На секунду задержавшись, Вика шепотом спросил:

— С кем — с депутатом или с киллером?

— С депутатом, конечно. Я даже фамилию его записал.

– Неужто правда будете ходатайствовать о помиловании?

— Депутата?

– Еще не хватало, – так же тихо ответил Лорис. – В таких делах мягкость недопустима. Но пусть писатель всем расскажет, что я обещал попробовать. Проследите, чтоб болваны его не арестовали. Всё испортят.

— Нет, помощника, — Чердынцев покопался в кучке бумажек, сваленных в верхнем ящике стола. — Вот, нашел. Его фамилия — Линько. Зовут Бесланом.

* * *

— Ага! Это уже что-то, — обрадовался «убойщик» и достал из кармана ветхий органайзер. — Давай-ка я себе помечу… И ты черкани в журнале — ОУР, мол, взял дело на контроль. Когда, гришь, мочить должны?

Едва отбив Гаршина от жандармов, Вика усадил его на извозчика и только тогда перевел дух. Воздух пах грязным, прокопченным снегом, но чиновнику казалось, что в петербургской ночи разлиты миазмы сумасшествия.

— Да, вроде, сегодня вечером…

В следующую минуту безумие усугубилось. Со стороны Гороховой с грохотом и лязгом вылетела тяжелая карета, запряженная четверкой лошадей. Это мчался в своем бронированном экипаже Дрентельн. Виктор Аполлонович тихо выругался и ретировался в дом – предупредить начальника.

* * *

Он еще поднимался по лестнице, когда внизу хлопнула дверь.

Когда Соловец вернулся к коллегам, то обнаружил их пьющими принесенный капитаном Казанцевым портвейн «777» и закусывавших его жаренными подсолнечными семечками из огромного, килограмма на два, кулька, свернутого из газеты «Час Треф». Ни на что другое сие печатное издание всё равно не годилось — статьи в нем печатались зело скучные и многословные, карикатур не было, бумага была слишком плотной и царапучей для использования ее в клозете. Но форматом «Час Треф» выгодно отличалась от других псевдодемократических листков.

– Капитан! Где подозреваемый? Как уехал? Почему не арестовали? Догнать и задержать!

Пришлось возвращаться.

Шелуху опера по-свойски сплевывали себе под ноги.

– Александр Романович, уверяю вас, ничего страшного не произошло. Граф мирно поговорил с господином Гаршиным, и тот отправился домой. Его не за что арестовывать.

— Нашел я вам дело, — радостно сообщил начальник ОУРа и покосился на черный кожанный ошейник с заклепками, выпирающий из под ворота рубахи Казановы. — Чё это там у тебя?

– Милостивый государь Виктор Аполлонович, – с достоинством пророкотал бравый генерал и приосанился, – я не учу вас вашей службе, а вы не учите меня моей. Какой адрес у Гаршина, капитан? То есть как «не могу знать»? Адресную книгу сюда!

— Так, ничего, — смутился капитан, которому прошлой ночью ради прикола одели этот садо-мазохистский аксессуар его новоприобретенные «голубые» друзья из клуба «Пассивный петушок», но в процессе пьянки, инициированной оперативником, потеряли ключ от маленького замочка на шее.

Внутри ошейника шел тонкий витой стальной шнур, так что без кусачек аксессуар не снимался.

– Не нужно адресную книгу, – вздохнул Воронин. – Я сажал его на извозчика и слышал, как он сказал: «На Васильевский, угол Малого и Восемнадцатой».

Казанцев утром пытался перерезать шнур ножницами, но лишь покромсал тисненую кожу и чуть не вспорол себе шею в районе сонной артерии.

— Какое дело? — оживился Виригин.

– Благодарю! – грозно возликовал Дрентельн. – Произведу арест лично. Шутка ли – среди ночи врываться к председателю Распорядительной комиссии. А вы, капитан, у меня отправитесь на гауптвахту!

— Настоящее. Покушение на депутата Госдумы, — Соловец подмигнул Максу.

— Это хорошо, — согласился Любимов и предложил выпить за удачное раскрытие еще не совершенного преступления.

И, звеня шпорами, вышел вон. Тогда Вика продолжил подниматься по ступенькам. Увидел стоящего у перил Лориса.

Разумеется, воздержавшихся не нашлось.

* * *

– Зачем вы назвали адрес? – укорил тот.

