это она сама себе написала от моего имени. Чудеса мастурбации!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (резко встает). Ну, над всеми мы уже посмеялись?

КИСТОЧКИН. Разве это смех? Помнишь, как мы с тобой раньше смеялись?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Да, раньше мы не так смеялись.

КИСТОЧКИН. Садись. Смотри, к нам плетется профессор. Сейчас мы с тобой посмеемся.

Действительно, Аброскин, который до этого молча стоял на авансцене, медленно направляется к ним.

АБРОСКИН. Разрешите, молодые люди, присесть к вашему столику?

КИСТОЧКИН. Мы очень рады, профессор. Разрешите мне представить вам моего старого друга. Так сказать, наперсник юности, мятежный Петр Треугольников.

Аброскин и Треугольников жмут друг другу руки.

КИСТОЧКИН (поднимает бутылку). Разрешите вам налить?

АБРОСКИН (смотрит на часы). Простите, не могу в такое раннее время.

КИСТОЧКИН. В такое позднее время, вы хотите сказать?

АБРОСКИН (показывает ему часы). Ведь вы не будете отрицать, что сейчас лишь 10 часов утра?

КИСТОЧКИН. Уже 10 часов, профессор. Планета кишит, профессор. Что такое время, профессор? Раннее, позднее – вздор. Посмотрите на Петю – у него на руке часы, а на них…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. У нас сейчас 6 часов вечера.

КИСТОЧКИН. Вот видите, профессор, у них сейчас 6 часов вечера, а у нас с вами сколько хотим. Так следует жить… джентльменам.

АБРОСКИН. Уговорили. (Пьет и сразу хмелеет.) Вьется в тесной печурке ого-о-о-нь…

КИСТОЧКИН. Ну вот и отлично… Вот видите, что значит дать волю своему воображению. В самом деле, неужели вам не хочется распустить все вожжи и… Видите, возле «Гастронома» стоят два ханурика? Пойдите к ним и скиньтесь на троих.

АБРОСКИН. Мальчики, я старик и мне позволено… не удивляйтесь… я хочу поговорить с вами по душам. Меня интересуете вы, как говорится, новое поколение… Ей-богу, это мое старческое право… (Треугольникову.) Как, по-вашему, что происходит с людьми?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я бы в другое время с вами поговорил, профессор. Сейчас не хочется. В другое время и в другом месте, если угодно.

АБРОСКИН (поворачивается к Кисточкину). Вы знаете, Женя, я тут невольно наблюдал за вами. Вы – крепкий парень.

КИСТОЧКИН. Верно подмечено.

АБРОСКИН. Вы не то, что ваш товарищ. У вас прекрасное, ха-ха, качество… Как говорится, умение работать с людьми. В сочетании с вашим интеллектом и прочими блестящими данными это умение может творить чудеса.

КИСТОЧКИН. Буря мглою небо кроет… Выпьем еще для уюта?

АБРОСКИН. Нет, подождите. Вы как-то легко нащупываете в человеке его открытые места. Должно быть, вы сильны в оккультных науках?

КИСТОЧКИН. Не усложняйте, профессор. Все это очень элементарно. (Странным образом преображается.) Главное, забронироваться самому и тогда длинными руками, чувствительными, как фотоэлемент, перстами, можно щупать любого человека. А человек, так называемый простой человек, ведь это очень несложная конструкция, бронированному индивидууму он весь открыт, весь со своими нехитрыми страстишками и пороками. (Вздрогнув, возвращается в свое прежнее улыбчивое состояние.) Знаете, Сталин это прекрасно понимал. Еще в двадцатые годы на каком-то собрании выступал комсомольский вожак и с большим революционным пафосом спорил с ним. Сталин подошел к нему в перерыве и спросил: «Вам что надо, товарищ? Вам совнаркомовский паек надо? Сделаем». Гениально, правда? Сталин…

АБРОСКИН (в волнении). Не говорите мне о Сталине…

КИСТОЧКИН. Профессор, профессор… Нужно бережнее относиться к отечественной истории.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (встает и отходит в сторону). Я ничего не понимаю. Мне все ясно, но я не понимаю. Отстал от жизни, что ли? Провинциал, да?

