— Да уж мягче, чем ты давеча, — ворчливо отозвалась Жалена, подсаживаясь к костру. — Я сюда не спать приехала, а дело делать. Позволь рассвет с тобой на озере встретить!
— Думаешь, не позволю — и не рассветет? — усмехнулся он, отряхивая крошки с колен. — Встречай, мне-то что? Может, и пригодишься. Только уговор — вперед меня на озеро не ходить. Водянице твой меч, что медведю соломина.
Она облегченно вздохнула, присаживаясь рядом. «Может, пригодишься». Выходит, не зря шла по темноте да холоду, ругая себя последними словами. Выходит, и ведьмари не всесильны. Да и не такой уж он грозный да страшный. Человек как человек. Дикий только какой-то, неприветливый. Истинно — неклюд.
— Что не ел-то? — напомнила она.
Он насмешливо приподнял левую бровь, словно объясняя лучнику-недотепе, каким концом стрела ложится на тетиву и почему нельзя повернуть ее иначе.
— Тебе же пасынок хозяйский объяснил — со стола мне брать заказано.
Меж лопатками прокатилась жгучая волна стыда — сама, небось, объелась, только что пуп не трещит, а он слюнки глотал, на них глядя. Хоть бы, бестолочь, догадалась с собой чего прихватить. И тут же стрельнуло: слышал? Он же на другом конце стола сидел!
Да кто он такой, в конце-то концов?
— Вторую ночь вместе коротаем, а имени твоего я так и не слыхала, — беззлобно упрекнула девушка, сноровисто мастеря лежак из еловых лапок. На таком и спину не застудишь, и боков не отлежишь.
— А зачем? — Он, подавшись вперед, задвинул лениво тлеющую ветку поглубже в костер. Невесело усмехнулся: — Сглазишь еще.
— Если сглаза боишься — почему оберегов не носишь? — справедливо заметила Жалена, набрасывая поверх лапок одеяло.
— Вот мой оберег. — Он запустил руку в котомку, погладил притихшую на дне кошку.
— Любое имя назови, — не отставала девушка. — Первое, что на ум придет. А то обращаться к тебе несподручно — все «эй!» да «ведьмарь».
Помедлив, он неохотно разлепил губы:
— Ивор.
Жалена понятливо кивнула. Ивор так Ивор. Лишь бы откликался. Ну и что, что соврал, — так и она соврала…
— Расскажи мне про водяниц, — попросила она, укладываясь на левый бок и подпирая голову ладонью.
— Обожди чуток. — Ведьмарь расстелил одеяло и выпустил на него засидевшуюся в котомке кошку. Та встряхнулась, жалобно мяукнула, поглядывая по сторонам, но с одеяла не пошла. Присела в уголке, светя глазами в темноту и раздраженно подрагивая хвостом. Ивор предложил ей комок творога в тряпице. Кошка коротко глянула и отвернулась. — Что ты хочешь узнать?
— Ну, перво-наперво, откуда они берутся?
— По-разному бывает. — Он чуть потеснил кошку и лег лицом вверх, заложив руки за голову. — Чаще всего водяницами становятся скинутые до срока, умершие во чреве и присланные младенцы женского роду. Иногда — сговоренные девушки, умершие перед свадьбой. И, само собой, утопленницы. Да не те, что по дури утонули или водяной утянул, — только самоубийцы.
— Младенцы? — Жар, источаемый угольями, не дал Жалене побледнеть. Но ведьмарь заметил, как дрогнул ее голос. — Я слыхала, водяницы — это молодые пригожуньи, стройные, полногрудые, с длинными распущенными волосами….
Он согласно кивнул.
— Такими они видятся людям, в самом расцвете девичьей красы. Но красота их призрачная, мертвая, как и они сами. Не на радость им дана…
— А зачем они топят людей? — Жалена прикрылась уголком одеяла, спасаясь от промозглой сырости, дышащей в спину. Кошка смилостивилась, подъела творог и свернулась клубочком у хозяйского бока.
— Чаще всего — по недомыслию. Особенно те, что умерли во младенчестве. Им больше поиграть, внимание привлечь — женское, материнское… Такие белье из рук вырывают, лески путают, лодки качают… Самоубийцы чаше мстят кому-нибудь, но могут и просто позавидовать, если парень с девушкой у них на виду милуются.
В лесу ухнула-пожаловалась сова, ей ответил древесный скрип под трепенувшими крыльями ветра. Пасутся тучи на небе, уходить не торопятся — слизали все звезды, заслонили луну крутыми спинами. Не отогнало пламя мрак, лишь раздвинуло. Пуще прежнего сгустилась тьма за спинами, не согревает сердце даже круг, заботливо очерченный ножом. Знать бы наверняка, что заповедна для нечисти проторенная железом бороздка, что не достанет до спящего, даже протянув лапу…
— Ты думаешь, она утопилась? — после долгого молчания спросила Жалена. — Жена скупщика, Вальжина?
— Думаю, — согласился он. Он думал о многом. О Вальжине — не в последнюю очередь. Но не только о ней.
— Но тела так и не нашли, — напомнила девушка. — Третья седмица пошла, пора бы ему и всплыть. Разве что под корчи затянуло…
Он не возражал. Просто не любил рассуждать вслух, потому и разговора не поддерживал. Может, и затянуло. Может, оттого русалки и лютуют — вытолкнуть тело не могут, а терпеть его в своих угодьях мочи нет? Или он что-то упустил, и вовсе не в Вальжине дело?
А Жалена смотрела, как пляшут язычки пламени в его немигающих, скованных думой глазах, обращенных к костру, и все пыталась угадать, с кем свела ее судьба. На простого селянина не похож, княжьей стати тоже что-то не видать, как и кметской выправки. То стужей от него веет, то погреться рядышком тянет. Словно стоишь летним вечером на берегу реки: вода теплом исходит, а шаг в сторону ступи — земля ноги холодит…
— Может, поспрашивать в деревне, не скидывала ли какая баба? — предложила она, вытравливая из себя ненужное любопытство.
— Так они тебе и скажут! — Он иронично хмыкнул и сморгнул, отвлекаясь.
Она поняла, что сморозила глупость. Конечно, не скажут. Замужние остерегутся сглаза, незамужние — позора.
— Вот потому-то, — сказал он, почесывая кошку за ухом, — порядочные ведьмари и не варят «нужных» зелий для глупых девок, которые сперва тешатся, а потом плачутся…
И снова сквозь тишину проступил скрипящий говорок леса.
Ивор не притворялся спящим. Так само выходило. Не поднимая век, он услышал, как Жалена смахнула рукой непрошеную слезу, буркнула: «а, пропади оно все пропадом…» и, подтянув ноги к животу, глубоко вздохнула, оставляя все печали и хлопоты завтрашнему дню.
