Сияющая девица устроилась на постели, скрестив ноги, как Шахерезада.
Пробуждение было мучительным.
Пробуждение всегда мучительно, ибо вырывает из одного состояния и вталкивает в другое. Разрушает тончайшую ткань мира сновидений и заставляет испытать почти физическую боль от вторжения в грубый мир реальности.
Пробуждение всегда мучительно.
Даже для человека.
Энеи Хьонгари не был человеком. Вернее сказать, когда-то, много веков назад, – был. Не просто человеком, но владетельным энси города Сатракк. Пока не встретил девушку удивительной красоты. С этого все началось.
С той самой ночи, когда Хьонгари, владетельный энси Сатракка, отрекся от всего – ради ее красоты.
И еще – ради бессмертия. Страшного бессмертия. В ту ночь ее поцелуй – единственный поцелуй – погрузил его в сон. Спустя полвека наступило пробуждение – первое. Энси Хьонгари (мысленно он продолжал называть себя так) ощутил особого рода жажду. Он бодрствовал тогда до тех пор, пока новый энси Сатракка не устроил на него настоящую облаву, будто на дикого зверя. Это случилось после двенадцати дней бодрствования, постоянной жажды и попыток ее утоления. Двенадцать дней – двенадцать девушек, в основном крестьянских дочерей из окрестностей Сатракка. Их кровь была восхитительна, их посмертные судороги – прекрасны.
Охотники нового энси загнали сиятельного Хьонгари в развалины его собственного замка, в подземелье. Здесь он уснул. Еще на пятьдесят лет.
Потом новое пробуждение. Новая череда встреч. Новая охота и новый сон.
И так продолжалось уже свыше пятисот лет. Пятьсот лет – десять пробуждение. Вернее, девять.
Десятое наступило сегодня.
За долгий период он научился не поддаваться немедленному желанию инстинкта – скорее найти жертву, скорее утолить жажду, о нет! Теперь он научился обращать собственное нетерпение в источник наслаждения. Теперь он умел ждать, умел превращать собственную охоту (и охоту на него, которой заканчивалось каждое его возвращение в реальный мир) в изысканную игру.
Пора было начинать ее.
Энси Хьонгари легко сдвинул каменную крышку саркофага и ступил на первую ступень полуразвалившейся каменной лестницы, ведущей из подземелья к новой жизни.
Солнце клонилось к закату. Вернее сказать, к закату клонилось первое солнце, Арсис – желтый карлик спектрального класса G2. Через четыре часа после того, как он скроется за грядой Больших Западных гор, должен взойти маленький бело-голубой Споур. И тотчас привычный, почти земной пейзаж преобразится в фантастический.
– Говорят, день Споура угнетающе действует даже на местных жителей, – сказала Марина.
Эл не ответил. Его безукоризненный профиль четко вырисовывался на фоне кроваво-красного окна. Марина вздохнула. Конечно, Эл может считаться идеальным спутником. Но совершенство утомляет. Сейчас она бы предпочла, чтобы ее сопровождал кто-то другой.
– Через три часа будем у замка, – сообщил Эл. – Рекомендую поспать.
Марина молча кивнула, послушно закрыла глаза. Дорога оказалась утомительной, более утомительной, чем она ожидала. Местные экипажи, весьма напоминавшие старинные земные кареты, выглядели подлинным произведением искусства. Но любоваться этим произведением в музее – одно, а протрястись на жестких деревянных скамьях по бездорожью добрых полдня – совсем другое. Рессоры и пневматические шины местным каретникам были неизвестны. Марина чувствовала, что ее тело превратилось в сплошной кровоподтек. С завистью подумала она об Эле: все-таки в некоторых случаях лучше быть андроидом, а не человеком. Увы, кому что суждено.
Карету продолжало трясти. Марина в некотором раздражении вспомнила Михая Эминеску, резидента Земли в этих местах. Резидент категорически возражал против ее самостоятельной поездки, тем более – под видом местной жительницы. Услышав о ее намерениях, он едва не задохнулся от возмущения. Марину тогда позабавил его гнев – учитывая, что у чиновника не было реальных возможностей ей помешать.
– Сравнительная этнография! Боже, какая чушь… Кто вам позволил все это?
– Мой дядя, – ответила Марина несколько обиженно. – И потом, сравнительная этнография вовсе не чушь.
– Я не об этом… – пробормотал Эминеску.
– Кроме того, я вовсе не собираюсь путешествовать в одиночку. Эл! – позвала она. Андроид, безучастно стоявший у резной, покрытой позолотой двери кабинета, послушно сделал несколько шагов. – Вот мой спутник. В его обществе, думаю, мне нечего опасаться. Дядя считает точно так же. Вторично ввернув упоминание о дяде, Марина рассчитывала, что оно подействует. Дядя возглавлял спецотдел Управления планет, то бишь был непосредственным начальником Эминеску. Так и произошло. Резидент некоторое время молчал, а потом, с сомнением окинув взглядом стройную фигуру Эла, задержался на шпаге и пистолетах, пристегнутых к портупее.
– Под чьим именем вы собираетесь путешествовать? – хмуро поинтересовался он, явно сдаваясь.
– Мне понравилось имя Кая. Кая дель Кай.
Лицо резидента выразило крайнюю степень изумления.
– Постойте, – сказал он, – и это тоже вам посоветовал ваш дядя?
– Нет, разумеется. – Марина засмеялась. – Я выбрала сама. А в чем дело? Что вам не нравится? По-моему, очень красивое имя. И звучит почти по-земному, разве нет?
– Вы сошли с ума, – убежденно сказал Эминеску. – Вы знаете, кем была Кая дель Кай?
Кая дель Кай – так звали девушку, любовь к которой превратила блестящего правителя и прославленного воина в кровожадное чудовище. Кая дель Кай была дочерью мрака, проклятой душой, принужденной вновь и вновь возвращаться за жертвами из черного пламени Преисподней. Марина прочла множество этих легенд.
– Я уверена в том, что она отнюдь не вымысел. Так же, как в земных легендах о вампире Дракуле лежит подлинная история трансильванского князя Влада Цепеша, в истории Каи дель Кай преломились подлинные события. Слишком много деталей, полностью соответствующих жизни тысячелетней давности…
– Пятисотлетней, – механически поправил резидент.
