— Не бойтесь! — крикнул Котенок, проезжая мимо крепости. — Они без разрешения брата не проедут. Можете спать и дальше… Пока кочевые вас не порежут. Они знаете как любят дозорных да сторожей резать?

Котенок придержал коня, явно намереваясь подробнее рассказать воинам наместника, что и как именно делают кочевники со сторожами и дозорными, но Барс молча хлестнул его плеткой по голенищу сапога.

Котенок засмеялся в ответ.

— Куда сейчас? — спросил он, когда невысокие стены крепости скрылись с глаз.

— В Семихатки, — ответил Барс. — Мать, наверное, уже вся извелась, где ее Котенок, жив ли, не промочил ли ноги…

— Обо мне-то она как раз и не печалится, знает, что меня так просто не убьешь, а вот ты… Когда нам сказали, что ты в Кустах раненый и полумертвый лежишь, вот тут она заголосила и меня чуть не коромыслом погнала за тобой. Я только приехал, только-только с Жука слез, а тут — мальчишка из той деревни прибежал. Так мама у меня ковшик с отваром прямо из рук выхватила. А потом не отходила от тебя, пока ты глаза не открыл…

Барс ничего не сказал, кивнул молча и пришпорил коня.

Он тогда очнулся дома, раны были заботливо перевязаны, деревенский травник наварил ему снадобья и приготовил лечебные повязки. Мать и сестры хлопотали рядом, а брат хоть и скрывал старательно свою тревогу, но таскал постоянно Барсу то дичь понежнее, то рыбу свежую из озера.

Немного окрепнув, Барс попытался разыскать старейшин, голосовавших на совете за битву, но никого не нашел. Кто-то, как Дарень из Моховки, скрылся в пещерах или лесу, а кто-то, такой же невезучий, как Старый Укор, попал в руки инквизитора, Черного Чудовища.

И погибли.

Странно, подумал тогда Барс, что инквизитор взялся именно за тех старейшин, к кому и у самого Барса накопилось очень много вопросов. Но если Черное Чудовище и узнало что-то важное от старейшин, то Барсу ничего не сообщило.

Нужно было выследить Дареня, можно было даже облаву устроить — два десятка дружинников вместе с Котенком вернулись от кентавров; но тут прилетела птица от Гнедого. И пришлось, все бросив, ехать в дикие земли. Потом идти к реке и дальше, к летним Стойбищам, чтобы своими глазами увидеть то, о чем рассказывали кентавры.

В общем, ничего хорошего Последнюю Долину не ожидало. Совсем. Даже если бы все ополчение не полегло у Брода, то и тогда нужно было бы устраивать нечто совсем уж безумное, чтобы упредить кочевых, отбить у них охоту нападать.

Был способ — Барс с Гнедым все обдумали, прикинули, потом рассказали вождям кланов. Те, поразмыслив, согласились, что все может получиться. И даже были готовы по старой памяти и ради трех четвертей возможной добычи принять участие. Оставался совсем пустяк — к Третьей Сестре, не позднее, собрать тысячи три конных воинов. Пусть даже легких… даже лучше легких.

Найти в Долине стольких конников было невозможно и до резни. Выходило, что требовалось всего лишь нанять войско. Найти для этого денег и придумать способ выгнать наемников из Долины после того, как нужда в них отпадет. То есть нужно было договариваться с наместником. У того могли быть деньги. А еще он мог властью императора приказать наемникам выполнить условия договора.

Барсу донесли, что наместник приказал раскопать все древние захоронения, обшарить все руины. Было объявлено всем жителям Последней Долины, что его милость требует принести все древности и магические предметы в замок. Люди поначалу особо не спешили, но потом надавил инквизитор, который ничего не предлагал взамен, а просто убивал слишком уж бережливых и непослушных. Кто-то из поселян понес опасные предметы в замок, кто-то стал прятать.

Оставалось убедить наместника. Его выманили, похитили, специально для него выпотрошили пленного кочевника — и все это только для того, чтобы услышать отказ.

Проклятый чистоплюй! С той ночи, когда Барс все рассказал наместнику, прошло уже несколько дней, но Барс никак не мог успокоиться и смириться с тем, что все может рухнуть из-за ерунды. Из-за чьего-то нежелания марать руки.

Да остались бы его руки чистыми, всю грязную работу Барс и так брал на себя — и временный договор с кочевыми, и его предательское нарушение. Подлость? Да — подлость! Но она может спасти тысячи жизней. Тысячи!

А ведь поначалу показалось, что наместник все понял правильно. Все понял и принял.

Мальчишка и в самом деле очень серьезно относился к тому бреду, что наместник должен защищать и опекать. Если бы все остальные наместники империи были такими чистыми и благородными… Пусть все были бы чистыми и благородными паладинами, а к ним в Последнюю Долину попал бы мерзавец, способный врать, обманывать, подличать… Так нет же, все вышло наоборот.

Выслушав, что именно ответил кочевник на вопросы Барса, наместник побледнел — даже в полумраке возле костров было заметно, как ярче проступили веснушки на щеках и носу Гартана, как пот выступил бисеринками на верхней губе и на висках…

Он не испугался — мальчишка и в самом деле умеет подавлять свой страх, — он ужаснулся, осознав, что, как бы ни старался, ни бился, ни строил планы, от него уже почти ничего не зависит.

Ровным счетом ничего.

Кочевники готовились давно. Уже три года от племени к племени, от стойбища к стойбищу носились посланцы, перевозились дары и переходили заложники. Готовились запасы провизии, стрел, веревок — а как же без веревок, ведь в Долине столько живого товара для торговли и обмена! То, что Долина осталась без защиты именно сейчас, перед самым нападением, не значило ровным счетом ничего. Кочевые снесли бы и ополчение, втоптали бы его в грязь только своим числом.