К ведьмарю сон не шел. Тревожила неотвязная мысль — за что самоубийца так ополчилась на людей? Сама себя жизни лишила, самой бы и ответ держать. А если — не сама? Подтолкнул кто? И так нескладно, и эдак — убитые в русалок не перекидываются..
Он решительно отбросил одеяло, встряхнулся. Кошка приподняла голову и лениво проводила глазами скакнувшего в темноту зверя.
* * *
Жалена проснулась первой. Утро выдалось холодное и пасмурное, серебряные иголочки инея проросли в трещинах коры, земля побледнела, выцвела, как всегда бывает перед первым снегом. Кметка поворошила угли, подбросила в костер несколько веток и дула, зайдя с подветренной стороны, пока они не занялись трескучим пламенем.
Ивор спал, а вот кошка сидела у него на груди и по-человечьи серьезно наблюдала за хлопотами Жалены. Желтые глаза светились изнутри. На черной треугольной мордочке они казались огромными.
— Чего уставилась? — шепотом спросила девушка. — Спи себе.
Кошка смотрела на нее, не смаргивая.
Поздновато Жалена смекнула, что ведьмарь солгал. Не нужен ему был рассвет, а если бы и понадобился — небось сыскал бы дорогу и впотьмах. Вспомнилась любимая бабкина присказка: во селе шагом да боком, а в лесу птичьим криком, волчьим скоком. Просто не захотел ночевать под крышей. Или сразу решил, что не пустят? Глупости, в клеть небось пустили бы. Значит, не захотел… Почему?
Кошка встрепенулась, прислушиваясь. Соступила на мерзлую землю, зябко потопталась, глядя в сторону озера.
Теперь и Жалена услышала жалобный, приглушенный расстоянием детский плач. Сразу подумалось — отстала от непоседливой ребячьей ватаги чья-то младшая сестренка, надумала домой вернуться, а вышла прямиком к страшному Крылу. Где уж тут не растеряться, не расплакаться!
Жалена кинула взгляд на безмятежно спящего ведьмаря. «Рассвет проспал, и служба моя тебе без надобности», — с горечью подумала она. Пожалел ее гордость, не сказал давеча: «Да на что ты мне сдалась, только под ногами путаться будешь, еще увидишь, чего не следует…».
«Пойду, подберу девчонку, — решила Жалена. — Солнце, хоть и не показывается, давно горбушкой из-за земли выглянуло. Водяницы же еще до рассвета в омута попрятались».
Кошка увязалась за ней — черная беззвучная тень на тонких лапках. Странно она смотрелась в лесу — не то неведомый зверек, не то пакостница-шешка прибилась к одинокой путнице, семенит торопливо, боясь упустить поживу.
Изо рта вырывался белый парок, в груди пощипывало; одно хорошо — замерзла грязь, сапоги больше не промокали и идти было легко, весело.
Озеро открылось Жалене внезапно: впереди то ли сгустился лес, то ли припала к земле и без того низкая туча; еще десяток шагов — и далекая, казалось, чернота в одночасье обернулась водной гладью, мрачной и неприветливой. Тростниковые перья Лебяжьего Крыла, сухостой выше человеческого роста, по-змеиному шипели-шуршали на ветру. В разрывах серел песок, клоки черных мертвых водорослей тщились выползти на берег, отчаянно цепляясь за него колючими лапами. В глубь затоки уходили на пару-тройку саженей простенькие, но добротные мостки — две длинные доски, без гвоздей пригнанные ко вбитым в дно кольям. Бросилась в глаза знакомая прогалинка у воды; были тут и Жаленины следы; зато не сохранилось, к ее великой досаде, ни единого отпечатка убийцы, как, впрочем, и убиенного — любопытные вытоптали подчистую, весной, поди, и трава не сразу вырастет.
Недоброе было озеро. Чистое, спокойное, а вот — недоброе, и все тут. И плача Жалена больше не слышала. Покрутила головой — никого. Опоздала?
Кошка пробежалась по мосткам, замерла на самом краешке, подавшись вперед и вниз, словно высматривая неосторожную рыбку, и вдруг замяукала — тонко, с примурлыкиванием, словно подзывая котенка.
Тростники на миг прильнули к озерной глади, трепеща от натуги под тяжелой ладонью ветра, а когда выпрямились — в воде у самого берега стояла девочка. Хрупкая, большеглазая, сквозь тонкую льняную рубашонку просвечивает худенькое тельце. Развеваются по ветру пушистые льняные волосенки, скользят по ним зеленоватые блики, как по беспокойной речной воде… В широко распахнутых глазах — боль, мольба, недоумение. «Помоги мне, добрая женщина… — упрашивали зеленые, как молодая травка, глаза. — Забери меня отсюда, окажи милость… Холодно тут, страшно…»
Жалена, как зачарованная, шагнула вперед. Льдистым хрустом отозвалась замерзшая трава под сапогами. Скрипнул песок.
Девочка попятилась, маня взглядом. Колыхнулись волосы, колыхнулась мертвая трава в воде, жалобно заскрипели-засвистели тростинки.
— Стой, дура! — резкий, злой голос хлестнул мокрым кнутом, жесткая рука перехватила поперек живота. — Кому сказано было — не ходи!
— Пусти! — закричала-забилась девушка, силясь вырваться. Ведьмарь держал крепко, надежно, хоть и одной рукой — вторая лихорадочно царапала мечом песок вокруг ног. Девочка печально посмотрела на Жалену, да и пошла себе дальше, на глубину. Шла — как по тропинке с горы спускалась, неспешно, ровно. Вот уже по пояс ей вода. По грудь. Обернулась — и Жалена обомлела, перестала вырываться, затрепетала всем телом.
На нее смотрела молодая женщина с пустыми, остановившимися, как у покойницы, глазами. Светлые волосы стлались по воде рябью.
Ведьмарь докончил круг на прибрежном песке.
Сморгнула Жалена — ни девочки, ни женщины. Стелется над водой белый туман, жалобно шепчутся волны с берегом.
— Что это было? — прошептала она, словно выныривая разумом из этого тумана, этого шелеста. — Привиделось, что ль?
— Привиделось! — передразнил он. — Дно тебе речное привиделось, рыбы да раки. Вытащили бы багром из затоки через три дня, черную и распухшую. С выеденными глазами.
Ноги у Жалены подкосились, он осторожно усадил ее на землю, переступил и пошел к мосткам, на ходу распуская пояс.
— Ты куда? — глупо спросила она, оборачиваясь ему вслед.