АБРОСКИН (насмешливо). Меня вы тоже щупаете своими чувствительными перстами?

КИСТОЧКИН. Уж и пошутить нельзя. Все это глупости, профессор. Главное – это после бессонной ночи, заполненной философскими размышлениями, выпить дорогого армянского коньяка и распустить вожжи… Помните, у Маяковского: «Я еще могу-с выбросить шпоры в горящей мазурке, выкрутить черный ус…»

АБРОСКИН (совсем хмельной). Спасибо, Женя, вы меня поддержали. Вы душевный человек. Я пойду, меня ждут те двое. Я буду третьим. (Уходит.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (еле сдерживая бешенство, в сторону). Вот он, мой товарищ! Наперсник юности мятежной! Как я все это еще терплю?!

КИСТОЧКИН (смеясь). Прекрасно проводим время, Петька, правда? Давно я так не веселился. (Встает.) Черт возьми, до чего же ничтожен мир!

В это время Светлана встает из-за стола и выходит играть на просцениум. Стоит, обреченно опустив руки.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (резко поворачивается к Кисточкину). Я, наверно, стал дико провинциальным?

КИСТОЧКИН. Немного есть, старик.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А ты, кажется, стал супер? Надмирный житель, а?

КИСТОЧКИН. Об этом мы с тобой поговорим на трезвую голову. (Замечает Светлану.) Вот что, старик, возьми ключ и иди ко мне, отдыхай. А я сейчас поеду по делам. Мне нужно в редакцию. Я ведь стал китом.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Китом?

КИСТОЧКИН (смеется). Да, китом среднего масштаба. Но это, конечно, временно. Скоро перейду на свободный полет.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Станешь орлом?

КИСТОЧКИН. Вот именно.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (кивая на Светлану). Это она?

КИСТОЧКИН. Тише, не спугни.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (торопливо). Как ее зовут? Вот это девушка! Познакомь!

КИСТОЧКИН. Э, брат, нечестно. Я же тебе обещал – найду кадр не хуже. (Он подходит к Светлане, берет ее руку. Она поднимает голову, что-то говорит ему. Он ей отвечает. Они обмениваются короткими односложными фразами. Мы их не слышим.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (ходит вокруг, пытаясь обратить на себя внимание, громко). Ты бы хоть познакомил, Женя!

Светлана и Кисточкин словно и не видят его.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (Светлане). Я Петр Треугольников. В детстве звали Треуголкой. Смешно?

Светлана даже не поворачивает головы, разговаривает с Кисточкиным.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну и девушка вы! Первый класс. Большая редкость.

Светлана разговаривает с Кисточкиным.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Напрасно вы пыжитесь. Я парень с юмором. Вон Женька подтвердит.

На него не обращают внимания.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (в досаде). Давай ключ.

Кисточкин не глядя протягивает ему ключи. Треугольников берет ключи и уходит.

КИСТОЧКИН (Светлане). Значит, договорились?

СВЕТЛАНА (с облегчением). Да, на пятачке возле метро «Маяковская». Ты любишь меня?

КИСТОЧКИН. Конечно.

СВЕТЛАНА. Свистишь?

КИСТОЧКИН (поспешно). Что за глупости?

Светлана смеется и берет его под руку. Они медленно идут по

просцениуму. В углу появляется Суровый в Лиловом. Не замечая его,

Светлана и Кисточкин приближаются.

СУРОВЫЙ. Мене, текел, фарес!

КИСТОЧКИН (вздрагивает и замечает Сурового. С жалким вызовом). Ну, это, знаете ли, тривиальные шуточки. Слышали, слышали…

СУРОВЫЙ. Отвечайте прямо – коммунальные услуги оплачены?

КИСТОЧКИН (нервно). Да! Вот квитанции!

СУРОВЫЙ. Никаких хвостов, никаких задолженностей по основному предмету?

КИСТОЧКИН. Вот зачетка, проверьте.

СУРОВЫЙ (просматривает квитанции и зачетку, возвращает их Кисточкину). Пока все в порядке. (Уходит.)

Кисточкин смотрит ему вслед.

СВЕТЛАНА. Кто это такой?

КИСТОЧКИН. Да так… знакомый.