Тридцать тысяч конных воинов. Тридцать тысяч — и три тысячи ополченцев. Это два месяца назад — три тысячи. А сейчас… Барс, Котенок и два десятка молодых дружинников. Настолько молодых, что легко бросятся на кочевых, легко умрут… Но не остановят, нет, не остановят…

И чистоплюй-наместник со своими двумя сотнями ляжет смятой травой под копыта дикой конницы, и инквизитор со своими убийцами, даже если не выйдет на бой вместе со всеми, тоже умрет, куда бы ни спрятался.

В Последней Долине все решится дней за пять. Орды вломятся сюда, проглотят тех, кто попытается сопротивляться, а потом растекутся от деревни к деревне, от восточных скал до западных развалин…

Тех, кому повезет, кочевые просто убьют. Остальных — уведут. Кочевник, в ужасе перед страшной смертью, торопливо рассказывал, что шаманы увидели знамение об исполнении древних предсказаний — в общем, нес всякую чушь. Но было видно, что в эту чушь он искренне верит, и все кочевые верят и готовятся уже три года к будущей зиме, которая может стать последней зимой этого мира…

Шаманы уже подготавливают большую жертву. Три года они не убивают пленников, собирают их, охраняют до предначертанного дня, чтобы потом убить всех, выпустить реки крови, вырвать тысячи сердец, чтобы остановить гибель мира…

Когда кочевник стал рассказывать это по третьему разу, Барс исполнил свое обещание — вспорол брюхо пленному и оставил умирать у столба. Он не мог его отпустить быстро и безболезненно — кентавры не простили бы это даже Барсу, — и в то же время кочевник должен был осознать, увидеть, что Барс не солгал, что дал ему уйти в другую, счастливую жизнь…

И умер кочевник с улыбкой на окровавленных губах.

Барс, не дожидаясь его смерти, отвел наместника в сторону, чтобы никто не мог услышать их разговора.

Правильнее было подождать до утра — ночью нельзя делиться секретами, ночью кто угодно может подкрасться и подслушать, — но не было времени. И нужно было все объяснить мальчишке, пока еще тот не пришел в себя после услышанного. Пока еще ужас предстоящего мог заставить его принять план Барса.

Но не получилось.

Гартан, дослушав торопливый рассказ Барса, медленно покачал головой. Медленно, словно в забытьи, качнул ею из стороны в сторону, глядя в темноту невидящими, остекленевшими глазами.

— Нет, — сказал наместник. — Нет, никогда.

Он попятился от Барса, будто тот держал в руках оружие и собирался вонзить клинок в сердце Гартана из Ключей. Но споткнулся и упал, неловко дернув связанными спереди руками.

— Нет, нет, нет… — шептал наместник, когда его подняли и поставили на ноги. — Ты не можешь… если ты попытаешься, я тебя уничтожу… Я убью тебя, Барс из Последней Долины.

И столько ужаса, столько твердости и непреклонности было в голосе мальчишки, что Барс даже не попытался уговаривать или объяснять. Гартан все понял, это было ясно; именно то, что он все понял, и сделало его невосприимчивым к уговорам и доводам рассудка.

Барс махнул рукой, позвал Котенка и приказал развязать руки чистоплюю, отдать ему коня и дать воды на дорогу. Но и это сделать наместник не позволил.

Как только ему развязали руки, он оттолкнул тех, кто поддерживал его с боков, и упал на колени, закрыв лицо руками. А когда привели коня, нагруженного бурдюками с водой, Гартан встал и крикнул срывающимся голосом, глядя в лицо Барса:

— Я ничего у тебя не возьму! Ты взял меня в плен, перехитрил… Мне не нужны от тебя подачки. Я проиграл — забери моего коня! Гром достался тебе по праву сильного. И еще…

Гартан рванул на себе куртку, обрывая крючки, стянул ее с себя и бросил под ноги Барсу.

— И это — тоже твое! Забирай! Или отдай своим хвостатым приятелям… — Гартан оглянулся, задрал голову, пытаясь по звездам понять, в какой стороне Последняя Долина, потом повернулся и пошел, нетвердо ступая.

Барс окликнул его, просил не делать глупости, но Гартан шел и шел, не останавливаясь, а Барс ехал за ним верхом и вел за собой коня наместника. И рядом с ним ехали Котенок с дружинниками. И десятка три кентавров рысили рядом, споря, когда упадет двуногий, утром или поближе к полудню следующего дня.

Когда один из них, белый с черными бабками и с длинной гривой, предположил, что человек доберется до крепости, остальные долго смеялись, но постепенно смех прекратился. Гартан шел без остановки, без воды, даже не пытаясь прикрыть голову от солнца.

Рубаха на нем порвалась после нескольких падений, лицо покрылось волдырями, губы запеклись — он должен был упасть и умереть. Не упал и не умер. Не упал ни к утру, ни к вечеру следующего дня, ни к полудню еще одного — шел и шел, шел и шел…

Кентавры молчали. И люди молчали. Только уставшие кони недовольно фыркали. Приходилось останавливаться и поить их. Кентавры пили на ходу, на ходу ели — кентавры вообще много едят, им приходится наполнять лошадиные туловища через человеческий рот, а это не просто. Совсем не просто.

Котенок обмотал голову смоченной тряпкой, Барс ехал с непокрытой головой, для него стало делом чести хоть так не уступить изнеженному мальчишке в этом странном соревновании.

Когда Гартан упал, люди бросились к нему с облегчением, получили возможность спасти этого упрямца без его ведома, не преодолевая сопротивления. Никто даже не усомнился, что, останься у Гартана хоть капля силы, он бы не принял помощи, не сделал бы ни одного глотка.