— Туда, — в лад ей ответил ведьмарь, стягивая рубашку.
— Там же… эта… — голос дрогнул, сорвался на протяжный всхлип.
— Ну да, — с непроницаемым лицом подтвердил он и, повернувшись к краю дощатого настила, без раздумий бросился в воду. Ни плеска, ни брызг — только узким клином вскипели под водой белые пузыри. Ведьмарь вынырнул саженей за пять, оглянулся и погреб на глубину. Странно плыл — руками вроде разводил в стороны, как положено, а вот ноги держал вместе, изгибая вверх-вниз. Словно не ноги у него были, а цельный хвост рыбий. Потом снова нырнул — и с концами. Только вильнула ко дну черная сомовья тень.
Она досчитала до седьмой сотни и сбилась. Страх холодной водой растекся внизу живота. Утоп? Утопили? Но тут прямо возле мостков из воды высунулась рука с растопыренными пальцами, ухватилась за край доски, и Ивор, отфыркиваясь, подтянулся на руках, вырываясь из цепких объятий озера. Выбравшись, встряхнулся, как зверь — всем телом, только черными горьчцами разбились о дощатый настил сброшенные капли. Начал одеваться, пристукивая зубами от холода, то и дело поглядывая в сторону озера.
— Ну что? — не вытерпела Жалена.
Он молча показал рукой. Совсем недалеко от мостков, саженях в десяти, медленно поднималось из омута обезображенное тленом и речной живностью тело утопленницы. Первой пробила воду голова, распущенные волосы заколыхались вокруг нее белым саваном, потом тело выровнялось, показалась спина в разорванном до пояса платье, ярким цветком распустилась вокруг бедер черно-красная клетчатая понева, мелькнули иссиня-черные ступни.
Стянутые веревкой чуть повыше косточек.
Все три седмицы труп Вальжины стоймя стоял в толще воды, притороченный к камню длинной веревкой.
* * *
Им пришлось повозиться, вытаскивая труп на берег. Сначала подтянули его к мосткам, зацепив подол выломанной в орешнике жердью, затем ведьмарь выловил конец веревки и поволок утопленницу вдоль мостков. Она то и дело задевала опорные столбы, норовила вильнуть под настил, и Жалена, уткнувшись носом в рукав, направляла ее все той же жердью. Когда ноги Вальжины уже заскребли по песку, голова неожиданно повернулась лицом вверх, и стало видно, что шея женщины сломана, а перед тем перерезана ножом до самого хребта. На безглазом лице застыла жуткая гримаса, распухший язык раздвинул челюсти, словно дразнясь.
Жалена, в глубине души честя себя во все корки, перебежала на подветренную сторону. Утопленница не имела ничего общего с девчушкой-девушкой, заманившей кметку к озеру. Она и на человека-то мало походила. Жалена заставила себя присмотреться. Нет, у Вальжины нос с приметной горбинкой, а у водяницы был прямой, ладненький.
А потом девушка увидела двойную красную нитку, выглянувшую из-под задранного до локтя рукава, и у Жалены защемило в груди, стало пусто и холодно на месте сердца; словно остановилось оно, потрясенное жестокостью убийцы. Вальжина повязала нить не простым узлом, как обычный оберег против сглаза, а мудрено заложила петельками. Женщине в тяжести нельзя вязать узлов — иначе, говорят, дитя во чреве расти перестанет.
Ведьмарь тоже это заметил. Но не побледнел, не отшатнулся — достал из-за спины меч.
Жалена зажала рот рукой, отвернулась. Как мысли прочь ни уводила, как ни твердила себе: «Не думай!», а все удержаться не смогла. Сначала только камыши шуршали, а потом захрустело мерзко, влажно, рванулся на волю гнилой дух из взрезанного чрева.
И глянуть жутко, и слушать мочи нет.
Девушка обернулась. Ведьмарь, приспустив правое плечо, кончиком меча раздвигал в стороны мертвую плоть. Лицо у него было непроницаемое.
— Поди глянь, — позвал он.
Не страшно по полю бранному после сечи ходить, не впервой товарищей погибших обмывать, но такого видовища и врагу лютому не пожелаешь. Может, и пересилила бы себя Жалена, удержала ком в горле, да как пахнуло в нос лежалой мертвечиной, только в поясе перегнуться и поспела.
— Девочка, — словно бы не замечая, сказал Ивор. Пошел отполаскивать меч в воде, оттирать песком, пока Жалена, прижавшись к березке, переводила дыхание, попеременно терзаемая дурнотой и жгучим стыдом.
Ведьмарь легонько провел рукой по воде. Она ткнулась ему в ладонь, как живая. Признала, пошла рябью, чуть слышно всхлипнула-пожаловалась лизнувшей песок волной.
— Дай мне один день, — тихо сказал Ивор. Вода согласно вздрогнула и разгладилась.
Ведьмарь обернулся. Кметка стояла неподалеку, невидяще глядя в сторону леса.
— Людей надо бы позвать, — повысил он голос, поднимаясь. — Пусть захоронят как положено.
Помолчал и добавил:
— Не тронут водяницы. Да скажи: ночи не пройдет — узнаю, чьих рук дело.
— Хорошо, — безропотно согласилась она и быстро зашагала по тропе обратно в селение.
Кошка подбежала к ведьмарю и, виновато мяукнув, потерлась о его ноги.
— Бабье вы, бабье дурное… — беззлобно сказал Ивор, подхватывая ее на руки. — Одна на мавкин плач купилась, вторая в одиночку управиться решила… бестолочь…
* * *
Всем доподлинно известно: бортник кумится с Лешим, кузнец со Зничем, а мельник с Водяным. Как же иначе? Леший пчел в борти приводит, Знич огонь раздувает, Водяной колесо мельничное крутит без устали. Без эдаких помощников поди-ка собери медку, выкуй подкову да сдвинь каменные жернова! Волей-неволей приходится людям знаться и ладить с грозными покровителями своего ремесла, щедрыми подношениями благодарить за подмогу да опеку.
Любое озеро — как солнышко: отовсюду бегут-поспешают к нему ручьи-лучики, мутными бурунами скатываются с горок после дождя, тянутся хрустальными ниточками из любопытных глазков криниц. Один из таких лучиков и угодил в западню плотины, заметался в загодя отрытой ямине, ища отдушину. Отыскал — и натужно провернулось широкое колесо, хлопнуло по воде широкой лопастью, ожили, разогрелись друг о друга жернова и пошли молоть рожь да пшеницу, домовитым хозяйкам на радость.