Разгром рюмочной мгновенно прекратился, как только алконавты заметили выворачивавших из-за поворота мрачных пэ-пэ-эсников.

– Я понятия не имею, где живет господин Гаршин, – устало молвил Воронин. – Услал генерала подальше, чтобы остыл. А то он по своему обыкновению велел бы арестовать всех Гаршиных, записанных в адресной книге.

Патрульные шли молча, в колонну по четыре, некоторые приволакивали ноги, но с шага не сбивались. На неотягощенных интеллектом лицах рядового состава застыло выражение полной покорности.

Граф залился тихим смехом и долго не мог остановиться, ойкал и даже икал. Никак нельзя было ожидать от важной государственной особы подобной смешливости.

Позади конвоируемых к месту службы постовых на УАЗике везли подполковника Петренко, по грудь торчавшего из открытого окна правой передней дверцы и время от времени выкрикивавшего в мегафон «Ать-два! Левой!..». Рожа сержанта Крысюка, маячившая за рулем, была сосредоточенна и деловита.

Привязанные за обмотанные веревкой руки к заднему бамперу милицейского «козла», тащились младшие сержанты Дудинцев и Коган, отказавшиеся исполнить приказание Мухомора и встать в строй.

А досмеявшись, уже в кабинете, продолжил разговор, прерванный явлением полоумного писателя.

– Позвольте повторить мой последний вопрос, в более жесткой редакции. Может ли борьбой с революционной опасностью руководить дурак? Нет, даже не так. Хорошо ли, что в государстве, сражающемся за свое выживание, руки, – он кивнул вниз, – не повинуются мозгу? – и ткнул пальцем в собственный лоб.

– Плохо, – честно признал Вика.

Зная своих подчиненных как облупленных, Петренко не стал пускать на самотек их приход на работу после продолжавшейся полночи строевой подготовки, сел в «козла» и лично объехал их места обитания, благо что большая часть пэ-пэ-эсников компактно проживала в милицейской общаге неподалеку от РУВД. Выгнав личный состав из общежития на улицу, подполковник выстроил милиционеров по росту и погнал вперед, по пути подбирая остальных…

– Тогда еще один вопрос, завершающий: как сделать так, чтобы руки подчинялись мозгу?

И выжидательно воззрился на Воронина.

За УАЗиком медленно ехала еще одна милицейская машина с синей надписью \"ОВО[90] Выборгского района СПб\" на белых бортах и капоте, в которой на заднем диване сидел немного всклокоченный человечек явно нездешней внешности — в неброской, но дорогой одежде, при галстуке, гладко выбритый, в изящных очках, с двумя мобильными телефонами на поясе и с ноутбуком на коленях, — и озирался по сторонам.



Потрясенные зрелищем, сравнимым разве что с виденным в кинохронике проходом пленных солдат вермахта по улицам Москвы после Сталинградской битвы, местные бухарики предпочли незаметно ретироваться.



— Стой! Раз-два! — рявкнул подполковник и колонна замерла. — Нале-е-во!

…Чиновник молчал. Михаил Тариэлович не торопил его – понимал всю трудность.

Патрульные четко развернулись лицом к фронтону РУВД.

— Бегом в двери — марш! — приказал Петренко.

Воронин внутренне затрепетал. Вот он рубеж, когда придется выбирать, с кем ты. Наполовину принадлежать Толстому, а наполовину Лорис-Меликову больше не получится.

Постовые гуськом, в затылок друг другу, кинулись ко входу в здание.

На Лориса он сейчас смотрел, будто в первый раз. Видел не искусного интригана, который кого хочешь обведет вокруг пальца, а старого, закаленного в сражениях полководца. Он единственный знает, как спасти свое потрепанное, смятенное войско. Так Кутузов в Филях после Бородинского побоища один из всех понимал, что война еще не проиграна.

Мухомор выпрыгнул из «козла», прошел назад к машине ОВО, по пути отвесив по пенделю Дудинцеву и Когану, и гостеприимно распахнул заднюю дверцу бело-синих «жигулей», приглашая нездешнего гостя выйти:

Говорить прочувствованных слов Виктор Аполлонович, однако, не стал. Просто перешел на деловитый тон.

— Прошу! То есть — wellcome[91]! — Петренко осклабился. — We are very glad to recieve you here[92]! — на этом словарный запас подполковника, подчерпнутый им из быстро пролистанного утром словаря, кончился и он показал рукой — вылезай, мол, не тяни.