Его посадили в седло Грома, привязали и сопроводили галопом почти до самой крепости, и, только убедившись, что Гартана заметили и бросились навстречу, дружинники и кентавры отъехали в степь.

Когда один из дружинников, Молчок, сказал что-то насмешливое в адрес наместника, Котенок молча одним ударом кулака выбил его из седла, и никто — ни люди, ни кентавры — не возмутились по этому поводу. Даже Молчок, поймав своего коня и сев в седло, пробормотал что-то вроде «извини».

Наместник был чистоплюем и дураком, но дураком и чистоплюем упрямым и сильным. А за это в диких землях уважали.

— Смотри, Барс!

Барс вскинулся, оглянулся вокруг — он задумался и перестал следить за дорогой.

Котенок указывал пальцем вперед, в сторону Плетней, небольшой, даже по меркам Последней Долины, деревеньки. Пять домов на берегу Пустого болота.

Жители Плетней, болотники, добывали в Пустом болоте почай-траву и зеленую глину, обменивали их на еду и одежду, охотились на уток и слыли среди соседей тугодумами и жмотами.

Над Плетнями поднимался столб дыма. И это не был дымовой сигнал — что-то горело.

Барс пустил коня рысью, потом перешел в галоп, дружинники растянулись в линию справа и слева от него.

Это было неправильно, так можно было напороться на засаду… даже не на засаду, а просто на расторопных стрелков, которые, услышав топот копыт, просто развернулись бы на звук и выстрелили. Шагов с пятидесяти по всаднику, несущемуся по прямой, промахнуться очень трудно. Два десятка… даже десяток лучников успели бы проредить отряд вдвое, пусть поразив не всадников, а лошадей, — но человек, упавший на землю на таком аллюре, мало чем отличается от раненого или ушибленного. Пятьдесят шагов, десяток лучников, по три стрелы…

Но Барсу повезло — инквизиторы не ждали нападения. За месяц странствий по Долине незваные гости уже привыкли, что селяне не сопротивляются. Они способны только убежать, но в последнее время они даже бежать не пытаются — ждут, когда люди Черного Чудовища обыщут дома и уведут на казнь тех, кого выберут.

Брат Фурриас все время напоминал об осторожности, говорил, что даже заяц, загнанный в угол, начинает отчаянно отбиваться, но каждодневная рутина, изо дня в день повторяющиеся действия — приехать в деревню, окружить, войти, обыскать, взять виноватых и наказать — все это неизбежно делало свое дело.

Воины и монахи не становились ленивыми, они становились небрежными. Особенно когда, как в этот день, сам брат Фурриас лишь мельком глянул на хижины и проехал мимо, к деревне за холмом, оставив троих монахов и десяток воинов собирать запретные вещи в безопасной деревне.

В одном брат Фурриас был прав — черной магии в Плетнях не было. Там были только жители, но это были болотники, не способные добровольно отдать из нажитого даже нитки.

По причине своего жмотства никто из мужчин болотников в ополчение не пошел. Поэтому, когда монахи в сопровождении воинов прошли по деревне, выкрикивая всех на сход, кроме стариков, детей и женщин, на поляну между домами пришли и восемь мужиков с топорами и рогатинами.

Монаху бы сообразить, что лучше уехать, предупредить брата-инквизитора, но он решил, что справится; да и мужики выглядели медлительными тугодумами, не особо опасными для опытных воинов… Может, так оно и было на самом деле, если бы монах, объявив приказ брата-инквизитора, не увидел на груди одной из женщин медальон со знаками Дракона. Он, не задумываясь, шагнул вперед, протянул руку и попытался опасный медальон сорвать.

И остался без руки.

Остальные инквизиторы даже не заметили, как младший болотник взмахнул топором, а монах сразу и не понял, что случилось. Его руку ошпарило будто кипятком, земля под ногами качнулась, небо, деревья, дома, люди — все вдруг завертелось вокруг. А кисть, кисть его правой руки лежала в грязи, не просыхавшей в деревне даже во время бесконечного зноя.

Осознав невосполнимую потерю, монах закричал, арбалетчик, не раздумывая, всадил болт в грудь младшего болотника, тот захрипел и упал навзничь. А вслед за ним, без звука, рухнул и арбалетчик с разрубленной головой — местные с детства учились метать топоры.

Закричали женщины болотников, но не побежали прочь, а бросились на пришельцев, выхватывая ножи и тесаки для рубки овощей. В Плетнях все были готовы отстаивать свое барахлишко.

Пока инквизиторы поняли, что опасность грозит отовсюду, еще трое воинов упало на землю — один убитый и двое раненых. И вот тут инквизиторы начали драться по-настоящему. Все-таки опыт в таких делах значит куда больше силы.

Дети болотников бросались под ноги инквизиторам, один раз у них даже получилось опрокинуть воина, и его добили женщины. После этого дети перестали быть детьми. Для инквизиторов все вокруг стали врагами — врагами покрупнее и помельче, но одинаково опасными.

Десятилетний мальчик зубами впился в ногу латника, под коленом, тот, не глядя, махнул мечом, а следующим ударом раскроил череп матери мальчишки, потом получил от его отца удар топором в предплечье, но устоял, увернулся от нового удара и проткнул мужику живот.

Те из болотников, кто уцелел, бросались порознь, не пытаясь ни поддержать друг друга, ни прикрыть, а опытные люди инквизитора стали плечом к плечу, так что шансов у болотников не осталось, даже призрачных.

Монах выкрикнул команду — и воины двинулись вперед, отражая и нанося удары. Схватка могла продолжаться, самое большее, еще несколько мгновений — как бы яростно ни бросались жители Плетней, но простые селяне не могли долго выстоять перед строем опытных воинов. Не могли…

Раздался женский вопль. И все разом замерли, словно их поразило громом. Женщина кричала протяжно и отчаянно, ее голос перекрыл все выкрики сражающихся и стоны умирающих. Это был крик нестерпимой боли, какую сталью причинить невозможно.