СВЕТЛАНА. Шутник.

КИСТОЧКИН. Угу. Большой юморист.

Уходят.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена разделена на две части. Слева редакционное помещение, в котором сидят за пишущими машинками, трудятся трое поджарых молодых людей. Косо и очень примитивно здесь поставлена декорация стенки, на которой дверь с надписью «Зав. отделом». Молодые люди, беззвучно хохоча, перемигиваясь и иронически кивая на дверь заведующего, бодро стрекочут на пишущих машинках.

Справа комната Кисточкина, по ней разгуливает мрачный Треугольников В комнате Кисточкина все, что полагается, на месте: модерн. На стене картина: красные длинные человечки на многосуставчатых конечностях. Треугольников смотрит на картину, стоя спиной к залу, окутывается облаком сигаретного дыма.

В просцениуме по-прежнему буфет. Буфетчица за объявлением «Ушла на базу». Разговаривает по телефону. В просцениуме появляется Кисточкин.

БУФЕТЧИЦА (хрипло вопит в трубку). Жуков? Я на тебя найду управу, Жуков! Ты чего это игнорируешь? Моя точка особая, сам знаешь! Смотри, в торг сообщу! (Вешает трубку.) •

КИСТОЧКИН (подходит). Здрасьте, мамаша! Неприятности?

БУФЕТЧИЦА. Ерунда на базе. Палки в колеса. Просишь гвозди, дают мыло. Просишь доски, дают чай. Здрасьте.

КИСТОЧКИН (подмигивает). А как там с моей судьбишкой? Все в порядке? Еду?

ПРОДАВЩИЦА (смеется). Все в ажуре. Уж для тебя, Женька, постаралася. Жди, не заржавеет.

КИСТОЧКИН (потирая руки). Передайте, что я полностью соответствую. (Открывает дверь с надписью «Зав. отделом» и входит в редакционное помещение.) Привет, старики!

СОТРУДНИКИ. Привет!

Привет, старик!

А, шеф, салют!

КИСТОЧКИН. Ребята, надо вмазать дельцам от науки.

АЛИК. Можно начинать?

КИСТОЧКИН (прикидывает). Нет, подожди, Алик. Виталик, лучше ты начни – у тебя положительная часть лучше получается.

ВИТАЛИК. Успехи нашей науки несомненны… Так начать?

КИСТОЧКИН. Валяй, валяй на полстолбца, только поинтеллигентней. Потом поставишь: «но, к сожалению…»

ВИТАЛИК. Не учи ученого. (Принимается за работу.)

КИСТОЧКИН. Алик, а ты начинай критическую часть. Выбирай, выбирай выражения похлеще. Трудитесь, старики, я на минутку выйду. Переговорить надо по телефону с…андром…ови-чем… (Выходит из комнаты, приседает на корточки и наблюдает за подчиненными в замочную скважину.)

Треугольников садится в кресло, рассеянно нажимает клавишу

радиокомбайна. Раздается свистящая надмирная музыка.

Треугольников вздрагивает, неумело регулирует громкость.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Мне что-то не по себе в этой комнате. Влюбился, надо же, в эту несчастную девочку. О, я понимаю, какие инстинкты она вызывает в нем. Опять наши дороги пересеклись, дружок.

СЕРЕЖА. Ребята, а вам не кажется, что наш шеф, блестящий Женя Кисточкин, понемногу приучает нас к какому-то подонству?

АЛИК. Он умеет работать. Я лично, без балды, восхищаюсь им. А ты, Виталик?

ВИТАЛИК. А мне наплевать. Я всегда пишу начало, а это ни к чему не обязывает.

СЕРЕЖА. А я не хочу так работать!

Входит Кисточкин.

АЛИК (Сереже). Дальше?

Сережа, махнув рукой, садится.

КИСТОЧКИН. Сережа, я вижу, ты сидишь без дела. Собери, пожалуйста, материал по конкретной проблематике на данном этапе.

СЕРЕЖА (растерянно). Где я его соберу?

КИСТОЧКИН (жестко). А где хочешь.

СЕРЕЖА. Ладно, соберу. (Начинает собирать.)

АЛИК. Как фамилии дельцов от науки?