– Ну да, пятьсот лет здесь – то же, что тысяча на Земле… – Она взмахнула длинными локонами, завитыми по последней местной моде. – Послушайте, кому какое дело до моего псевдонима? В конце концов, я могу подписываться как угодно. Редактору потребовалось что-то экзотичное и привычное одновременно. Он предложил к моей первой статье в качестве подписи имя кого-нибудь из легендарных персонажей. А теперь я и сама привыкла… – Марина улыбнулась с некоторой долей раздраженности. – Как вы не понимаете? Ведь это удивительное явление, которое позволяет строить самые смелые гипотезы! Когда мы говорим о параллелях в фольклоре различных земных народов – это одно. Но сейчас уже накопился колоссальный материал, свидетельствующий о параллелях в мифологиях, возникших у обитателей разных планет! Например, о вампирах – кровососущих мертвецах – существуют легенды у всех народов Земли. Никто не предполагал, что этот персонаж присутствует и в фольклоре иных галактических рас, причем исключительно гуманоидных. Ничего подобного в преданиях негуманоидных существ не существует. На этом основана очень изящная теория, которой я сейчас и занимаюсь, – вот уже несколько лет…
Резидент явно слушал ее вполуха, и Марина обиженно замолчала. Эминэску побарабанил пальцами по крышке стола.
– По крайней мере, постарайтесь не потерять персонатор, – хмуро произнес он, сдаваясь. – Если случится что-то непредвиденное, я должен знать, куда высылать спасателей. Вы можете назвать конечную цель вашей… гм… экспедиции?
– Сатракк, – ответила девушка. – Город Сатракк. Я хочу успеть на праздник Преображения. Насколько мне удалось выяснить, во время этого праздника воссоздаются некоторые исторические эпизоды, бывшие источником легенд. – Она показала миниатюрную видеокамеру, встроенную в медальон.
Резидент выразительно пожал плечами и отвернулся.
– Делайте, что хотите, – угрюмо пробормотал он.
Добравшись до города, энси Хьонгари замер от неожиданности. Менее всего он ожидал увидеть праздничное гулянье. В прежние пробуждения Сатракк представал перед ним мрачноватым захолустьем. Хьонгари неслышной тенью скользил по пустым улицам, заглядывал в окна. Притихшие в тревожном ожидании дома казались пустыми, и он знал: их тревога и их ожидания были порождены страхом.
Страхом перед его появлением. Бывший энси Сатракка наслаждался этим чувством, оно было тонкой приправой к главному блюду. Даже охота, которой всегда заканчивалось Преображение, не лишала Хьонгари ощущения почти безграничной власти над горожанами. В том числе и над теми, кто преследовал его. На самом деле преследователи смертельно боялись преследуемого. Он всего лишь великодушно позволял им сопровождать его, великого властелина, на почтительном расстоянии – до порога подземелья.
Теперь же все выглядело более чем странно. Фейерверки настоящими водопадами огней цвели над некогда принадлежавшим ему городом. Улицы были заполнены причудливо наряженными горожанами – поющими, смеющимися, то и дело пускающимися в пляс под звуки множества оркестров.
На него же никто не обращал внимания. Энси Хьонгари был поражен. Окончательно же вывело его из себя открытие, сделанное спустя какое-то время из обрывков подслушанных им разговоров. Оказывается, за последние пятьдесят лет, за пятьдесят лет последнего сна его историю превратили в повод для веселого праздника. Нынешний энси Сатракка из собственной казны щедро оплачивал ставшее традиционным гулянье.
А кульминацией торжеств, привлекавших море туристов, была имитация Погони – его встречи с красавицей Каей дель Кай. Как и в подлинной истории, все завершалось поцелуем на пороге замка – бывшего замка Хьонгари.
Открытие разозлило и в то же время рассмешило энси Хьонгари. Превратить его жизнь в пошлый спектакль! Хорошо же…
Почему бы ему не принять участие? Сыграть самого себя?
Он даже остановился на мгновение. Это была отличная мысль. Энси Хьонгари в роли энси Хьонгари.
И поцелуй – о, конечно же, девушка получит поцелуй… Хьонгари улыбнулся. Такой поворот событий показался не менее увлекательным и изящным, нежели прежний. Игра – это замечательно. Он ускорил шаги и смешался с толпой, спешившей на площадь у ратуши.
От воспоминаний о неприятном разговоре с резидентом Марину отвлек тот факт, что экипаж поехал ровнее, реже подпрыгивая на колдобинах. Девушка выглянула в окошко. Оказалось, они свернули на широкий тракт, довольно оживленный.
– Праздник уже начался, – с некоторым разочарованием сказала она.
– Похоже на то, – согласился Эл. – Но совсем недавно. Не более получаса назад.
Карета проехала под высокой, разукрашенной огнями и цветами аркой. На арке дугой выгибалась надпись, сделанная стилизованными под архаику буквами: «Добро пожаловать на Праздник Преображения!»
– Остановимся у гостиницы. – Марина указала на двухэтажное крепкое строение.
У высокого крыльца топтались несколько утомленных на вид лошадей, чуть поодаль стояли дорожные коляски – добрый десяток.
Прежде чем согласиться, Эл внимательно осмотрел окрестности. Напротив гостиницы располагалось трехэтажное здание с часами – городская ратуша. Он кивнул.
Выйдя из кареты, девушка с любопытством осмотрелась. Сатракк более всего походил на небольшой городок эпохи покорения американского Дикого Запада – с изрядной толикой южноевропейских черт.
Улицы, ведущие к ратуше, были запружены празднично одетыми людьми. Некоторые костюмы выглядели весьма причудливо и вызывающе старомодно. Те из гуляющих, кто нарядился таким образом, составляли особые группы. Кроме старинных платьев они носили еще и маски – частью страшные, частью смешные.
Звучала музыка – для земного слуха непривычная. Высокие женские голоса составляли томительный, несколько заунывный фон, на котором вели прерывающуюся сухую дробь ударные инструменты. Каждый из инструментов вел свою ритмическую линию; тем не менее музыка не превращалась в какофонию, сохраняя странную стройность.
Марина надела заранее приготовленную легкую пластиковую полумаску.
– Пойдем, – бросила она своему невозмутимому спутнику, – Только, пожалуйста, Эл, не надо вмешиваться каждую секунду. Я взрослая девочка, опека мне не нужна.