Люди оглянулись на вопль — женщина, не переставая кричать, медленно опускалась на колени. Ее лицо было залито чем-то зеленым. Полупрозрачные зеленые капли сползали по шее и рукам, оставляя за собой багровые полосы.

Женщина запрокинула голову, упала на спину. Она уже не кричала, зеленая вязкая жижа пузырилась на ее губах, тело дрожало, его била крупная дрожь. А сзади, со стороны Пустого болота, хлюпая и раскачиваясь из стороны в сторону, к умирающей медленно приближалась зеленоватая туша, похожая на улитку без ракушки, — громадная, в половину человеческого роста высотой. И на земле за ней оставался блестящий, липкий на вид, след.

— Слизень, — прохрипел болотник, забрызганный кровью. — Откуда, мать его так?

Несчастная еще билась в агонии, когда слизень медленно стал пожирать ее тело, издавая утробные звуки.

— Калина! — закричал молодой парень с рогатиной в руках и бросился к слизню. — Калина…

Лезвие вошло чудовищу в бок, рассекло вздрагивающую плоть. На землю, на откинутую руку женщины потекла слизь, болотник рванул рогатину в сторону, раздирая слизня, но тот, казалось, ничего не почувствовал и не замечал ничего, кроме тела, которое пожирал.

Щелкнула тетива арбалета, болт ударил в слизня, вошел по самое оперение и завяз в полупрозрачном теле. Монах отдал новую команду, и еще два уцелевших арбалетчика выпустили болты в чудовище.

Не переставая звать жену, молодой болотник кромсал тушу, клочья летели в стороны, но слизень все еще жил. К нему бросились остальные жители.

Слизня окружили. Вздымались топоры и рогатины, что-то кричали женщины, визжали дети, монах приказал зарядить арбалеты и не лезть в кашу. Монаху уже приходилось встречаться с ядовитыми слизнями: он видел, как почти пять десятков кольчужных воинов сражались с десятком слизней, и помнил, что пережили эту схватку всего девять человек, те, кому повезло — яд либо не попал на них, либо они успели сбросить с себя доспехи, пока ядовитые зеленые капли разъедали металл.

Слизни не живут в одиночку, они образуют семьи и семьями же охотятся. Не меньше пары, не более… Болтали о семьях в сотню слизней.

Инквизиторы подобрали четверых раненых и оттащили их к своей повозке, стоявшей у крайнего дома. Правильнее всего было бы уходить, пока не появились другие слизни. Но брат Фурриас неоднократно говорил, что инквизиторы — не убийцы, а защитники. И наказывал тех, кто уклонялся от боя.

Осторожно положив раненых на повозку, инквизиторы вернулись к месту сражения. И, как оказалось, вовремя. Болотники, все еще убивавшие слизня, не заметили, что от болота к ним приблизились еще две лоснящиеся туши.

Монах приказал протрубить в рог, но болотники не обратили на хриплые звуки никакого внимания. Слизень выплевывал яд на десяток шагов, это знали все в отряде инквизиторов и прекрасно понимали, что еще немного — и яд обрушится на жителей Плетней.

— Огонь… — сказал монах, озираясь. — Огонь!

Один из арбалетчиков подбежал к ближайшему дому, несколько раз торопливо ударил кресалом над пучком пересохшей соломы, который выдернул из крыши. Пучок загорелся, арбалетчик быстро раздул пламя и сунул его под крышу. Огня нужно было много, а времени разводить костер — не было. Соломенная крыша вспыхнула, высокое пламя, обрамленное черным дымом, взметнулось над домом.

Инквизиторы бросились к нему, хватая палки, выдергивая солому из крыш соседних домов и наскоро скручивая из соломы подобие факелов.

— Быстрее! — крикнул монах-командир.

Слизни подползали все ближе.

— Прикрывайтесь плащами! — приказал монах, сорвал плащ с себя, намотал его край на левую руку и бросился к слизню, держа факел в правой руке. Раз или два он выглянул из-за плаща, рискуя получить ядовитый плевок прямо в лицо.

Слизень плюнул, когда противнику до него оставалось пять шагов. Монах почувствовал удар по ткани плаща, прыгнул вперед и ткнул факелом в блестящий на солнце бок слизня.

Раздался звук, похожий на хлопок, факел зашипел, но не погас; монах ударил горящей соломой снова, слизень, кажется, завизжал — из-за криков монах не разобрал. Солома прогорела, нужно было отходить.

На плаще появилась дыра, края которой быстро чернели и отпадали, рассыпаясь в пыль. Монах побежал, отшвырнув плащ в сторону. Мимо него пролетели два горящих болта; латник, прикрываясь сорванной с дома дверью, медленно шел вперед, размахивая граблями с намотанной на них горящей соломой…

Наконец слизней заметили и болотники.

Снова закричали женщины, но на этот раз от ужаса. Болотники попятились прочь, увидели горящий дом и воинов, с огнем атакующих слизней. Объяснять ничего не пришлось: женщины и дети бросились делать факелы, а мужики стали рвать из плетней колья.

— Десяток слизней, — прохрипел старший болотник, ударив монаха рукой по плечу. — Десяток!

— Они тут у вас… — монах перевел дыхание. — Их тут у вас много?

— Какого… Болото потому и называется Пустое, что нету ничего…

Горящие стрелы пригвоздили одного из слизней к земле — полупрозрачное тело извивалось, но с места не двинулось.