КИСТОЧКИН. Иванов, Абрамзон, Карапетьян, Гогишвили, Ахмадуллин.

АЛИК. В какой области свила гнездо эта банда?

КИСТОЧКИН. В теории больших чисел.

АЛИК. В уютной области теории больших чисел свила себе гнездо компания дельцов от науки: Иванова, Абрамзона, Кара-петьяна, Гогишвили, Ахмадуллина, фамилии которых как-то не хочется писать с больших букв.

КИСТОЧКИН. Прекрасно! Готово название фельетона – «Большие числа и маленькие буквы». Ребята, мы гении! Тихие гении, простые советские микрогении.

СЕРЕЖА. Глупо!

КИСТОЧКИН (весело). Пролетело – не заметили. Готовы материалы по конкретной проблематике на текущем этапе?

СЕРЕЖА. Да где же я их возьму?

КИСТОЧКИН (жестко). Ищи!

В редакционное помещение входит мрачный парень в толстом свитере и в кашне. Его появление почему-то смущает сотрудников.

АЛИК (тихо). Женя, приперся этот Буркалло.

КИСТОЧКИН (тихо). Спокойно. Как бы не замечаем. (Громко.) А ну, давай-ка поработаем вместе над текстом.

Алик и Виталик подают ему свои тексты. Втроем они усаживаются за стол и что-то пишут, правят.

СЕРЕЖА. Буркалло, ты к нам?

БУРКАЛЛО. Ничего, подожду. (Усаживается в кресло, закидывает ногу на ногу, смотрит в окно.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (выключает музыку). Все-таки что случилось с Женькой? Кажется, он вообразил, что подчинил себе все человечество. Нет, брат, это не так-то просто.

КИСТОЧКИН (через сцену). Просто, очень просто.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (уверенно). Люди – не дураки.

КИСТОЧКИН. Смело, но не научно! (Продолжает работать похохатывая.)

Треугольников мечется по комнате. В квартире Принцкеров появляется Светлана.

СВЕТЛАНА (громко). Оля! Бабушка! Куда это все подевались?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (открывая дверь). А вас как зовут, а?

СВЕТЛАНА. Света. А вы кто такой?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я Треугольников.

СВЕТЛАНА (со смехом). В детстве звали Треуголкой, да?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Заходите.

СВЕТЛАНА (входит). Как вы сюда попали?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (жестко). Я дружок этого самого… Кисточкина. Он вам нравится?

СВЕТЛАНА. Вы заметили?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А я вам нравлюсь?

СВЕТЛАНА (хохочет). Ну и будка! Вы что, битник?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Какой я битник. Я горный мастер.

СВЕТЛАНА (хохочет еще пуще). Ой, горный мастер! Умру! (С разбега валится на тахту.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (улыбаясь, смотрит на ее ноги). Однако вы очень смело сейчас кинулись.

СВЕТЛАНА (с тахты). Я вижу, вы разбираетесь кое в чем.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я, кажется, влюблен в вас.

СВЕТЛАНА (встает). Ну, пока!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (тоскливо). Не уходите, а?

СВЕТЛАНА. Пока, горный мастер.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (отчаянно). Я вас люблю!

СВЕТЛАНА (сухо). Перебьетесь, дружище. (Уходит.)

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Бездарно, старик! Я вижу, ты совсем потерял квалификацию. (Сотрудникам.) Хорошо поработали, ребята. Теперь найдите какого-нибудь лопуха, лучше всего доцента, для подписи. (Идет к Буркалло, обнимает его.) Здорово, старик!

БУРКАЛЛО. Какого черта? Еще обнимаешься?

КИСТОЧКИН. Чудак! Обижен, что ли?

БУРКАЛЛО. Состряпали заметку, ничего себе. Сколько ты мне в дружбе распинался, и картина моя у тебя висит…

КИСТОЧКИН. Я не кривил душой. Ты – гениальный художник.

БУРКАЛЛО. Какого же хрена ты пишешь?

КИСТОЧКИН. Ты неисправимый чудак. Не все ли тебе равно – похвалил я тебя или поругал? Главное – реклама. Многие великие так начинали.

БУРКАЛЛО (простодушно). Правда?