– Как угодно. – Эл послушно отстал на несколько шагов.
Через мгновение толпа разъединила их. Марина не беспокоилась, она знала: андроид ни на миг не выпустит ее из поля зрения. Девушка приблизилась к одной из маскарадных групп. Ее приняли, сунули в руку белый цветок на длинном изумрудном стебле.
Марина убедилась в том, что наряд был выбран правильно: в группе оказались еще две девушки в точно таких же, как у нее, платьях и таких же белых полумасках. Одновременно она удовлетворенно отметила, что украшения соперниц изяществом заметно уступали ее украшениям.
Внезапно музыка смолкла. Высокий мужчина в черном плаще, скрывавшем фигуру, и черной полумаске поднес к губам раструб и громко прокричал:
– Преображение близко! Танцуйте, веселитесь! Он скоро явится!
На этот раз заигравшая музыка была ритмичнее и громче. Марину подхватили чьи-то руки, она закружилась в общем стремительном танце. Музыка становилась все громче, количество огней, вспыхивавших на высоких столбах, рассыпающихся искрами, увеличилось настолько, что вся площадь перед гостиницей была буквально залита светом.
Танец становился все быстрее, мелькающие огни превратились в бешено вращающиеся круги. Девушка почувствовала, что ноги ее словно отрываются от земли, казалось, еще несколько секунд такого танца – и она взлетит в воздух, над головами орущих, поющих, хлопающих горожан.
Она оглянулась на Эла. Андроид возвышался над толпой пляшущих на добрые полголовы. Его спокойные глаза неотрывно следили за ней.
Музыка внезапно оборвалась. Руки партнера разжались, Марина едва не упала.
– Выбор сделан! – весело крикнул глашатай. – Погоня начинается!
Вновь загремела музыка, пары понеслись в новом танцевальном вихре – все, кроме трех избранных. Подчиняясь указаниям глашатая в черном, Марина нырнула в ближайший проулок. То же сделали и остальные девушки в нарядах Каи дель Кай. Парни, изображавшие энси Хьонгари, ринулись за ними. Девушкам надлежало уйти как можно дальше от развалин старого замка, причудливой громадой нависавшего над площадью. С противоположной стороны, на одной из окраин был сооружен специальный, украшенный цветами и лентами помост, где победительницу (или победительниц) наградят памятным подарком от энси Сатракка.
Парни же должны были поймать избранниц и унести их к воротам замка Хьонгари. В этом случае пленница удостаивала своего похитителя поцелуем – под одобрительные крики присутствующих.
Все это Марине было хорошо известно, так что теперь она могла участвовать в театрализованной погоне, одновременно фиксируя камерой все происходящее. Идея использовать в качестве мини-камер шестые пальцы (обитатели Сатракка были шестипалыми) вполне себя оправдала. Прочие детали маскировки – зеленоватый отлив кожи, разрез глаз – разумеется, не были функциональными.
Хохочущие зеваки мешали преследователям, одновременно подсказывая девушкам, куда прятаться.
Происходящее больше напоминало детскую игру в прятки. Марина быстро утомилась и разочаровалась. Ее партнер-преследователь оказался неуклюжим и не весьма сообразительным увальнем.
Укрывшись за углом одного из домов на окраине, девушка наблюдала, как он растерянно топчется в нескольких шагах от нее, тяжело переводя дух. Сжалившись над ним, она уже решила выйти – тем более подходило время отъезда, – как вдруг чья-то рука крепко взяла ее за плечо и чей-то голос шепнул:
– Не угодно ли госпоже укрыться в моем жилище?
Оглянувшись, она увидела высокого худого человека, одетого так же, как преследователь с площади. Разница была лишь в том, что незнакомец не надел маску. Не дожидаясь ответа немного растерявшейся девушки, он молча взял ее за руку и быстро повел за собой. Марина не сопротивлялась. Это приключение казалось ей более занимательным, чем предыдущая буффонада.
Она не заметила, что Сатракк с его огнями и праздничной музыкой остался далеко позади. Незнакомец остановился, когда они достигли развалин старого замка.
– Мы пришли, – сказал он и пристально посмотрел ей в глаза.
Марина попыталась улыбнуться. От взгляда немигающих глаз у нее закружилась голова.
– Как вас зовут? – спросил незнакомец. Он едва шевелил тонкими губами, почти незаметными на лишенном каких бы то ни было красок лице.
– Кая, – ответила она. – Кая дель Кай.
– Мы пришли, – повторил он. – Мой замок к вашим услугам, госпожа дель Кай.
Его рука была холодна как лед. Марина попыталась освободиться. С тем же успехом она могла бы вырываться из стальных наручников.
Теперь ей вдруг стало страшно. Девушка беспомощно оглянулась. Тотчас на ее безмолвный призыв из тени шагнула рослая фигура андроида. Энеи взглянул на нежданно появившегося защитника. Его брови удивленно поднялись. Не отпуская Марины, он небрежно взмахнул свободной рукой.
Марина испуганно вскрикнула. Могучий андроид от этого отлетел в сторону, нелепо болтая ногами. Его голова оказалась повернутой к туловищу под неестественным углом. Он слабо двигал руками вверх вниз – видимо, при ударе вышли из строя серверы конечностей.
При этом выражение его лица не изменилось – спокойная улыбка, безмятежный взгляд.
Похоже, бывший энси Сатракка сам несколько смутился странным видом поверженного противника. Впрочем, от удивления он оправился быстро.
– Нам сюда, – сказал он и легко распахнул тяжелую дверь.
Призрачный свет, лившийся изнутри, показался Марине куда страшнее всего остального. Повинуясь повелительному движению руки энси, девушка поднялась по винтовой лестнице наверх. Здесь ей стал понятен источник пугающе-призрачного света: он шел из огромного – во всю стену – окна. Вместо стекол в рамы были вставлены небольшие призмы, искрившиеся и переливавшиеся всеми оттенками голубого. Она отступила к окну. Хозяин жилища остановился у входа.