— Мой дед говорил, что при его деде вывели последнего… — Болотник вытер с лица кровь, сплюнул. — Откуда они взялись…

— У меня всего три арбалетчика, — сказал монах. — Пока арбалеты взведут… Не остановим мы слизней…

— Не догонят… — отмахнулся Болотник. — Не…

Один из болотников, что лежали на земле после схватки, вдруг приподнялся, что-то крикнул, наверное, звал на помощь, но никто ничего сделать не успел — туша слизня навалилась на раненого сверху.

— Меньшак… — протянул болотник, оглянулся и бросился вперед как раз вовремя, чтобы перехватить молодую женщину. — Не поможешь, дура, стой… Стой, я тебе говорю!

Болотник ударил молодку и отшвырнул ее к селянам:

— Не отпускать дуру!

— Слизни! — закричал кто-то сзади.

Монах вначале хотел оборвать кричавшего, но, оглянувшись на крик, понял, что все еще хуже, чем ему казалось. Слизни каким-то образом окружили людей. Безмозглые твари сообразили, как можно устроить засаду и захватить всех.

— К горящему дому! — срывающимся от напряжения голосом крикнул монах. — К дому!

Пора прорываться — это понятно. Пока не поздно — нужно вырываться из обреченной деревни, но для этого придется приблизиться к слизням, как-то укрыться от яда и проскочить мимо них. Как?

— Стреляйте в тех, что на улице, — приказал монах арбалетчикам. — По одной горящей стреле в тушу.

Воины торопливо крутили вороты на арбалетах.

— Быстрее, — попросил монах. — Быстрее…

Времени уже не было. Более трех десятков слизней вместе с уже убитыми насчитал монах — десяток со стороны болота и восемнадцать монстров между домами. И сколько их там еще…

Арбалетчики выстрелили — два болта пронзили двух слизней, а третий ударился в пересохшую землю и рикошетом ушел в стену дома.

— Слышь, мужик, — монах толкнул старшего болотника. — Ты своих собирай до кучи… Мои еще нескольких слизней убьют — будем прорываться. Если кто упадет, не останавливаться, не подбирать, иначе все там останемся… Понятно?

— Чего там — понятно, — кивнул болотник. — Как скажешь, так побежим. А уж кто добежит… Только вот…

— Что?

— В домах грудняки остались. Семеро. Вышли-то мы потолковать, а вон как получилось…

Монах выдохнул.

— В каких домах?

— А во-он в тех… — указал пальцем старший болотник. — Возле них как раз слизни сейчас и ползут. С детьми девчонки две… Вроде не совсем дуры, не должны прямо сейчас выскочить, но если мы побежим, то…

— Они не уйдут, — сказал монах.

— Оно вообще и не так чтобы страшно — новых сделаем, если что… И так вон, спасибо вам, скольких наших положили… — Болотник высморкался, зажав одну ноздрю. — Ты уж не обижайся, но ежели выберемся, то я тебя найду все равно. Найду и убью. Сегодня не трону, а с завтрева и начну…

— Хорошо, — кивнул монах. — Договорились. Так, значит, детей забирать не будете?

Болотник пожал плечами, но ответить не успел — десятка два стрел обрушились на улицу, с влажным шлепком вонзаясь в слизняков и сухо ударяясь о землю.

И снова — дождь стрел. И снова. И снова.

Слизни между домов теперь походили на ежей и больше не шевелились. Мимо них торопливо пробежали дружинники Барса, прикрыли уцелевших людей от слизней, ползших со стороны болота.

— Огнем, — сказал монах Барсу, опознав в нем старшего по знаку на груди. — Стрелы зажгите.

— Огнем! — крикнул своим Барс. — Зажечь стрелы!

Жители Плетней принесли дружинникам солому и огонь.

Они перебили почти всех слизней, когда в деревню вошел отряд инквизиторов.

— Такие дела, — сказал Барс, когда со слизнями было покончено. — Значит, управились…

— Управились, — подтвердил болотник. — Значит, спасибо, конечно, но…

— Я помню, — махнул рукой монах, успевший все объяснить брату Фурриасу. — С завтрашнего дня ты меня будешь убивать.

— Да, — кивнул болотник и пошел было к своим помогать собирать мертвых — некоторых приходилось вытаскивать из-под туш убитых слизней.

— Подожди, — окликнул его брат Фурриас.

— Чего?

— Ты вот этого случайно не знаешь?

Два воина подвели мужика средних лет в добротной одежде и крепких сапогах. Мужик затравленно озирался и шмыгал носом.

— Вот этого?.. — переспросил старший болотник. — Как же, знаю. Третьего дня у нас гостевал. Торговый человек. Пришел ближе к полудню, выставился, как положено, угощение принял, подарки старшим сделал. Хотел почай-траву у нас покупать. И даже купил на пробу мешок… Заплатил хорошо. Переночевал и вчера ушел. А что?

— Вчера… — брат Фурриас повернулся к купцу.

Тот попытался рассмотреть под капюшоном лицо инквизитора, не смог, побледнел и дернулся, отстраняясь.

— Сколько времени проходит от момента, как слизень появляется из икры, до того, как он достигает такого размера? — Фурриас указал рукой на мертвого слизня.

Мужик гулко сглотнул, но не ответил.

— Он управлял слизнями, — проскрежетал Фурриас. — Я его заметил неподалеку, приказал схватить на всякий случай. А в сумке у него оказались склянки с икрой слизней. Он — монстролог. И он каким-то образом смог вырастить за одни сутки этих тварей. Никто не хочет узнать подробности?

— Я бы поинтересовался, — прищурился Барс. — Ты ему сам жилы мотать станешь или мне позволишь?

— На вопросы палачей Ордена отвечают все. — Фурриас жестом подозвал служку и шепотом отдал ему приказ.

— У меня тоже не молчат, — недобро усмехнулся Барс, рассматривая побелевшее лицо монстролога. — Предлагаю так: до полудня твои с ним работают, после полудня — я.