КИСТОЧКИН. И потом, посвященные поняли все.

БУРКАЛЛО. А непосвященные?

КИСТОЧКИН. У них еще нос не дорос соваться в такие дела. Тебя будут любить все, для кого ты пишешь…

БУРКАЛЛО. Я для всех пишу.

КИСТОЧКИН. Вечный спор. Без поллитры тут не разберешься.

БУРКАЛЛО (оживляясь). Вот это правильно.

КИСТОЧКИН. Давай завтра, дружище. Идет?

БУРКАЛЛО. Почему не сегодня?

КИСТОЧКИН. Сегодня у меня… (Что-то шепчет на ухо Буркалло, тот трясется в немом смехе, он, видно, очень любит Кисточкина.) Кстати, старик, твоя студия сегодня вечером свободна? (Громко.) Понимаешь, мне надо продиктовать стенографистке статью. Дай ключ!

БУРКАЛЛО (смеется). Хорошая, наверно, будет статья. (Вынимает ключ и передает его Кисточкину.) До завтра. Эй, пираты пера, пока! (Уходит.)

КИСТОЧКИН (выходит на просцениум, Треугольникову). Понял, как надо работать с людьми?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Это нереальный мир.

КИСТОЧКИН. Реальный. Реальный.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. И редакции такой не существует. Ты ее выдумал.

КИСТОЧКИН. Сам ты все выдумываешь, пентюх.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Во всяком случае, от меня-то ты получишь, от имени моих друзей и от имени нашей прошлой дружбы, а Светлану я у тебя отберу.

КИСТОЧКИН. Бодливой корове бог рог не дает. (Возвращается в редакцию.)

СЕРЕЖА (встает). Это свинство!

КИСТОЧКИН. Готовы материалы по конкретной проблематике?

СЕРЕЖА. Готовы, вот они! (Бухает на стол одну пухлую папку за другой.) Свинство! Свинство! Свинство!

КИСТОЧКИН. Прекрасно. Вот что, Сережа, я тебе скажу. Слушай внимательно. Каждый может быть индивидуалистом – я не тебя имею в виду, а вообще – но существует мораль. Мораль – опора любого общества, нашего тем более. Преступив законы морали, ты становишься изгоем. Ты скажешь, что мораль – растяжимое понятие, я знаю, что ты скажешь, я знаю весь ваш выпуск, но я тебе на это отвечу – мораль незыблема! Понял?

БУФЕТЧИЦА (по телефону). Парамошкин? Здорово, Парамошкин! Это я. Ты к Жукову присмотрись, Парамошкин. Чего-о? Смотри, Парамошкин, сигнализировать буду. Покедова!

СЕРЕЖА (Кисточкину, растерянно). Я не понимаю, о чем вы говорите. При чем тут мораль? Кажется, я не давал…

КИСТОЧКИН. Сережа, я не собираюсь переводить разговор на официальные рельсы, и напрасно ты переходишь на «вы». К черту субординацию, я хочу напомнить тебе о морали, вот и все. Я ведь говорю не о тебе, а вообще. Когда ты отбрасываешь моральные устои, топчешь их грязными ногами, общество, которое исповедует эту мораль, вряд ли тебе это простит. (Разглагольствуя, он ходит по комнате.) В первый раз оно может по-дружески сказать тебе (подходит к Сереже, кладет ему руку на плечо): брось студенческие замашки и становись под знамя морали. Ты меня понял?

СЕРЕЖА (хмуро). Допустим, понял. Дошло.

КИСТОЧКИН. Ну, вот и прекрасно. А теперь, вот у меня есть два рубля. У кого больше? АЛИК. Рубль пятьдесят.

ВИТАЛИК. Восемьдесят копеек.

СЕРЕЖА (после секунды молчания). Рубль.

КИСТОЧКИН. Итого – пять тридцать. Передаем все Сереже, и Сережа, наш верный товарищ, идет…

АЛИК, ВИТАЛИК, КИСТОЧКИН (вместе)…Молча, спокойно, без разговоров, во славу и во имя за коньяком и лимоном.

Сережа берет деньги и, подчиняясь правилам игры, молча, спокойно, без разговоров выходит на просцениум к буфету.