Ведьмарь издалека углядел копошившегося у плотины человека, с приговором сыплющего вдоль мельничного колеса белые комочки из миски. При первых заморозках, когда вода у берега покроется тонкой корочкой льда, опытный мельник умасливает Водяного нутряным жиром, свиным или коровьим — «чтобы колеса не скрипели». Иначе смазки для колес не наберешься: Водяной за зиму слижет ее с буксов и осей, намертво заклинит хитроумное устройство, хоть ты перекладывай его по весне.
В прежние времена, говорят, в плотину живьем замуровывали сирот — чтобы умилостивить Водяного, чтобы не размыл, осерчав, плотину, не сорвал колесо — да паводком, насмехаясь, не забросил на крышу мельницы. Нынче же в залог Водяному оставляют курицу — а может, брешут мельники, что только курицу… Кто с духами знается, тому веры нету.
Через поле к плотине неспешно брели два коня — гнедой да белый с редким черным крапом. Гнедой гордо помахивал длинным черным хвостом, белый сиротливо поджимал голую репицу, без спросу обстриженную шкодливыми мальчишками на лески. Кони шли бок о бок, и Ивор не сразу углядел между ними маленькую девочку, беспечно сжимавшую в правом кулачке поводья обоих жеребцов. В левой руке девочка несла ветку калины, тронутую морозом: льдисто-прозрачными стали яркие ягоды в кистях, растеряв половину горечи. Могучие кони смирно трусили за малявкой, едва достигавшей их животов. Его тоже заметили.
— Ведьмарь идет! — вскрикнула-взвизгнула девчушка. Вздрогнул, обернулся мельник, любопытно выглянула из оконца светловолосая девушка, чернившая брови угольком. Выпустив поводья, девочка побежала навстречу пригнувшемуся ведьмарю и с радостным: «Ивор!» повисла у него на шее. Ведьмарь выпрямился, поудобнее перехватил девочку и пошел навстречу мельнику, торопливо спускавшемуся с плотины.
— Знатные нынче гости к нам пожаловали, как я погляжу! — подходя, добродушно заметил мельник. Вытер сальные руки о передник, протянул гостю правую ладонь.
— Нашел знать… — усмехнулся ведьмарь, спуская девочку на землю и отвечая на рукопожатие.
Рыжко и Сивко подумали-подумали, да и пошли себе в ворота конюшни, точно зная, что за время их прогулки в яслях появилось душистое клеверное сено.
— По чью головушку заявился, старый ворон? Ивор чуть крепче стиснул пальцы.
— По твою, Еловит…
— Врешь, не возьмешь! — уверенно сказал мельник, в свой черед выжимая руку.
Покряхтели и рассмеялись, расцепились, потряхивая занемевшими пальцами.
— Порыбачить, поди, надумал? Не поздновато ли спохватился?
— В самый раз. Вот только червей для наживки у тебя накопаю.
— Этого добра навалом. Что ж, заходи, гостем будешь. — Еловит гостеприимно показал на свою избу-мельницу, помаленьку пыхающую дымком сквозь закопченный душник в верхнем венце.
Чернобровая красавица распахнула дверь им навстречу, смущенно улыбнулась ведьмарю и попыталась было выскользнуть во двор, отгородившись гостем от мельника, да Еловит ловко цопнул ее за беличий ворот кожушка.
— Куда, негодница?!
— Ой, батюшка, пусти! — взмолилась девушка. — Я недалече, до Проськи и обратно!
— А кто отцу родному рукавицы на зиму связать собирался, да все откладывает?
— Свяжу, свяжу! — Она со смешком вывернулась из отцовской руки и яркой птахой порхнула на волю, только малиновая лента в косе мелькнула.
— А средняя где? — крикнул Еловит ей вслед.
— У Проськи! Мы ненадолго!
— Как же, ненадолго… — проворчал мельник. — Опять придется впотьмах хворостину выламывать, посиделки ихние разгонять. Беда с этими девками — корми их до поясной косы, а потом уйдут со двора и не оглянутся.
— Неправда, батюшка, я с тобой насовсем останусь! — пискнула малышка, путаясь под ногами.
Отец шутливо дернул за коротенькую встопорщенную косичку.
— Посмотрим, эк ты запоешь, когда косища до колен вытянется. Возьмет тебя за нее добрый молодец, как Жучку за сворку, и сведет со двора!
— А я возьму да обрежу!
— Попробуй только! — сурово пригрозил мельник. — Не режь косы, не позорь моих седин — девка без косы, что мужик без… носа.
Ивор усмехнулся, отлично понимая, какого носа недостает у мужика. Детей у Еловита, как нарочно, три девки, и женихи во двор не больно спешат. Старшая уже в перестарках значится, девятнадцатый годок пошел, средняя только-только в пору входит, а младшей на Семуху семь лет сравнялось. Красивые девки, все русоволосые, зеленоглазые, как водяницы, а уж языкатые — не приведи боги. Вестимо, отцовы баловницы. Женихи, поди, не столько кумовства с Водяным чураются, сколь шуток да насмешек красоток злоязыких. Только справного парня Водяным не отпугнешь, острым словцом не отвадишь — найдет-таки коса на камень, сыщутся смельчаки, перешутят-перебалагурят добрые молодцы обеих старшеньких. Глядишь — стыдливо опустятся зеленые глаза, замкнутся дерзкие уста, вспыхнут румянцем щечки, а вскорости рыжие кони примчат к мельнице изукрашенную повозку, и не уйдут сваты, как прежде бывало, с тыквой во весь обхват…
Младшая дочь, Радушка, о своих женихах еще не помышляла, помогала только гонять сестриных — то «нечаянно» щи им на праздничную рубашку вывернет, то кошку царапучую в руки сунет: «Подержи Мурку, дяденька!», а то, сестрой подученная, торчит рядом с ней в горнице, как приклеенная — не дает горе-жениху к устам сахарным прильнуть, слово главное молвить, да еще грозится «батюшке сказать». Не скажешь по ней, проказнице, что родилась Радушка слабенькой, писклявой, а после смерти матери и вовсе зачахла, как веточка надломленная. Носил ее отец по ведуньям-шептухам, те что только не делали: и осинку молодую клиньями надвое разнимали, дитя через раскол проносили, приговаривали: «Подите, сухоты, в чистое поле, грызите горькую осинку, самую вершинку», и водой сквозь решето на темечко прыскали, и к печке пяточками прикладывали, и дымом орешниковым дышать давали — ничего не помогало.
А в черную ночь на изломе зимы Радушка умолкла и засобиралась на тот свет.
Говорили про ведьмаря — будто берет он себе душу человеческую и черпает из нее силу, пока не исчезнет она бесследно, а в тело больного поселяет злого духа. Тот дух, как освоится, сей же час людям вредить начинает: порчу на скот наводит, родичей промеж собой ссорит, воду в колодцах мутит, бури да засухи засылает.