— Хорошо, — брат Фурриас внимательно посмотрел на Барса.

— Что-то на мне увидел? — поинтересовался Барс.

— А ты должен был умереть на кресте.

— Хочешь попробовать вкопать новый? — Барс как бы невзначай тронул кинжал за поясом.

— Нет. Если ты остался жив, значит, так было угодно…

— Кому? — быстро спросил Барс.

— А это я у тебя узнаю как-нибудь, — проскрежетал инквизитор.

— На вопросы палачей Ордена отвечают все?

— Ты меня правильно понял.

— Не сегодня, — сказал Барс.

— Не сегодня, — согласился инквизитор. — Сегодня мы узнаем, кто послал монстролога и какие болота он успел заразить.

— Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу? — Барс обошел пойманного мужика.

— Чего? — спросил, подыгрывая, брат Фурриас.

— Чтобы эта тварь допрос твоих палачей выдержала. Чтобы я мог из него все вынуть своими руками, жилка за жилкой… жилка за жилкой… Это ж он от Порога сюда добрался, а там еще есть болота… нужно людей предупредить, пока ему язык развяжем. Пусть осторожно живут. Очень осторожно… — Барс обернулся, его глаза встретились с глазами Котенка. — Ты все понял, братан?

— Все. — Котенок, который на самом деле очень хотел попросить, чтобы именно ему брат позволил допрашивать пришлого мужика, спорить не стал, кликнул двоих дружинников и, вскочив на коня, исчез за домами.

Подошел палач с кожаной сумкой, в которой что-то металлически позвякивало.

— Огонь есть, — проскрежетал брат Фурриас. — Можем приступать.

— Ты смотри, тварь, не поддавайся сразу, — Барс похлопал монстролога по плечу. — Дождись меня…

Тот заговорил сразу, не дожидаясь начала пытки; говорил быстро, повторяясь, торопился, надеялся, что до металлических крючьев, которые медленно раскладывал на сумке палач, дело не дойдет. Но он забыл, что добровольное признание в инквизиции всегда проверяется пыткой.

Пытка закончилась к вечеру, когда солнце уже ушло за горы и сумрак выполз из щелей, в которых прятался весь день.

— Значит, — сказал брат Фурриас Барсу, — настало время мне познакомиться с наместником. Мальчику пора узнать, что жизнь не так проста, как кажется…

— А не боишься, что он тебя того… — Барс сделал движение рукой, будто захлестывал у себя на шее петлю. — Бывали, знаешь, случаи…

— Не боюсь, — ответил инквизитор. — Все мы в руках Светлого…

— Ты не подумай, что я о тебе беспокоюсь… — внимательно глядя в темноту под капюшоном инквизитора, сказал Барс. — Если наместник тебя прикажет убить — ты перестанешь людей Долины изводить, Черное Чудовище. Если из замка живым уйдешь — я тебя все равно остановлю, ты так и знай, Черный.

— Буду знать.

— Вот-вот… А лучше просто уйди из Долины, я ведь слов на ветер не бросаю…

— Ты сможешь приказать стреле в полете изменить направление или вернуться? — в страшном, скрежещущем и дребезжащем голосе брата Фурриаса прозвучало даже что-то вроде насмешки. — Я буду делать то, что должен. А ты… и наместник, и сотник Коготь — можете делать то, что хотите… И…

— Ладно, — перебил его Барс. — Езжай. Разговор все равно дурацкий получился. По дороге туда, в замок, я тебя не трону. И по дороге из замка к Порогу и до тракта — тоже не трону. А вот если ты пойдешь назад, да еще, упаси тебя Светлый, снова в деревни вернешься — жди от меня подарка. Я не рыцарь, сам понимаешь, так что вызова не пошлю…

— Да я и не приму. Братья-инквизиторы в поединках не участвуют.

— Тем более. Так что жди стрелу, яму-ловушку, яд в чашке…

— А ты думаешь, чем я всю жизнь занимаюсь? — спросил брат Фурриас и захохотал, будто лезвием по стеклу кто провел.

Своих мертвецов инквизиторы увезли с собой.

Люди Барса проследили, что отряд разделился — сам Фурриас с палачом и десятком воинов конными уехали в сторону замка, а остальные ушли к горам. Когда один из дружинников двинулся было следом за обозом инквизиторов, из-за дерева вылетела стрела с черным оперением и ударилась в землю возле ног дружинника, ясно давая понять, что соглядатаев инквизиторы не потерпят.

Ну и ладно, решил Барс. В конце концов, главное — срубить голову Черному Чудовищу. А откуда он будет ехать — Брасу точно известно. Отсюда до замка — двое суток езды. И от замка сюда, понятное дело, столько же. Будет время и подготовиться, и перехватить.

Времени хватит.

Если бы Барс сказал это наместнику, тот вряд ли бы с ним согласился. Наверняка не согласился, посмотрел бы в глаза изумленно или даже засмеялся прямо в лицо.

Время? Планы на год вперед?

Гартан еле сдерживался, когда советник Траспи, обсуждая подробности торжественной церемонии, пустился в рассуждения о блестящем… нет — фантастическом будущем его милости наместника Последней Долины. Через год, сказал Траспи, когда император Запада будет окончательно повержен, лучших из лучших призовет к себе император Востока и наградит каждого по заслугам его.

И, насколько знал Траспи, Гартан будет награжден одним из первых. Вообще, сказал советник Траспи, нужно провести церемонию поскорее, можно даже сегодня вечером. Сразу после захода солнца.

— В принципе ведь все готово, — сказал Траспи, перебирая суетливыми пальцами цепь на груди. — С капитаном Картасом все обсуждено, и со своими людьми тот все уже подготовил…

Вальяжный кивок в сторону капитана и ответный кивок Картаса — сухой и четкий.