КИСТОЧКИН (легко проносясь по помещению). Чудак этот наш Сережа, правда, ребята?

АЛИК. Законченный чудак.

ВИТАЛИК. Тот весь выпуск с придурью.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (выскакивает на просцениум). Приварит тебе когда-нибудь этот Сережа! (Возвращается в комнату.)

КИСТОЧКИН (с неожиданной злобой). Думаешь? Посмотрим!

СЕРЕЖА (Буфетчице). Бутылку коньяку и лимон.

БУФЕТЧИЦА. Вы родились под созвездием Веги?

СЕРЕЖА. При чем здесь звезды? Дайте то, что прошу.

БУФЕТЧИЦА. Мерзавец! Хулиган! С огнем играешь! Вот получай и больше никогда не рождайся под созвездием Веги!

Ошеломленный Сережа покачивается с бутылкой и с лимоном в руках. В редакции в этот момент Кисточкин и двое сотрудников, пересмеиваясь, следят за ним как бы через стенку. Треугольников выходит на просцениум и кладет руку на плечо Сереже.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Держись, Сережа! Рождайся, где хочешь.

СЕРЕЖА (придя в себя, резко входит в редакцию, кладет покупки на стол). Вот ваш коньяк! Вот лимон! А четвертым пригласите серого волка! (Уходит, хлопнув дверью.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Браво, Сергей! (Очень повеселев, разваливается на тахте, берет гитару, напевает что-то из Окуджавы.) Эта женщина, увижу и немею…

КИСТОЧКИН (нервничая). Сергей поставил себя вне морали. Запишем! Вне общества! Все запишем!

АЛИК. Вне этой бутылки, наконец!

ВИТАЛИК. Нам больше останется. (Разливает.)

КИСТОЧКИН (продолжает нервничать все больше и больше, хватает телефон, звонит). Андр Орвич? Свои! Не узнаете? Надо уже узнавать! Нет, в Канны я уже не еду. Да, такое было мнение. Да что в этих вонючих Каннах делать журналисту такого класса, как я? Да, есть мнение. Срочно переоформляйте на Бразилию. Страна XXI века. Там нужно мое перо! Пока! (Кричит Треуголъникову почти истерически.) Понял? Куда хочу, туда еду!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Попутный винт в корму!

Свет гаснет на всей сцене, лишь слабо освещен буфет, где Буфетчица продолжает телефонную свару.

БУФЕТЧИЦА. Тюриков? Здорово! Как у тебя? Хе-хе-хе. У меня-то? Ни шатко, ни валко. Не ценят меня здесь, хе-хе-хе-хе… Нет творческого удовлетворения, Тюриков! Ты на Ишакова выйти можешь? Действуй тады, Тюриков, запомню.

Теперь и буфет погружается в темноту и высвечивается столовая Принцкеров, где Бабушка и Мама смотрят телевизор.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Входит Кисточкин, берет стул и усаживается позади женщин. Появляется Оля, она бредет в сумраке и наталкивается на Кисточкина, в ужасе отскакивает, но он берет ее за руку.

ОЛЯ. Пустите! (Вырывает у него свою руку и отходит в сторону.)

МАМА

БАБУШКА

КИСТОЧКИН (смиренно). Да, после трудового дня я вновь в лоне вашей дружелюбной семьи.

БАБУШКА. Товарищ Кисточкин! Я хочу…

МАМА. Мама, не травмируйте молодого человека. Я сама… Я тактично. Женечка, вы, должно быть, есть хотите?

КИСТОЧКИН. Дико!

МАМА ПРИНЦКЕР. Сейчас я соберу на стол. (Уходит.)

Бабушка, Оля и Кисточкин садятся к столу. Кисточкин начинает странный диалог с Олей. Он обращает к Бабушке, пользуясь ее глухотой, слова, адресованные Оле.

КИСТОЧКИН (Бабушке). Ты не должна огорчаться, твое письмо тронуло меня. Ты, наверно, и стихи пишешь?

БАБУШКА (Оле). Что он говорит?

ОЛЯ. Любимая тема – летающие тарелочки. (Кисточкину.) Почему вы вздрогнули?