– Здесь, ваше сиятельство, собственно, два вопроса в одном. Во-первых, как убрать Дрентельна, не вступив в прямой конфликт с Дмитрием Андреевичем Толстым.

Зарубежный пассажир «жигулей» приветливо заулыбался и начал выбираться из машины.

Лорис кивнул и сделал жест: продолжайте.

– Но это только полдела. Если на место Дрентельна назначат другого такого же… Собственно, любого, кто не будет находиться в вашем непосредственном подчинении, может возникнуть та же ситуация. Значит, вторая часть вопроса: как назначить руку, которая будет слушаться мозга?

ГЛАВА 5

– Для меня было бы огромным облегчением, если бы свершилось хотя бы первое, – тихо сказал Михаил Тариэлович, пытливо глядя на вновь замявшегося чиновника. «Сейчас, в эту самую минуту решается, со мной он будет или нет», – совершенно правильно угадал граф.

СЭР ГЕЙ

– …Есть один факт, – побледнев, заговорил Воронин. – О нем знает только Дмитрий Андреевич – и я. Перед трагедией в Зимнем дворце в руки к Дрентельну попала схема, на которой место взрыва было помечено крестиком. Генерал не придал этому значения…

В холле первого этажа собрали всех без исключения сотрудников и рассадили на принесенных со всего РУВД скамейках, стульях и табуретах.

Помещение щедро обрызгали из привезенных Мухомором пяти баллончиков освежителя воздуха «Хвойный», так что некоторое время даже хорошо пахло.

– Благодарю вас, – чуть поклонился Лорис, давая понять, что оценил всю тяжесть жертвы. – Этого совершенно достаточно, чтоб государь погнал чертова кретина с обеих должностей. Но правильно ли я угадываю, что у вас есть идея и по второму вопросу?

Петренко и иноземный очкарик заняли места в президиуме — за столом, стоявшим на свободном пятачке.

– Есть. Нужно назначить человека, который получит одобрение графа Толстого, но при этом не будет создавать трудностей для вас…

— Представляю нашего гостя из Великобритании, — Мухомор обвел аудиторию тяжелым взглядом и коротко доложил. — Сотрудник Скотланд-Ярда. Из Лондона. У нас пробудет двое суток. Прибыл на конференцию по оптимизации сотрудничества между полицейскими силами разных стран. Будет знакомиться с работой в районном управлении. По-русски не говорит.

– Кого?! – вскричал Лорис. – Разве такое возможно? Имя! Назовите имя!

— А мы как с ним будем общаться? — засуетился Чердынцев, посаженный с дубинкой в руках позади наиболее несознательной группы патрульных.

– Помощник Дрентельна свитский генерал Черевин графу симпатичен. Государь и наследник Черевину тоже благоволят. Его вообще все любят. Он человек приятный, легкий, весельчак. Но по своей природе это второй номер, который не претендует на первые роли. Ему всегда нужен руководитель…

— Ничего, справитесь как-нибудь… Его переводчик забухал, — доверительно сообщил подполковник. — А свободного толмача в Главке нет.

– Так-так, – поторопил Михаил Тариэлович. Воронин был всем хорош и даже превосходен, но очень уж медленно говорил.

Лица милиционеров посветлели.

– К тому же он всего лишь генерал-майор, то есть уместно будет сделать его временно исправляющим должность. Полагаю, государь согласится, что окончательное решение по этому назначению будет зависеть от вашего сиятельства, поэтому первым номером Черевин будет считать вас. Не сомневаюсь, что вы его в два счета приручите.

Объяснение было простым и доступным.

Граф пристально смотрел на Воронина своими южными бархатными глазами и ничего не говорил.

Вика забеспокоился.

Забухал.

– Так что вы думаете?

С кем не бывает?

– Я думаю, что мне с вами, Виктор Аполлонович, очень повезло, – тихо, торжественно сказал Лорис.

— Забухаль, забухаль! — с мягким акцентом подтвердил англичанин, услышав знакомое слово.

Воронин с поклоном ответил:

— Как зовут-то этого кадра? — поинтересовался Любимов.

– Нет, Михаил Тариэлович. Это России с вами очень повезло.

— Гей. Генри Гей. — Петренко с удивлением посмотрел на смутно знакомое лицо и попытался сообразить, что сей субъект тут делает.