– Странно, – произнес он, словно обращаясь к самому себе. – У вас необычные черты. Разрез глаз… Форма ушей… Вам кто-нибудь говорил, что ваш облик странен?.. – Энси улыбнулся. – Прошу меня простить, госпожа… госпожа Кая. Наверное, я произвожу впечатление невоспитанного и бесцеремонного мужлана. Большую часть времени я провожу в полном одиночестве. Так вы говорите, вас зовут Кая? И ваш спутник… Он показался мне весьма странным, весьма. Госпожа Кая дель Кай. Темная красавица. Любопытно. Я знавал одну даму, носившую такое же имя. Правда, это было чрезвычайно давно, чрезвычайно…
Его голос оказывал гипнотическое воздействие. Марина чувствовала, что тело наливается мягкой тяжестью, что она не может более сделать ни одного движения.
Она опустилась на ковер, устилавший пол, с трудом удерживаясь, чтобы не закрыть глаза.
Улыбка склонившегося над ней энси была ослепительна и одновременно устрашающа. Остатками уходящего сознания Марина успела заметить выдающиеся чуть вперед острые клыки. А через мгновение – самое страшное в ее жизни – эти клыки впились в ее шею, туда, где пульсировала сонная артерия.
Вслед за испугом Марина ощутила удивительную легкость. Ее глаза закрывались, ей хотелось спать. И сон, протянувший к ней воздушные руки, был приятен и сладок. Теперь ей хотелось продлить это ощущение, клыки неземного вампира, сжимавшие ее артерию, стали казаться ласковым, приятно возбуждающим прикосновением…
Какой-то частичкой уходящего сознания она понимала, что испытывает те самые чувства, которые предания приписывали укушенным кровососущими чудовищами. И это понимание было самым страшным в ее ощущениях. Марина не могла противостоять болезненно-сладкому томлению. И анализировать она вскоре тоже уже была не в состоянии – только с нарастающим восторгом чувствовать, как тело ее стремится к перерождению…
Внезапно все закончилось. Хватка вампира ослабла. Марина услышала неясное восклицание и звук падающего тела. И тотчас ощутила сильную ноющую боль в шее. Она провела рукой. Пальцы испачкались кровью.
У нее закружилась голова. Она снова села на кровать, глядя на распростертое у ее ног тело.
По неподвижным глазам Марина поняла, что вампир мертв. По-настоящему мертв. На лице его застыло выражение странной смеси чувств – сильнейшей боли и не менее сильного удивления. Впрочем, лицо вскоре разгладилось и не выражало никаких чувств – полное равнодушие, столь характерное для лиц покойников, умерших тихо в кругу близких людей.
С трудом выбравшись наружу, Марина прислонилась к холодной шершавой стене. Только здесь сознание оставило ее. Прежде чем провалиться в черноту глубокого обморока, она заметила два неподвижных огня – зеленый и красный, – но не успела понять, что они принадлежат зависшему над замком спасательному вертолету.
– Метаболизм, – сказал доктор. – Все дело в метаболизме. Кровь земных людей неприемлема для организмов расканцев. Собственно, и у нас бывают проблемы медицинского характера, когда человеку с одной группой крови переливают другую… – Он задумался. – Не удивлюсь, если в истории наших земных вампиров тоже обнаружится случай гибели какого-нибудь Дракулы оттого, что у его жертвы резус-фактор был положительным, в то время как у него самого – отрицательный. Или, скажем, четвертая группа крови. А? Что скажете? – Он вопросительно посмотрел на Марину.
По лицу девушки блуждало отрешенное выражение. Не отрывая взгляда от бело-голубого заката Споура, она рассеянно улыбнулась. Видимо, ее губы пересохли, она провела по ним кончиком языка и спросила, по-прежнему глядя в окно:
– А у вас какая группа, доктор?
– Что? – Доктор немного растерялся.
Марина рассмеялась, отошла от окна, приблизилась к врачу почти вплотную.
– Вы спасли мне жизнь. – Ее голос звучал негромко и так проникновенно, что доктор вдруг почувствовал, что у него горят щеки.
– Н-ну… – Он откашлялся, – Ничего особенного, это…
Он не договорил. Девушка порывисто обняла его и прильнула губами к его губам.
Их поцелуй длился много дольше, чем того требовали обстоятельства.
НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА
Песнь крови
Qu\' emissi fuy de fadatz Sobr\' un pueg au[3].
Они остановились на опушке.
– Не стоит идти дальше. Не хочу, чтобы нас увидели, – сказала старшая из женщин.
– Что за беда! – фыркнула юная девушка. – Мы так одеты, что стража примет нас за простолюдинок.
В своей наивности она не догадывалась, что именно этого и следует опасаться.
Женщина, не сдвигая капюшон плаща, смотрела из-под руки на башни замка, высившегося перед ними. День был солнечный, но ветреный, тени башен, казалось, колыхались на траве.
– Когда-то вокруг росли деревья, – проговорила она, – на которых Людовик Одиннадцатый, Великий Паук, приказывал вешать тех, кто вызвал его гнев. А когда придворные жаловались, что в замке из-за этого невыносимая вонь, он отвечал: «Труп врага всегда пахнет хорошо».
– Ах, крестная, что за ужасы вы говорите! К тому же это было так давно. Теперь Плесси-ле-Тур славен совсем другим.
– Ах да, ты начала рассказывать про королевские праздники, а я отвлеклась. Годы, дитя мое, берут свое…. Итак, это было летом тысяча пятьсот семьдесят седьмого года?
– Да, его величество праздновал победу монсиньора принца над гугенотами при Шарите-сюр-Луар. Ах, крестная, если б вы не были за границей, вы бы непременно услышали. Во Франции только и толков было, что об этом празднике. Всем кавалерам было приказано нарядиться в женские платья, а дамам в мужские, и все наряды были пошиты из наилучшего зеленого шелка…
– Но тебя, дорогая, там не было.
– Конечно, – с возмущением сказала девушка. – Я была тогда дитятею, да ни одна порядочная барышня и не могла показаться там. Представьте – они пировали в саду, а за столами прислуживали придворные дамы, обнаженные по пояс! А то и больше… И вот она, – голос девушки наполнился ядом, – была среди этих дам. Тогда-то ее и стали называть Дианой, потому что сьер де Брантом сказал, будто тело у нее не хуже, чем у мраморной статуи Дианы-охотницы работы мастера Гужона. Диана, подумать только! И она еще сумела убедить батюшку, будто до замужества с дядей Анри, а потом с бароном де Люс вела чистую, непорочную жизнь. Это она-то! Фрейлина «летучего отряда» королевы-матери! Даже я в своей глуши знаю, что это значит!