КИСТОЧКИН (Бабушке). Пустяки.

БАБУШКА. Что-нибудь новенькое?

ОЛЯ (Бабушке). Нет, ничего особенного. (Кисточкину.) Не воображайте, что я в вас влюблена. Ишь ты, что вообразил! Я просто… Это просто был эксперимент.

КИСТОЧКИН (Бабушке). А для меня это, как возвращение юности. Нам нужно с тобой поговорить серьезно. Но не сегодня.

БАБУШКА. Что?

ОЛЯ (резко). Вы хотите пригласить меня в кафе?

КИСТОЧКИН (Бабушке). Что ты, я еще не так низко пал!

БАБУШКА. Господи боже мой, говорите немного погромче, Женя! У вас такой вид, будто вы в любви мне объясняетесь.

Оля вскакивает, сжимает ладонями горящее лицо.

МАМА ПРИНЦКЕР (входя). К столу! Все поедим. Марк сейчас подойдет.

ПРИНЦКЕР (обвешанный покупками, входит в свою квартиру, вертится вокруг стола, как ни в чем не бывало, целует Олю, жену, целует руку Бабушке, пожимает руку Кисточкину). Прекрасный вечер! Немного ветрено, но прекрасно. Я все купил, сегодня читали приказ, мне благодарность в приказе, опять звонили из треста, со мной считаются.

Входит Аброскин.

АБРОСКИН. Добрый вечер. Вы не видели Светлану?

МАМА ПРИНЦКЕР. Ее весь день не было дома.

КИСТОЧКИН. Я ее видел утром. Она ушла в институт.

АБРОСКИН (Кисточкину). Вам нравится Светлана?

КИСТОЧКИН (весело). При свидетелях? Очень нравится. Умная девушка. Не по годам умна.

ПРИНЦКЕР. Профессор, к столу!

Аброскин садится к столу, не спуская глаз с Кисточкина. Кисточкин, нежно ему улыбаясь, встает из-за стола и открывает дверь в свою комнату, где по-прежнему сидит с гитарой Треугольников.

КИСТОЧКИН (весело врываясь). Петька! Бон суар! Меланхолим? Бабы нет? Это мы сейчас наладим! (Валится на тахту и срывает трубку телефона.)

Войдя в комнату, он не закрыл дверь, и сейчас из-за стола Принцкеров в его комнату напряженно глядит Аброскин.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. У меня весь день такое ощущенье, как будто я здесь под стеклянным колпаком и кто-то наблюдает.

КИСТОЧКИН (вешает трубку). Занято. Не умничай, Петр! Нужна баба, так сразу и скажи. За мной ведь должок еще с тех пор. Помнишь рижаночку?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (сжимает кулаки, тихо). Помню, сволочь… (Бегает взад и вперед по комнате.) Слушай, Женька, мы собирались поговорить с тобой о серьезных вопросах…

КИСТОЧКИН. Давай лучше о бабах поболтаем. Кстати, ты на Севере наконец научился с ними работать? (Включает музыку, пританцовывает.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Мне кажется, что ты перебираешь со своей надмирной ролью? Нет?

КИСТОЧКИН (танцует). Какая там роль? Я просто вышел за проволоку. Все это общество – загон для животных. Все эти кодексы, нравы…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Есть все-таки извечные ценности – любовь, честь, милосердие…

КИСТОЧКИН (танцует). Вот это как раз главная зараза. Извечные ценности. Какой вздор, какие условности! Цепляться за эти жалкие фетиши, дрочить на извечные ценности в те дни, когда повсеместно (орет) повсеместно!!! установлена призрачность нашего мира. (Престраннейшая веселость, игривость, носится no комнате, делая похабные жесты.) Неопознанные летающие предметы… Ты что молчишь?…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Внимательно слушаю.

Во время этого разговора вошел Аброскин, но не был замечен. Он стоит в дверях и слушает.

КИСТОЧКИН (смеется в лицо Треугольникову). Думаешь, проговорюсь?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (выключает радиолу). Куда ты собираешься?

КИСТОЧКИН (завязывая галстук). На пистон.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. К Светлане?

КИСТОЧКИН. Ага Правда, ничего девка? Очень долго ломалась.