Только меньше всего думал о злых духах ослепленный горем отец, холодной зимней ночью нахлестывающий спотыкающегося в темноте коня! Конь таки повалился, подвернул ногу — версты не добежал. Полетел мельник головой в сугроб, да не шею берег — ребенка, на груди под тулупом спрятанного. Подхватился с колен, даже шапку оброненную подбирать не стал, так и побежал дальше, простоволосый, обжигая горло морозом. Закричал страшно, заколотил ногами в дверь избушки, словно волки за ним гнались — поди не открой! Повалился в ноги заспанному ведьмарю и, пока тот с трудом соображал, что к чему, взмолился о помощи, прообещав свою душу — ничего другого у него не оставалось, все деньги по шептухам разошлись. Долго еще мельник плакал и ломал руки, нес ерунду, пока ведьмарь в сердцах не вышвырнул его за воротник в сенцы, вдогонку обругав по-черному, чтобы не мешал смотреть ребенка. Иной раз крепкое словцо оказывается действеннее уговоров и увещеваний. Так оно и вышло — опомнился мельник, притих в углу, ожидая исхода.
Довольно скоро ведьмарь вынес ему ревущую, брыкающуюся девчонку, брезгливо сунул в руки вместе с мокрой пеленкой, молвил: «Забирай свою криксу… да смотри не проговорись в деревне, что ко мне носил… еще насудачат чего, подменышем окрестят — житья девчонке не будет».
Заикнулся было мельник об оплате, но ведьмарь только рукой махнул. Что, мол, с тебя возьмешь? Проку мне с твоей души, как с козла молока…
Так бы и закончилась эта история, не наберись мельник смелости, не заседлай по осени только-только переставшего хромать коня, не вернись к затерянной в лесу избушке. Принес денег, сколько успел скопить, привез показать крепенькую годовалую дочку.
Ивор, и думать забывший о полубезумном ночном просителе, не сразу признал его в чисто одетом, смущенном мужике, комкающем в руках кошель с припозднившейся оплатой, а признав, удивился еще больше. Люди, которым он помогал, потом сторонились его пуще прежнего — словно боялись, что вместе с ведьмарем вернется отступившая было болезнь.
От денег он снова отказался. Годовушка нещадно тягала за хвост молча упиравшуюся кошку, а ведьмарь с мельником ночь напролет просидели за столом, разговорившись за жизнь. Не сказать, чтобы они сдружились; вернее будет — приняли друг друга какими есть…
— Хорошо хоть рыбы нажарить сподобилась, — одобрительно хмыкнул Еловит, заглядывая в устье печи, — ты уж не обессудь, мелочь одна, на Крыле-то не ловим, а в ручьи крупняк не заходит.
— Ничего, слаще будет. — Ивор, не кочевряжась, подсел за стол. Уютно было у мельника в избе, хоть и тесно, да чисто. Под сводом печи дотлевали заботливо собранные горкой угли, что еще долго будут давать ровное бездымное тепло. Радушка пристроила калиновую ветвь сбоку от печки, чтобы обдувало, сушило ягодки живым теплом, присела на корточки у ног ведьмаря, любопытно заглядывая в свесившуюся до пола, изредка шевелящуюся котомку.
— Ой, киса, кисонька…
— Поиграй с ней, — попросил Ивор то ли девочку, то ли кошку, выглянувшую на запах рыбы.
— Поди, зайчонок, посиди пока в горнице, нам поговорить надобно, — поддержал ведьмаря мельник.
Радушка переглянулась с кошкой, кивнула, прихватила несколько рыбок и вышла. Кошка без зова выскочила из котомки и побежала за ней.
— А все-таки подменил ты мне дочь, ведьмарь, — полушутя-полусерьезно посетовал мельник. — Ты только глянь на нее — какая махонькая, а иной раз диву даешься, откуда что берется. Все травки наперечет знает. С конями говорить умеет, стоят перед ней — не шелохнутся. Не от меня же научилась, не от сестер тем паче…
— Может, и подменил, — не стал отнекиваться Ивор. — Что-то по своей воле отдал, что-то, не спросясь, сама взяла… Вот выйдет из твоей Радушки знахарка, будешь знать, как ведьмарей посередь ночи будить.
— А что, оно и к лучшему, — неожиданно согласился мельник. — Будет в округе хоть одна стоящая шептуха… Эх, бабы с возу — коням легче, давай-кось мы с тобой с медовухи летошней пробу снимем!
И, не мешкая, сбегал в сенцы. Долго возился, двигая тяжелые пяты кадушек по глинобитному полу. Вернулся с кувшином, плескавшим через край смолисто-рыжей медовухой, веющей сладостью и летом. Прежде чем разливать, снял со стены ложку с длинным резным череном, что хозяйки варенье мешают, пошарил им в и без того пенной бражке, виновато объясняясь под недоуменным взглядом гостя:
— В прошлый раз недоглядел я — мыш в кувшине утоп, а сыскался только на дне в порожнем. Хорошо, я же и разливал, отставил да припрятал потихоньку, а то надавали бы мне гости тумаков, как пить дать!
— Найдешь — клади на закусь, — пошутил Ивор, окидывая взглядом избу, больше смахивающую на знахарскую кладовую — свисали с матицы пучки ромашки, зверобоя, череды, сморщенные корни одуванчика, которые несведущие люди принимают за крысиные хвосты, полотняные мешочки с мелко истолченными травками — ведьмарь признал по духу девясил, аир, шалфей и многие другие, не имеющие названий на человеческом языке.
— В горнице еще больше, — сообщил Еловит, наблюдая за гостем. — Зайдешь — расчихаешься. Ты скажи прежде — счеты сводить надумал? Знавал того купца?
— Да нет вроде. Водяницы растревожились, вот и заглянул проведать.
— Наглядел чего? — Мельник выжидательно замер с кувшином, занесенным над кружкой. — Говори уж, не томи!
Ивор помолчал, подбирая слова.
— Кто-то забрал жизнь, которая ему не принадлежала. Водяницы пытаются вернуть украденное, но выходит еще хуже. Равновесие нарушено, Еловит. Я должен его восстановить, пока не слишком поздно.
— А ежели не сумеешь?
— Должен. И как можно скорее.
Медовуха наконец потекла в кружку, остановившись вровень с краями.
— Ты, бают, давеча у старосты гостил? Выведал что хотел?
— Я с ним не разговаривал, — пожал плечами ведьмарь, за хрусткий рыжий хвостик вытягивая с тарелки белоглазую плотку. — Посидел, поглядел, что за он, да и пошел прочь…
— Ну, дурень! — вырвалось у Еловита. — С самим старостой заелся?! Ох, припомнит он тебе это!