– Успокойся, дитя мое. Мы поговорим об этом позже. Значат ли твои слова, что празднества в честь победы над гугенотами превратились в настоящую оргию?
Девушка не ответила, не совсем уверенная в значении слова «оргия».
– А три года спустя, – продолжала крестная, – в этом же замке была подписана конвенция с голландцами, по которой монсиньор принц становился протектором свободы Нидерландов… Правителем протестантского государства. Об этом слышала я и за границей.
– Но принц еще не получил короны. Во Фландрии война.
– Между тем пред ним маячат три короны. Он наследник французского престола, ему обещана корона Фландрии, и он собирается жениться на королеве английской. И короны эти призрачны. Ибо король Генрих в добром здравии, во Фландрии испанцы и гёзы исправно режут друг друга, а с Англией… Но об этом также позже.
– Ах, крестная, вы говорите о вещах, непонятных простой девушке.
– Ты – не простая девушка, Одиль.
– Я знаю. Я – старшая дочь графа де Монсоро, главного королевского ловчего.
– Что еще важнее, ты – моя крестница. И я сделаю все, дабы ты заняла подобающее тебе место.
Теперь Одиль де Шомб, дочери графа де Монсоро, казалось, что она была счастлива ровно до того дня, как ее отец женился на Франсуазе де Люс, урожденной де Меридор, известной также под прозвищем Диана. Мачеха не только лишила ее отцовской любви, но делала все, дабы Одиль не получила доступа в светское общество, не бывала в гостях, на балах и приемах и не нашла достойной партии. Между тем Одиль и раньше вела уединенный образ жизни, не покидая замка, окруженного лесами. Просто раньше, по малолетству, она не задумывалась о светских развлечениях и тем более о замужестве.
Однако Одиль была не так уж неправа. Мачеха действительно прилагала все усилия, чтобы достояние главного ловчего перешло к ее детям. А приданое и достойная партия должны были достаться дочери графини – Одетте, тоже пока не покидавшей имения, но лишь по малолетству. Поэтому Одиль отселили из замка в лесной домик, дабы она как можно реже попадалась на глаза отцу. В ее распоряжении была лишь одна старая, почти глухая служанка, ей приходилось перешивать обноски, оставшиеся от прежних времен, а уж о приличной обуви нечего было и заикаться. Словом, не жизнь, а пытка.
Однако и в этой тьме забрезжил луч света. Одиль почти не помнила свою крестную, госпожу Сен-Этьен. После смерти мужа, бывшего старым другом Шарля де Монсоро, она уехала в Италию. Теперь, по возвращении, она разыскала крестницу. Одиль было очень стыдно, что эта строгая сухощавая женщина обнаружила ее в столь неприглядном виде. Но, похоже, госпожа Сен-Этьен ничуть не была шокирована. Она была внимательна к Одиль, расспрашивала, что произошло за годы ее отсутствия. Но рассказы Одиль непременно сводились к жалобам на ненавистную мачеху. Так было и после возвращения с прогулки к замку Плесси-ле-Тур, который крестная почему-то непременно хотела увидеть. Большую часть пути они проехали верхом – у Одиль, разумеется, не было выезда, но у крестной имелись лошади, которые появлялись и исчезали по ее приказу, – должно быть, были очень хорошо обучены.
Когда они вернулись в маленький домик близ берега Луары, оказалось, что старой Жакмете нечего подать на стол, кроме вареной фасоли. Одиль вновь испытала жгучий стыд и принялась оправдываться:
– Это все она! О, если бы вы знали, крестная, какая это злая и порочная женщина! Ведь она и здесь не прекратила распутничать! Получилось так, что отец прознал про одного из ее любовников – тот в письме своему сюзерену похвастался, а тот письмо передал его величеству, своему брату, а тот переслал его отцу. Отец, как и подобает, убил соблазнителя… ну, не сам убил, людей послал… Такая бойня была, ужас! А ее решил убить сам… А она стала уверять, что этот Бюсси ее оклеветал, похвастался ради красного словца. И отец ее простил. Простил! После всего, что она сделала!
Но госпожа Сен-Этьен, казалось, выловила из сбивчивого рассказа лишь одно слово.
– Так сюзереном был принц.
– Да, монсиньор принц.
– Почему же он сам не сообщил о предательстве твоему отцу?
– А он в Англию тогда уехал… свататься к королеве. Все говорят, что они поженятся. А ведь она на двадцать лет старше его, совсем старуха…
Одиль осеклась. Ее слова могли не понравиться крестной. Впрочем, госпожу де Сен-Этьен трудно было назвать старухой. И молодой тоже. Одиль не смогла бы определить, сколько ей лет. Более того – она затруднялась сказать, какого цвета у крестной глаза и волосы. Они словно бы постоянно меняли оттенки. Возможно, так представлялось из-за того, что госпожа Сен-Этьен не любила яркого света и предпочитала держаться в тени.
– От всей души надеюсь, что этот брак не состоится, – сказала она.
– Вам не нравится наш господин принц, крестная?
– Напротив, я всегда питала наилучшие чувства к владетелям Анжу, даже к нынешним, пусть этот Анжуйский дом и не подлинный.
– Что значит «не подлинный»?
– Видишь ли, дитя мое, было три Анжуйских дома. Первый, истинный, впоследствии принявший прозвище Плантагенетов, владел всем этим прекрасным краем. Плантагенеты выстроили здесь первые замки – из них же главной твердынею был тогда Ланже. Благодаря им долина Луары стала называться садом Франции. Они стали королями Иерусалимскими и владыками Британии, но Анжу и Турень потеряли. Этот род пресекся.
Все услышанное было для Одиль внове, и она слушала с некоторым изумлением. Для нее история начиналась с Франциска I, при котором служил ее дед.
– Второй Анжуйский дом происходил от корня Капетингов, – продолжала госпожа Сен-Этьен. – Он владел Сицилией и Неаполитанским королевством. Но род утратил свои владения и также вымер.
Валуа, придя к власти, придали титул герцога Анжуйского наследнику престола. Они – не настоящий Анжуйский дом, но могут им стать. Король Генрих Валуа обречен не иметь детей, стало быть, следующим королем станет его младший брат. Но только в том случае, если он не женится на королеве Англии. Елизавета, может, и не прочь пофлиртовать с молодым принцем, но ее окружение, в первую очередь государственный секретарь Уолсингем, ненавидит его. Они готовы на любое преступление, дабы не допустить этого брака. Да если даже это было и не так… Нельзя, чтоб Анжуйский дом мешал свою кровь с кровью Тюдоров, этих валлийских выскочек, уничтоживших последнего законного короля из рода Плантагенетов!