— И повара уже трудятся на кухне, — продолжил Траспи. — Как только я убедился, что вы уже проснулись и можете ходить, то сразу же отдал распоряжение… И госпожа Канта не возражала…

Траспи встал со стула и поклонился Канте, а та, вопреки ожиданию Гартана, не возразила, не сказала, что ее супруг нуждается в отдыхе, а лишь спокойно улыбнулась. Даже не спокойно — Гартан задумался, подбирая правильное слово — кротко. Именно — кротко.

Значит, церемония состоится, обреченно понял Гартан, и у него нет никакой возможности уклониться от нелепого действа.

Пришлось терпеть, когда Канта помогала ему надеть неудобную праздничную одежду, привезенную Траспи из столицы. Терпеть, проходя мимо строя арбалетчиков в начищенных кирасах и шлемах. Терпеть радостные крики обитателей замка, когда советник зачитал торжественным тоном письмо императора, делая многозначительные паузы после каждой фразы.

Оказалось, что даже музыкантов прихватил с собой советник Траспи, и оркестр в меру сил принялся услаждать слух участников пира. Столы были накрыты во дворе, к блюдам подавали вино, привезенное из столицы, местные пиво и мед.

Факелы горели ровно, ветра не было. И жарко не было, камни двора и стен, казалось, не нагрелись за день на безумном солнце, поскольку источали прохладу.

Траспи сел по правую руку от наместника, Канта сидела слева. Картас устроился почти в самом конце стола, а напротив Гартана находились представители гильдий. Рудокоп просил передать ему право на разработку местных рудников, кузнец сулился наладить производство хорошего оружия.

— Местные просто ничего не смыслят в стали, — сказал невысокий, коренастый оружейник. — Вы только дайте приказ да разрешите, так мы мигом все устроим…

— А мы, — подхватил дородный представитель гильдии торговцев, — и руду продадим, и готовое оружие… И красное дерево, которого тут полно, и травы-снадобья — и года не пройдет… ну самое большее — полтора, как потечет богатство в Последнюю Долину, как есть потечет.

Гартан даже не запомнил их имен. Они так и остались для него рудокопом, кузнецом и торговцем. Какой смысл запоминать имена тех, кто умрет еще до окончания года. Они строят планы, они уже предвкушают барыши и прикидывают, где будут ставить дома и лавки… Они уже успели пожаловаться на какого-то Свечкаря, который ярмарку устроил и денежки у людей собирает, а в казну его милости ничего не отдает…

А его милость пил вино, осушая кубок за кубком, а оно не действовало, вливалось в него, словно вода. Даже советник Траспи заметил, что господин наместник не слишком заинтересован застольной беседой.

— Светлый! — вскричал советник, демонстративно хлопнув себя по лбу. — Как я мог забыть?!

Советник вскочил из-за стола и почти бегом бросился в донжон, взбежал по ступеням и исчез внутри. И тут же вынырнул обратно.

Только теперь в его движениях не было торопливости и суеты. Советник шел медленно и торжественно. За ним следовали писари из его канцелярии.

Процессия обошла столы так, чтобы все, сидевшие за ними, могли увидеть, что писари несли на руках. Это и вправду было редкостным зрелищем — полный доспех Мантикоры. Знающие люди говорили, что по своей цене этот доспех равен одной большой провинции. Или даже двум средним.

— Гартан из рода Ключей! — провозгласил советник, приблизившись к наместнику.

Тот встал, пошатываясь. Канта быстро встала рядом с ним, поддерживая супруга под руку. Вскочили все, сидевшие за столами.

— Император повелел передать доспех, несколько столетий хранившийся в его сокровищнице, достойнейшему представителю древнего рода… одному из величайших героев наших дней… — голос Траспи дрожал, будто советник и вправду был искренне потрясен той честью, которая была оказана ему, простому чиновнику.

Он стал посланцем самого императора к наместнику, к самому наместнику, герою из героев, рыцарю из рыцарей…

Гартан икнул, покачнулся.

— Я… — выдавил, наконец, юноша, — я п-потрясен… Я не могу придумать, как отплачу императору, Благосклонному и Сокрушительному… за честь… и это… еще за доверие…

Гартан протянул руку, похлопал по плечу советника.

— И тебе спасибо, советник Траспи… За все спасибо, хоть ты и…

Канта что-то прошептала, мило улыбаясь советнику, Гартан удивленно посмотрел на нее.

— И ладно… — пробормотал Гартан. — И пожалуйста… А я пойду, наверное, спать… А вы тут веселитесь…

Гартан медленно двинулся к донжону. Остановился возле доспехов.

— А Мантикору вы того… несите за мной… Все-таки подарок Благосклонного и Сокрушительного, а не хвост собачий… И ты, советник, за мной! За мной! Ты ведь поболтать хотел, вот и поговорим… Дай мне руку, Траспи! — Гартан схватил советника за плечо. — А моя супруга, благородная Канта, проследит тут, чтобы никто ни в чем не испытывал нужды…

Подождав, когда советник выйдет из башни, Канта быстро поднялась в спальню — Гартан был трезв. Он стоял перед открытым окном и, казалось, что-то рассматривал в ночном небе. Или пытался прочитать что-то по звездам.

— Что случилось? — тихо спросила Канта, обнимая мужа.

— Все хорошо, — ответил Гартан безжизненным голосом. — Все — прекрасно. Я — обладатель доспеха Мантикоры. И еще я рыцарь из рыцарей и герой из героев… Правда, здорово?

— Что тебе сказал Траспи?

— Траспи? Этот замечательный старик? Он перед самой церемонией просил меня о беседе с глазу на глаз, вот я его и пригласил. Поговорили…

— О чем?