И, неожиданно понизив голос, добавил:
— А ведь правильно. Что этот староста знает, по двору своему князем выхаживая? Ему-от скажут, что он слышать хочет, а в кармане шиш сложат.
— Ну, скажи ты лучше, — добродушно предложил Ивор, отделяя рыбий бочок от костистой нитки хребта.
Гулко стукнулись кружками, отхлебнули.
— Слухи передавать — последнее дело, — смочив горло, начал Еловит. — Я с тем купцом дружбы не водил, пару раз издали приметил, да после ходил со всеми на тело глядеть. Дрались они там, по земле видать, мурава клоками выворочена. А топором сзади ударили, темя рассеченное до сих пор перед глазами стоит. И стволы высоко кровью забрызганы — выходит, стоячего убивали. Двое их было, как пить дать. С одним схватился, второй сзади подошел неслышно да по затылку и тюкнул.
Ивор кивнул. Медовуха была хорошая, крепкая и душистая, на травах. Рыба тоже удалась на славу.
— Про соседей своих что скажешь?
— А ничего не скажу. Ни с кем он не бранился, покладистый мужик был, зацепи — и то не сразу осерчает. Третий год к нам ездил, женился вот по весне. Красивую девку взял, веселую. Кметка твоя тоже спрашивала, я ее потехи ради на Старостиных сынков науськал, главных разгильдяев на селе; теперь не разговаривают с ней, разобиделись. Пристала, поди, как банный лист: отчего да почему первыми с озера ушли, на труп долго глядеть не стали, да притом пересматривались хмуро? Было бы на что глядеть…
— Она-то сама что за птица?
— Жалена? Кто ее знает, вроде и бойкая девка, а скрытная. Посиделки давеча были — не пошла, цельный день на лавке у забора просидела, все оружие свое перебирала да вострила. Парни мимо шли, шутку обронили, так она, худого слова не говоря, нож метнула, одному вихор напрочь снесла.
— Хорошо наточила, — заметил Ивор. — А на селе что говорят, на кого кивают?
Мельник задорно прищурился:
— Как заведено, у каждого свой враг в запасе! Кметку грозную, как ту свинью, друг другу подкладывают, а толку чуть. Перебранились только всем селом.
— Что, и староста не утерпел, к народной забаве руку приложил?
— Этот как раз от чистой души старался, да много ль проку на пустом месте догадки строить? — махнул рукой Еловит. — Знаю я, кого он ей сосватал. Меня да Курю Златоуста. Есть тут у нас один мужичонка пропащий, своей скотины не держит, в огороде лебеда пуще репы вымахала, изба не крышей — решетом ледащим покрыта. Приворовывает по малости, в работники по весне нанимается, тем и живет.
— Тебя-то за что? — усмехнулся Ивор, заранее зная ответ.
— Как это за что?! — нарочито поразился Еловит. — А кто водянику за помол платить будет? Всенепременно надобно в озеро пару мертвяков по осени спихнуть, дабы жернова не скрипели!
— Скажешь тоже. — Ведьмарь с удовольствием допил бражку.
— Я-то шучу, а у другого за правду выдать язык не отсохнет. — Мельник с сожалением поглядел в опустевшую кружку. — Эх, наполнить бы вдругорядь, да перед работой много пить не след. Луна растет, мороз крепчает — встанет скоро моя мельница. Последний помол на сегодня взял.
— Не скрипят жернова-то?
— Кум не попускает, — улыбнулся Еловит, кивая на побитую рябью воду у плотины. — Подлить тебе?
— Плесни до середины. А кто купца с женой на постой брал?
— Да Веслава, вдова Авдеева. Ну, ты знаешь, запуганная такая баба, худющая, как жердь. От петуха убежит без оглядки, ежели тот косо глянет. С убийства сама не своя ходит, разговаривать ни с кем не желает, ну да она и раньше не шибко болтливая была. Завертывала ко мне давеча, зерно привозила — лошадь-то купцова с возком ей досталась, навряд ли иные наследники объявятся. Веславин старшенький Радушки моей ровня, играли вместе, дочка мне потом открылась — мол, сказывал ей Ставко, вроде кричал в ту ночь на дворе кто-то, да мать спала, а он выйти поглядеть не отважился. Пару раз крикнуло и затихло.
— Вроде ж две лошади было?
— Одну, постарше, она сразу кузнецу продала, а с тех денег зерном на зиму запаслась да сена для второй лошадки прикупила. Вот уж точно люди сказывают: не было счастья, да несчастье помогло. Совсем вдова худо жила, второй год без мужика, куда ей одной поле поднять — самой едва на прокорм хватало, а тут еще малышни полная хата, помощники пока никакие, а всех одеть-накормить надобно.
— Добро… — Ивор отставил кружку, поднялся из-за стола. — Что ж, спасибо за хлеб-соль, пора и мне за свой помол браться.
— К Куре-то сходи, — сказал напоследок Еловит. — Завелась у него денежка, заезжал давеча мешок муки прикупить. Я девке твоей не говорил, она на расправу скорая: мужичонка-то вороватый, да трусоватый, кишка тонка топором махать. Вот за молчание мзду брать — по нем. А и проговорился бы — веры ему особой нет, против меня и то засудят, потому юлить будет до последнего. Ежели кметка его и пытала, с носом осталась. А ты его по-душевному спроси, как умеешь… Припугни там сглазом каким, что ли…
Подошла невесть как проведавшая об уходе гостя Радушка, со вздохом передала из рук в руки обвисшую, возмущенно дергающую хвостом кошку. Мерила, поди, лялькины одежки, ишь, взъерошилась.
— Ну, рад, ежели помог. — Мельник встал из-за стола вместе с гостем, пошел проводить до двери. — Заходи, буде что.
— Зайду, — пообещал Ивор, не оборачиваясь.
Он знал, что в этом доме на него не обидятся ни за невысказанные слова, ни за видимое небрежение. И вовсе не было нужды лишний раз прощаться и многажды заверять хозяев в своей благодарности.
Они и так знали — угрюмая волчья дружба стоит куда больше брехливой собачьей лести.
Где живет Куря Златоуст, Ивор спросить забыл. Однако возвращаться не стал. Огляделся, выбрал самую плохонькую крышу с проросшим возле трубы репьем и уверенно направился туда.