– Вы говорите так непонятно, крестная.
– О, если ты хочешь достичь чего-то, тебе предстоит многое узнать… и многое совершить. Или тебя устраивает та жизнь, которую ты ведешь?
– Нет! – Одиль в гневе топнула ногой и тут же пожалела об этом – следовало поберечь обувь. – Я наследница старинного графского рода и должна получить все, что причитается мне по праву.
– Это нетрудно сделать. Ты прекрасна собою, дитя мое. Стоит тебе появиться на одном из балов, которые устраивает принц, и все глаза будут устремлены на тебя.
– Но, крестная, как я могу показаться на балу? У меня нет ни кареты, ни лошадей, ни свиты. Да что там! Посмотрите, в какие обноски я одета! Если каким-то чудом я попаду во дворец, слуги принца вытолкают меня, как замарашку.
– Это все нетрудно исправить.
– Вы можете привести меня в Анжерский замок?
– Нет, дитя мое. Когда-то я бывала там и даже жила…. Но теперь дорога туда мне закрыта.
– Вы гугенотка, крестная?
– Что? Ах, это… Ни в коем случае. Это учение отняло у нас, пожалуй, больше достойных, чем преследования инквизиции… Нет, дитя, я не могу привести тебя во дворец, но ты можешь заполучить все сама, если проявишь достаточно смелости.
– Скажите мне, что нужно сделать.
– Сознаешь ли ты, в каком краю живешь? Долина Луары – сад Франции, но что питает сады?
– Не знаю.
– Вода. Без нее сад был бы пустыней. Этот край процветает благодаря Луаре и прочим рекам и источникам. Они для здешней земли – что кровь для тела. Люди знали это в древности и почитали источники вод, а также божеств-покровителей. Со временем мужчины забыли об этом, но женщины по-прежнему приходили на перекрестки, свершали ритуалы и приносили жертвы.
Сердце Одиль болезненно сжалось. Язычество… Лучше бы крестная оказалась гугеноткой.
– Известно, – продолжала госпожа Сен-Этьен, – что примерно полвека назад одна чужестранка, которая воспитывалась здесь и знала древний обычай, воззвала к Силам и попросила корону для себя и своих потомков.
– И получила?
– Дитя мое, имя «Анна Болейн» тебе ничего не говорит?
Одиль покачала головой. Ее занимало совсем другое.
– Значит, просить можно обо всем?
– Да. Но ты получишь именно то, о чем просишь. Анна Болейн просила короны, а не благополучия и долгой жизни.
– Но вы так и не сказали мне, что я должна сделать.
– Я расскажу тебе об этом, когда ты придешь ко мне.
– В ваше имение? Я там никогда не была.
– Ты отправишься туда в канун полнолуния. Я живу в лесу Веррер-ан-Форез.
Одиль не сразу представила себе, где это. Потом догадалась. Госпожа Сен-Этьен не зря носила такую фамилию; ее владения располагались возле городка того же имени. Там же находился и лес Веррер.
– Это же так далеко!
– Не многим дальше, чем Плесси-ле-Тур.
– Но туда я ходила с вами.
– Там я тоже буду с тобой. Не бойся, тебя встретят и проводят. Если же испугаешься испить из чистого источника, пепел и зола на всю жизнь станут твоим уделом.
Дочь ловчего, привыкшая жить в глуши, Одиль не боялась леса. Но все равно ей было страшно. Гражданские войны, терзавшие Францию, не миновали и благословенную долину. Однако во владениях главного ловчего никто бы не посмел тронуть его дочь, страшась сурового нрава графа. Но что будет, если она повстречается с солдатами, не важно чьими – короля, Лиги или гугенотов? Или просто с охотниками?
При всей своей наивности она знала, что будет. И никто не подтвердит, что Одиль знатного рода, и красота не будет ей защитой, наоборот… Лучше десять раз повстречать в лесу голодного волка.
Но ни волков, ни охотников не было, а вот подошвы у туфель окончательно отвалились. Идти в них было невозможно, оставаться на месте – тоже, и Одиль пришлось сбросить проклятую обувку. Ступив босыми ногами на палую листву, в которой, как змеи, таились острые сучья, Одиль едва не заплакала от боли и унижения. В какой-то миг она готова была повернуть назад. Но нет. Если она, дочь графа де Монсоро, пустилась в путь, то дойдет до цели. И сделает все, чтобы ей более никогда не пришлось брести по темному лесу в страхе и одиночестве, раня ноги в кровь.
Совсем стемнело, и Одиль не представляла, куда идет. Проклятие! Ведь ее должны были встретить! Она не допускала мысли, что крестная обманула ее. Неужели она заблудилась? Ей снова стало страшно, особенно когда с ветки ближайшего дерева сорвался ворон и закружился над ее головой.
Одиль замахала руками, но настырная птица не улетала. Более того, словно бы на зов, слетелись другие вороны. Черный вихрь закружился во тьме, и кружилась голова от испуга… до того мгновения, когда Одиль вспомнила удивительно обученных лошадей крестной. Что если она и птиц сумела также обучить? И, уверяя, что Одиль встретят, имела в виду вовсе не людей?
Карканье прекратилось, и луна выкатилась из-за туч. Одиль невольно подняла голову и увидела на фоне белого диска черные силуэты. Тоже птицы. Но не вороны. Дочь ловчего не могла не опознать лебедей. А черными они кажутся, потому что ночь.
Вороны и лебеди… как странно…. Может быть, это знак? Решившись, Одиль пошла в ту сторону, куда летели лебеди. Вороны устремились туда же, снова подняв грай, и в карканье их Одиль послышалось одобрение.
Путь не стал легче, но страх ушел, и Одиль продвигалась гораздо быстрее. Временами ей чудилось, что она летит над травой. Да, под ногами была трава. Одиль выбежала на поляну… и вновь остановилась. Перед ней были развалины замка. Даже в сумраке можно было разглядеть, что разрушили его отнюдь не недавние войны. Древние камни заросли мхом и лишайником, оплетены плющом, выщерблены дождями и ветром.