— О жизни, — сказал Гартан. — Бессмертии… Представляешь? Мне было предложено бессмертие. Из рук императора Востока. Я ведь герой из героев… Вот мне и было предложено стать одним из героев императора — предводителем Пятой армии императора Востока…

— Это же прекрасно! — прошептала Канта. — Это же…

— Я сказал — нет.

— Что? — Канта привстала на цыпочки и заглянула в глаза мужа. — Как это — нет?

— Вот так… — Гартан развел руками. — Просто — нет! Стать героем, это значит потерять тебя… А я не хочу тебя терять. Понимаешь?

— Ты меня не потеряешь, — серьезно сказала Канта.

— Только вместе с жизнью, — прошептал Гартан. — Только вместе с жизнью.

Глава 7

Время шло быстро. Казалось, только вчера Гартан впервые вошел в замок — в свой замок. Ну не вчера, а несколько дней назад. Совсем недавно.

Казалось. Только казалось.

В небе плыли Две Сестры, вернувшиеся из путешествия в никуда. Гартан осторожно, чтобы не разбудить Канту, встал с кровати и подошел к окну. По ночам уже было прохладно, приходилось закрывать ставни.

На стене горели факелы и прохаживались часовые, рыжие огни отражались в начищенных доспехах воинов — Картас строго спрашивал с гарнизона за небрежность и неряшливость.

До зимы осталось совсем немного времени. Совсем немного. Гартан оглянулся на кровать, но Канту не увидел — было темно, свет факелов не проникал в спальню. Он так и не придумал повода отправить жену в Ключи. Уговорить — не получилось, а обвинить в измене, как думал поначалу, — просто не смог. Язык не повернулся.

Живот Канты округлился, походка стала другой, тяжелее, но усидеть на месте Канта все равно не могла, с самого утра начинала она обход замка, потом садилась в повозку и ехала в ближайшие к замку деревни и поселки. Гартан попытался запретить эти поездки, но Канта настояла.

— У всех есть обязанности, — сказала Канта. — И у меня тоже. Женщины доверяют мне и говорят куда больше, чем тебе и твоим людям. Это ведь я узнала, что в Долине появился бродячий маг. Ведь я?

— Ты, — подтвердил Гартан.

— И про василиска в дальнем лесу — тоже я.

— Ты.

— Вот и получается, что я должна бывать в поселках. И мне нравится возиться с детьми, помогать женщинам в родах…

— Я все это понимаю, но если вдруг…

— Не может быть ничего такого, — улыбнулась Канта. — Я ведь осторожная, ты же знаешь.

— И еще — ведьма, — кивнул Гартан.

— И ведьма!

Гартан сдался, но приставил к жене охрану — десяток воинов, не считая пажей, приехавших с советником Траспи и поголовно влюбленных в супругу наместника. Восторженные мальчишки даже умудрились устроить два поединка, в результате одного четырнадцатилетний воздыхатель получил порез на руке, а оба участника второго были тщательно выпороты в назидание остальным.

Часовой на стене замка крикнул, ему ответил страж со двора. Канта вздохнула, но не проснулась. Все это: перекличка часовых, громкие голоса дозорных, уезжающих из замка или возвращающихся в него, крики женщин, принесших в замок свежую зелень, молоко, яйца и только что выпеченный хлеб — все это стало привычным незаметным шумом.

Гартан оделся, вышел из спальни, осторожно переступив через пажа — мальчишки каждую ночь несли службу возле порога опочивальни дамы их сердца и строго следили за очередностью. Поначалу наместник хотел запретить это — из их спальни звуки могли доноситься разные; но Канта посоветовала завесить дверь ковром, и пажи могли нести службу, не рискуя ни своим душевным спокойствием, ни юношескими иллюзиями.

В донжоне было тихо. Снизу, от входа, тускло светила лампа, распространяя запах горелого конопляного масла, Гартан поколебался мгновение, потом медленно, стараясь ступать бесшумно, пошел наверх, хотя больше всего сейчас хотел бы спуститься в подвал.

И, возможно, должен был спуститься в подвал, но не мог найти в себе силы.

Много чего произошло в Последней Долине со времени церемонии и страшного предложения советника Траспи. Вернее, предложение исходило от императора, советник его только передал, но менее страшным от этого предложение не становилось.

Бессмертие.

Гартан по пути в Последнюю Долину несколько раз видел предводителя Третьей армии императора Востока. Но если бы Гартана попросили сейчас описать его, то ничего бы не получилось. Высокий? Да, наверное… Могучий? Скорее всего… И ощущение ужаса, нечеловеческой силы, окружавшее героя.

Стать таким же? Перестать быть человеком?

Нет. Никогда. Как бы его ни уговаривала Канта, Гартан никогда не согласится на это. Никогда.

Гартан поднялся по каменным ступеням на самый верхний этаж донжона, подошел к люку, закрытому дубовой крышкой, уперся руками. Крышка люка медленно поднялась, Гартан напрягся и опрокинул ее. Гулкий удар окованного дерева по камню пронесся до первого этажа донжона.

— Кто? — спросил из темноты дозорный.

— Я, — ответил Гартан.

— Ваша милость… — дозорный бросился к люку. — Вы бы постучали, а я бы открыл…

— Зачем? Думаешь, я слабее тебя? — Гартан преодолел последние ступени и поднялся на площадку.

— Ну что вы, ваша милость… — замялся дозорный егерь. — Как можно… Вы…

— Я, — оборвал Гартан егеря и подошел к ограждению. — Как ночь идет?

— Ну… Идет, — сказал егерь. — На востоке что-то полыхнуло раза два, но не пожар… Может, снова какой-то маг огненными шарами балуется… Или зверя какого отгоняет…