Куря тем временем не находил места ни себе, ни завязанной узлом тряпицы, в которой то и дело глухо и весомо бряцали кусочки металла. Мужик приподнял половицу, пошарил рукой в открывшейся щели и раздумал класть: как бы мыши, во множестве шнырявшие меж досок, не растянули содержимое заветного узла по всему подполу. Умостил было за печной вьюшкой, но тоже остался недоволен. Влез на лавку, потыкал пальцем в щель между потолком и верхним венцом, откуда неряшливо топорщился сухой блеклый мох…
Резкий стук в дверь сдернул Курю с лавки, мужик выронил узел, и тот, распотрошившись от удара, усеял пол золотыми монетами. Пав на колени, Куря начал торопливо набивать карманы деньгами, одновременно пытаясь сотворить трясущейся рукой отвращающий беду знак.
— Не открою… — едва слышно бормотал мужик. — Нет меня… А хоть бы и сам князь, постучит-постучит, да уйдет…
Затаив дыхание, он прислушивался к подозрительно скоро затихшей двери и не заметил, как из-под свода печи неслышно вылетела черная ушастая неясыть и пристроилась на краю лавки. Посидела, покрутила во все стороны поворотливой глазастой головой, щелкнула клювом.
Куря так и подскочил, обернулся. На лавке, нога за ногу, сидел треклятый ведьмарь, равнодушно оглядывая убогую горенку.
— Добрый день всем добрым людям, — безо всякого выражения произнес незваный гость. — Не помешал?
— Что ты, батюшка! — колотясь всем телом, с трудом выдавил застигнутый врасплох мужик. — Ты уж извини, что с дверью припозднился — иголку вот обронил, никак сыскать не могу, как бы ненароком с сором не вымести….
Ивор без спешки наклонился, подобрал закатившуюся под лавку монету, повертел в пальцах:
— Такой сор и впрямь из избы выносить негоже…
— Ей-ей, ни сном ни духом… — запричитал незадачливый мужичонка, и тут же нашелся, льстиво искривил губы: — А может, это ты, батюшка, обронил?
Ведьмарь неопределенно хмыкнул, подбросил на ладони таинственную монетку и, к великой радости хозяина избы, вышел вон, а Куря еще долго трясся от страха, наново перепрятывая кошель.
У кузнеца Ивор тоже не задержался. Мимоходом оглядел покорную лохматую лошадку, привычную к неспешной ходьбе в оглоблях. Под седлом она то и дело вздрагивала, недоуменно косилась на всадницу, бойкую девку — Кузнецову дочь, но взбрыкивать не пыталась, давно смирившись с человеческими причудами. Ивор потрепал добродушную старушку по широкой холке, вызнал уплаченную за нее цену и улизнул прежде, чем словоохотливая девчонка успела рассказать ему, что купца, верно, убил кривой бобыль Купрей, положивший единственный завидущий глаз на купцову казну…
Как Еловит и говорил, вдову Ивор вспомнил сразу. Она и не изменилась за прошедший год — все тот же лихорадочный блеск в черных нездешних глазах, впалые щеки, тонкие пальцы безостановочно сплетаются и нещадно мнут друг друга при разговоре с тревожащим ее человеком. Из-за длинной, мешковатой домашней юбки настороженно выглядывал худенький светловолосый мальчик, не старше Радушки. Для него она когда-то просила зелье от глотошнои или другое дитя прихворнуло?
— Об убиенном поговорить хотел, милостивец? — заискивающе предположила женщина, пряча глаза.
— Нет, — улыбнулся Ивор. — О возке, что тебе в наследство достался…
Он сознательно не помянул лошадь, хоть та и представляла куда большую ценность для селянина. Без лошади в хозяйстве никак: на ней и поле вспашешь, и за дровами съездишь, и к свояченице в дальнюю деревню выберешься, а там, глядишь, и жеребенка на продажу по весне принесет. А возок… что возок! За седмицу смастерить можно, за год износится. Попал в точку: вдова омертвела лицом.
— Батюшка ведьмарь… — пролепетала она, судорожно стискивая руки у груди. Мальчик смотрел волчонком. Ведьмарь не ведьмарь, а мать свою он обижать никому не позволит. — Я ведь только ради деток, пятеро их у меня, мал мала меньше… С одной лошади жив не будешь, я ее и продала-то, чтобы деньги нежданные объяснить… Не губи!
— Нашла? — только и спросил он.
Женщина беззвучно кивнула, до крови прикусив губу.
— Добро, — неожиданно сказал ведьмарь и, развернувшись, вышел вон, сам притворив за собой калитку.
Вдова бессильно осела на лавку и заплакала, пряча лицо в ладонях от обступивших ее детей.
Она была уверена, что ведьмарь никому ничего не скажет, и от этого было еще горше. Так уж заведено — ежели сам чуешь за собой вину, чужое прощение только бередит душу…
В воздухе закружились первые в этом году снежинки, редкая и мелкая крупка, еще не успевшая отрастить мохнатые лучики. Далеко впереди черным столбом поднимался над лесом дым погребального костра. Его грозный запах то ли и впрямь долетал до Жалены, то ли просто мерещился, пропитав одежду еще на берегу. Она не вытерпела, ушла раньше срока, не дожидаясь, пока огненный ворох рассыплется быстро остывающими на ветру углями. Не могла глядеть, как пламя обволакивает алым переливчатым саваном изуродованное тело, отпуская на волю две души разом.
Мало кто из селян пошел к озеру — десяток мужчин, хмурых и настороженных. Некому было причитать над усопшей, нечем одарить напоследок. Поскорее уложили тело на ворох смолистых веток и подожгли сразу с нескольких сторон. Одно небо плакало по Вальжине сухими колючими слезами, мешая снег с дорожной пылью.
Жалена перевела взгляд на мельницу. Не глянулся ей этот мельник. Ты ему слово, он тебе десять, на вопрос отшутится, прежде чем дурь какую сказать, важный вид напустит, вроде и почет гостье оказывает, да все с ухмылочкой, будто занятное что про нее проведал. Правду баял староста — этого ужа без рогатины не возьмешь, вывернется.
Охоты идти к Еловиту вдругорядь у Жалены не было. Она искала ведьмаря, а того видали идущим к плотине. Пока кметка раздумывала, обождать или постучать-таки в дверь, та распахнулась сама собой. За порогом сидела на полу очень серьезная маленькая девочка с распущенными, как у водяницы, волосами и вычерненными сажей кругами вокруг глаз, казавшихся оттого особенно пронзительными.
— Всемила, — неожиданно сказала девочка. — Ей понравится, я знаю.
— Что?! — опешила кметка.
— Ивор уже ушел. А я в ведьму играю. Правда, похоже?
— Правда… — ошеломленно пролепетала Жалена. Не успела она опомниться, как дверь лязгнула у нее перед носом. Девочка же, успела заметить кметка, не шевельнула и пальцем. Жалена нащупала рукой привешенный к поясу оберег, сжала. Немного полегчало. Вот уж точно — с кузнецами, бортниками, мельниками, а уж с ведьмарями тем паче связываться не след.