– Это замок Веррер-ан-Форез, – услышала Одиль знакомый голос. – Он был построен Ренфруа Анжуйским восемьсот лет назад. – Госпожа Сен-Этьен вышла из-за разрушенной стены. – Здесь я нашла себе приют.
– Так ваш дом…
– Нет, не здесь…. Но ты выдержала испытание, и тебе нет нужды оставаться у этих развалин. Я провожу тебя и научу, что делать.
И они пошли вместе, и Одиль казалось, что кто-то еще сопровождает их. Тени мелькали между деревьев, кто-то шуршал в траве. Куницы, лисы? Может быть, за деревьями и в самом деле волки? Почему-то Одиль уже ничуть не было страшно. Другое занимало ее.
– Куда мы идем?
– К источнику… Сегодня ночь полнолуния. Луна правит приливами и отливами, а значит, всеми водами на земле, так же как она правит кровью в теле женщины. Нынешняя ночь – ночь обновления вод. Да станет она ночью обновления крови!
Серебристая полоса воды высветилась в лунных лучах. И еще стоячий камень, на котором были выбиты какие-то странные знаки – не французский язык, не латынь, они даже на буквы не были похожи. На камне была чаша, темная, грубая, а в ней – нож с изогнутым лезвием.
– Ты должна войти в источник, – сказал крестная.
Одиль послушалась приказа. Исколотым ступням было даже приятно прикосновение холодной воды. И ей не было жалко старого, истрепанного платья, заполоскавшегося по течению.
– Кровь, – произнесла крестная. – Кровь должна обновляться постоянно, иначе сила, заключенная в ней, исчезнет. Даже боги порой приходят к смертным, дабы смешать свою кровь с человеческой. И только клятвы на крови имеют силу.
Держа одной рукой нож, она зачерпнула воды из источника. Затем протянула нож и чашу Одиль.
– Ты должна пролить свою кровь в чашу.
Прежде чем принять дары, Одиль расстегнула ветхое платье. Задумалась, но лишь о том, где рана не будет видна. И полоснула себя под левой грудью. Охнула от боли, но темная кровь закапала в чашу, замутняя прозрачную воду.
Одиль сделала большой глоток и не почувствовала вкуса.
– А теперь проси, чего ты хочешь.
«Новое платье, – готова была перечислить Одиль, – новые туфли, карету, слуг, дворец, досыта есть каждый день…»
Но вместо этого она осипшим голосом произнесла:
– Я хочу стать принцессой.
Внезапно голова закружилась еще сильнее, чем прежде, Одиль охватила страшная слабость, и она едва не выронила нож и чашу. Но крестная забрала их и выпила то, что в чаше оставалось.
– Кровь обновилась, – выкрикнула она, – Жертва принята!
И полоснула ножом по завязкам своего плаща. Тот упал и растворился в воде, как чернильное пятно. Под плащом на госпоже Сен-Этьен ничего не было. И тело ее поражало совершенной, нечеловеческой красотой. Кожа была столь бела, что луна, казалось, сияла ее отраженным светом. И волосы, рассыпавшиеся до коленей, змеились по ветру, меняя оттенки в призрачном свете.
Затем она зачерпнула воды в чашу и плеснула ее на Одиль. Холод пробрал девушку до костей, но в этом было некое наслаждение. Она чувствовала себя так, словно ей дали выпить лучшего вина с виноградников Анжу.
Крестная воздела руки – и хлопанье множества крыльев было ей ответом. Птицы-провожатые, доселе парившие в вышине, по спирали стали спускаться к источнику. Они носились вокруг, вздымая воздух и воду, лебеди и вороны, и голова от этого кружилась еще больше, и Одиль с трудом осознала, что лебеди не выглядят черными, они и в самом деле черные. А затем они устремились к женщинам, обхватывая, обнимая их распростертыми крыльями; вороны – к госпоже Сен-Этьен, лебеди – к Одиль. Сердце Одиль забилось так отчаянно, что она потеряла сознание – или ей померещилось, а когда пришла в себя, то обнаружила, что не упала, а вот птицы исчезли. Самое же главное – одета Одиль была не в прежние обноски, а в роскошное черное платье из лионского шелка. Волосы сами собой сложились в замысловатую прическу, увенчанную током с лебедиными перьями, шею охватывало ожерелье из черного жемчуга.
Госпожа Сен-Этьен, стоявшая напротив, была в платье из рытого бархата, тоже черном, расшитом рубинами и гранатами. Странным образом подолы платьев не намокали в воде, но все же Одиль поспешила выбраться из ручья на берег.
При виде этой поспешности крестная рассмеялась:
– Да, верно, нам нужно торопиться. Идем же!
Когда они вернулись на поляну, там дожидалась карета, роскошнее которой Одиль никогда не видела (впрочем, видела она не так уж много), запряженная черными лоснящимися лошадьми. Ее охраняли шестеро вооруженных слуг – нелишняя предосторожность в нынешнее опасное время. На боку у толстого кучера висел тесак, а за поясом был пистоль.
– Садись, дитя мое. Эта карета отвезет тебя в Анжер, на бал, что нынче дает принц Франсуа.
Один из слуг, спешившись, приоткрыл дверцу кареты. Одиль приподняла подол, чтобы ступить на лесенку, и остановилась.
– Все пропало, крестная. Я не могу ехать на бал босиком.
– Об этом мои слуги тоже позаботились. – Крестная протянула Одиль пару крохотных туфелек.
– Какие легкие!
– Да, дитя. Твои ноги устали и изранены, потому я даю тебе туфли из меха и пуха. В них тебе будет покойно. Поезжай, но помни: чтоб осуществилось твое желание, дано тебе три ночи, пока полная луна стоит высоко в небе. Обновлением крови моя сила увеличилась, но все же она имеет пределы, поэтому с рассветом ты должна возвращаться. Только когда принц назовет тебе своей невестой, чары закрепятся. Ты поняла меня? А теперь езжай.