Однако приходилось.
* * *
Жалена изловила Ивора только ввечеру, на полянке перед костром, и с ходу забросала вопросами:
— Со всеми поговорил? Как думаешь, кто повинен? Ведьмарь поглядел на нее таким бесконечно терпеливым и в то же время безнадежным взглядом, что девушка медленно залилась краской. Но не сдалась.
— Ты у Кури был? Говорят, он к телке соседской приценивался, с какого бы это прибытка, а? Без денег небось торгов не заводят…
— Видал я его деньги, — равнодушно сказал Ивор. — Золото. Намается он с ними, пока разменяет…
Жалена подобралась, как перед прыжком.
— Видел? Что ж ты молчишь, злодея покрываешь? Вязать его надо, пока в бега не подался!
— Жалена, — он, кажется, впервые назвал ее по имени, — как ты думаешь, сколько стоит копченый угорь?
Девушка неопределенно пожала плечами.
— Ну, медяков семь.
— В скупке — три. Пять угрей на серебрушку. Сорок на золотой. Сетью угря не возьмешь, поэтому ловят его только мальчишки, ставят на ночь в камышах длинные узкие трубки из вербной коры, заткнутые с одного конца. Угорь туда заползает, а развернуться и выбраться не может…
— Зачем ты мне это рассказываешь? — не вытерпела кметка.
— Ты спросила — я объясняю, — спокойно осадил ее ведьмарь. — Коробами угрей не продают, приносят по три-четыре рыбины, редко дюжину. Скупщик, который едет в дальнюю деревню, прекрасно знает, что сдачи у тамошних селян скорее всего не будет, и берет для расчетов не золото, а медную и серебряную мелочь. Которую в подоле, как ни пыжься, не унесешь. Потому-то Вальжина и сидела неотлучно при телеге, оберегая зарытый в сено мешок. И деньги забрал вовсе не убийца ее мужа…
У Жалены понятливо загорелись глаза.
— Не нашел денег при муже и порешил жену? Ивор покачал головой.
— Деньги тут ни при чем. Не ради них злодей старался, не ему они и достались.
— Откуда ж тогда Куря золото взял? — не унималась Жалена. — Цмок за ласку принес?
— Месяц тому назад в соседнем селе ярмарка случилась, — пояснил ведьмарь.
— Да чем ему торговать, голи перекатной? — всплеснула руками девушка. — Всего хозяйства — три курицы да петух ощипанный, каждую весну к старосте в работники нанимается, за одежу да кормежку, а с чего зимой живет — и вовсе не понятно!
— Не купец он, тать, — усмехнулся Ивор. — Кошель у кого-то срезал, вот и разбогател. Пусть его. Все одно попадется когда-нибудь.
— Ты-то откуда знаешь, может, у купца и золото в подоле было, на черный день?
— Узнай лучше, — пожал плечами ведьмарь, и кметка как-то сразу ему поверила. Она ждала от Ивора дальнейших разъяснений, но тот лишь привычно мастерил лежак, готовясь к ночлегу.
— А что ты со злодеем сделаешь, когда найдешь? — не утерпев, спросила Жалена. — Знаю, что не для красы меч брал, да только мне лиходея к князю живьем доставить велено, ежели что — против тебя выступлю, так и знай!
Ивор лишь улыбнулся, да так обидно, что Жалене захотелось вызвать его на бой сей же час. Однако сказан:
— Как скажешь. Только тебе не до того будет. И ежели снова к моему костру на ночь прибилась, сапог не разувай и цацки свои кметские держи под рукой.
— Это еще с какой радости?
— Потому что этой ночью, — сказал он, против обыкновения вытаскивая кричницу из лежащих под боком ножен, — нас придут убивать.
* * *
Перевалило за полночь, а злодеи все не шли.
Догорающий костерок, изредка спохватываясь, выметывал прозрачный язычок пламени, высвечивая толику наново очерченного круга.
Жалена могла поклясться, что ведьмарь спит. За все время ни разу не сбил дыхания, не шелохнулся.
— Эй, Ивор… — тихонько окликнула она. — Ты бок себе еще не отлежал?
— Нет, — тут же ответил он, и кметка поняла — даже не вздремнул за сомкнутыми веками.
— Да с чего ты взял, что кто-то придет?
— Я пообещал указать на убийцу, — напомнил он.
— А если он понадеялся, что ты ошибешься?
— Он придет, — убежденно сказал ведьмарь. — И прихватит с собой того, кто помогал прятать тело на дне озера.
— Может, ты еще утром его имя знал?
— Может, и знал.
— Что ж промолчал?
«А кто бы мне поверил? — подумал он. — Хорош обвинитель — чужаком в деревню заявился, не прошло и часу — на своих поклеп возводит. Чем докажешь? Там, где бабе горло резали, уже и пятна не видать, только зверю почуять… Убийца его листьями присыпал, валежником забросал, а намитку слетевшую не поленился — закопал под кустом, яму выше колена вырыл. И теперь терзается сомнениями — на него ведьмарь укажет? Иного виновником выставит, лишь бы самому брехлом не прослыть? Он придет. Это первого убивать тяжело — страшно, ночами снится, голос чудится, кровь руки жжет. Со вторым проще. А там и в привычку войдет».
Не успел додумать — треснул невдалеке сучок под неловкой ногой. Шишка хрупнула. Услышала Жалена — рука словно невзначай черен меча приласкала, примерилась.
«Спящими порешить хотят» — догадался Ивор. Иначе не крались бы, как коты лесные. Не разделялись, обходя костер с двух сторон. Так сподручней резать глотки — обоим сразу, чтобы даже пикнуть не успели.
Встали, пригнувшись, у самой черты, как упыри. С духом собираются.
«Ошибся чуток ведьмарь: не двое их — четверо. Вчетвером-то на двоих спящих все смелые, — зло подумала Жалена. — Пусть только руку который протянет. Валяться ей на земле, как сохлой ветке. Оно и к лучшему, что не ожидают никакого подвоха. Пусть только руку протянет…»
Сдала их… кошка. Не объяснил ей никто, что не хозяина врасплох застать пытаются, а сами лиходеи в силок лезут. Зашипела на смыкающиеся тени, заурчала противно, шерсть вздыбила. В темноте и на кошку не похожа — бестия косматая у ведьмаря под боком желтыми глазами светит.
Тут уж притворяйся не притворяйся, что спишь, — не поверят.
— И тебе не спится, староста? — сочувственно спросил ведьмарь.
* * *