Он не был писаным красавцем, Эркюль-Франсуа де Валуа, герцог Анжуйский и Алансонский, граф Фландрский, наследник французского престола. То есть от рождения, возможно, и был. Говорили, что в детстве он был сущим ангелочком и много превосходил миловидностью старших братьев. Но безжалостная оспа изрядно повредила этой миловидности. И столь же безжалостно смеялись над его рябинами враги, хотя, честно говоря, из каждой дюжины французов вряд ли у половины лица были не обезображены оспой. Да что враги! Королева английская прозвала своего молодого поклонника Принц-лягушонок. Но это его ничуть не смущало. Узкоплечий, рыжий, рябой, принц Франсуа не пропускал ни одной юбки. Ему даже приписывали связь с родной сестрой, прелестной, но легкомысленной Маргаритой Наваррской. Впрочем, то же самое болтали о Марго и других ее братьях, в том числе нынешнем короле – до того, как тот стал категорически предпочитать мужчин. Говорили, что Франсуа не обошел вниманием ни одну фрейлину «летучего отряда» своей матушки. А королеве Елизавете в знак галантного внимания он подарил подвеску в форме лягушонка, выточенного из изумруда. Надо сказать, что дамы не оставались равнодушны в ответ – ведь поведение принца составляло столь приятный контраст с нынешними привычками его величества! А королева в качестве ответной любезности не только украсила портретом Франсуа свой молитвенник, но и приказала отрубить руку наглому писаке, посмевшему выпустить против принца злобный памфлет.
Что же тогда говорить о провинциальных красавицах! Все они пытались заслужить благосклонность его высочества, когда он приезжал в свои владения, столь откровенно, что принцу Франсуа это уже несколько прискучило. Но когда в разгар бала в зале появилась никому не известная красавица, скука принца испарилась сама собой. Роскошный черный наряд гостьи как нельзя лучше оттенял белую кожу, темные волосы и зеленые глаза. Походка ее была необыкновенно легка, и принц приглашал ее на один танец за другим. На вопрос, кто она, красавица ответила лишь, что род ее не уступит знатностью никому из собравшихся во дворце. Возможно, она преувеличивала, но в том, что незнакомка принадлежит к знати, у принца не было сомнений. Но почему же тогда он не встречал ее раньше? Представительницы знатнейших родов Франции были известны ему наперечет. Может быть, иностранка?
Дамы взирали на счастливицу, танцевавшую с принцем, с ревностью и завистью. Но некая пара глаз следила за Франсуа и его избранницей с особым вниманием. Статная белокурая дама прикрывала лицо маской – на балах это допускалось. Она не танцевала, хотя немало кавалеров старались пригласить ее, в особенности на высокую вольту. Этот танец славен тем, что кавалер крепко обнимает даму и кружит ее, подняв над полом. Блондинка в маске была несколько полнее, чем требовали каноны красоты, установленные Екатериной Медичи для своих фрейлин (как известно, та, чью талию нельзя было свободно обхватить двумя ладонями, безжалостно изгонялась из рядов «летучего отряда»), но кавалеров именно это обстоятельство и привлекало. Однако, встретив взгляд из-под маски, они неизменно отступали.
Когда под утро, утомленный танцами, Франсуа отошел, дабы освежиться вином, красавица исчезла так же неожиданно, как появилась. Принц послал разузнать о ней своего лютниста Орильи, который совмещал, помимо сугубо музыкальной, должности секретаря, сводника и главы шпионской службы, но тот не смог ничего сказать точно.
– Ее выезд и в самом деле свидетельствует о богатстве и знатности. Но вот герб на карете стражники не смогли описать… Что вы хотите, монсиньор, солдатня… Одни утверждают, что на гербе была крылатая змея, а другие – черный лебедь. Крылатая змея, помнится, была в гербе у Лузиньянов, а лебедь есть в гербах многих родов, Баварского например… Правда, там он белый… Возможно, кто-то из католических князей Германии пытается начать с вами свою игру…
Но принц пропустил мимо ушей последнюю часть фразы.
– Лузиньяны? Короли Кипра? Но ведь род пресекся сто лет назад?
– Кажется, потомки по женской линии еще здравствуют… Если монсиньору угодно, я наведу справки.
Принц рассеянно кивнул.
– Странно. Ведь Лузиньяны всегда считались южанами, но они изначально из здешних краев… В родстве с первым Анжуйским домом, Плантагенетами, сьерами де Ланже… Кстати, – его мысли сделали скачок, – какое отношение к ним имеет Юбер Ланже, которого присылает к нам Вильгельм Оранский?
– Насколько мне известно, никакого. Он низкого происхождения, но имеет большое влияние среди гугенотов.
– Порученец Вильгельма Молчаливого, как же…
– И наставник Филипа Сидни, одного из вождей английских протестантов…
– …а также зятя Уолсингема. Они оба беспрестанно настраивают против меня Елизавету. Если Ланже как-то сумеет повлиять на Сидни и Уолсингема, разъяснив им, что я – опора их единоверцев во Фландрии, возможно, вопрос о женитьбе сдвинется с мертвой точки…
Погрузившись в пучину политики, принц забыл о неизвестной красавице. А вот она о нем не забыла.
– Он мне не нравится. У него руки холодные. – Одиль фыркнула. – Принц-лягушонок!
Девушка не помнила, как оказалась дома. Должно быть, задремала в карете. А когда проснулась, то была в собственной постели, Жакмета возилась у очага. Крестная сидела в кресле, как прежде, кутаясь в плащ. Наряд из черного шелка исчез, лишь меховые туфельки стояли у постели.
Уже давно наступил день, но окна были прикрыты ставнями, и в доме царил полумрак.
– Ты хотела быть принцессой, значит, тебе нужно выйти замуж за принца. Франсуа Анжуйский – единственный принц крови во Франции, и он не женат. А что руки холодные, что поделать – у нынешних Валуа разжижена кровь. Ведь они изначально были слабой ветвью рода. Так же, как урбинские Медичи. Если бы королева Екатерина принадлежала к ветви нынешних герцогов Тосканских, потомков Большого Сатаны, это могло бы спасти ее детей. Но смешение двух слабых ветвей губительно…
– Сатаны? – с тревогой спросила Одиль.
– Успокойся, дитя, это всего лишь прозвище Джованни деи Медичи, храбрейшего полководца. Если б он не погиб молодым, судьба Италии, а то и всей Европы могла быть иной. В его жилах текла сильная кровь, кровь матери, Тигрицы Романьи. Младшие Медичи, его потомки, стали Великими герцогами…
Одиль подивилась, что крестная с таким знанием говорит об истории чужой страны, но потом вспомнила, что госпожа Сен-Этьен долгое время прожила в Италии.