— Гей — это пе-де-раст. — громко прокомментировал интеллектуально подкованный сержант Криворучко. — Вот, гомика прислали… Совсем не уважают, козлы британские.

— No, I’m not gay, my name is Ghey[93]! — попытался объяснить встрепенувшийся от произнесенного по слогам «педераста» англичанин, изучавший в колледже латынь и в семнадцатый раз за последнюю неделю сталкивавшийся с такой расшифровкой его фамилии, но его уже никто не слушал.

Мечта всей жизни

В холле РУВД стихийно возник страшный гвалт.



— Только педерастов нам для полного счастья не хватало! — выкрикнул явившийся позже всех Плахов.

Чего Адриан совершенно не умел – это жить рутиной. Когда один день похож на другой, и все маленькие, кругленькие, слипшиеся, словно конфеты-тянучки в банке, и так же лениво тянутся, но странность в том, что сутки очень длинные, а недели и месяцы короткие и пролетают пулей. Не успеешь оглянуться – года нет. А зазеваешься, просвистит вся жизнь. Ларцев знал, что большинство людей именно так и живут, не видя в том ничего страшного, но не умел этого понять.

— Гомосеков — на лесосеку! — поддержал Рогов.

— В обезьянник его! — внес предложение Крысюк.

Рутина началась не когда интересная северокавказская трасса была достроена, а когда установился идеальный порядок в ее эксплуатации. Почти два года ушло на то, чтобы наладить максимальную эффективность. Во-первых, переучить на американский манер паровозные бригады. У русских машинист привязан к своему локомотиву – как ямщик к лошаденке. С одной стороны это имеет свои плюсы: подвижной состав содержится в хорошем состоянии, потому что человек отвечает за свой паровоз и частенько начинает его даже любить, дает ему имя. По российским дистанциям бегают-пыхтят Савраски, Буяны, Горбунки, и это, конечно, очень трогательно. Но проблема в том, что людям нужен сон, отдых. Спит машинист – спит и машина. Из-за этого средний локомотив работает только десять часов в сутки. И Ларцев разлучил человека с железной лошадкой, учредил сменные бригады. Теперь паровозы останавливались только на заправку, смазку и чистку. Подвижной состав заработал вдвое интенсивней. А за его исправность стали отвечать ремонтники.

— Я увольняюсь! — заблажил Дудинцев. — Надоело!

— Гомик?! — заорал усатый старшина ППС по прозвищу Педигрипалыч, большой любитель закусить пивко и вермут сухими катышками собачьего корма. — Да я с этим…

Вторым, более трудоемким новшеством, было введение семафорной системы. Трасса ведь, как почти повсюду, одноколейная, то есть поезда должны постоянно останавливаться, пропуская встречный состав, да еще возможны ошибки в регуляции движения, чреватые лобовым столкновением при плохой видимости. Управляемые электричеством семафоры позволили сократить время каждой стоянки на запасном пути до трех-четырех минут. В результате грузопоток и пассажироперевозка ускорились в полтора раза.

— Ма-а-алчать!!! — взревел Мухомор и кивнул Чердынцеву.

Начальник дежурной части взвился в воздух, словно самурай-мастер \"иаи-дзюцу[94]\", и обрушил дубинку на голову первому попавшемуся крикуну.

В целом эти реформы увеличили прибыльность дороги на шестьдесят пять процентов. А потом делать стало нечего, и Ларцев заскучал. Как в свое время в Америке.

Младший сержант Дудинцев кулем свалился под скамью и там затих.

Лекарство было только одно, известное: оставить налаженное дело и приняться за новое.

— Кто-нибудь еще хочет?! — рыкнул Петренко.

Несколько месяцев он наводил справки и рассылал по телеграфу свое резюме. И вот в конце марта от одного бывшего партнера поступило хорошее предложение – поработать на строительстве второй трансамериканской линии, которая соединит три железнодорожные системы: канзасскую, нью-мексиканскую и южно-тихоокеанскую.

Желающих больше не оказалось.

В тот же день Ларцев послал в министерство путей сообщения и в правление компании депешу с уведомлением об отставке, быстро собрался и отбыл с семьей в Петербург, чтобы оттуда уплыть в Англию, а потом в Североамериканские Штаты.

— Fucking хорошоу! — изумился иноземный гость.

* * *

Жена не спорила. Антонина делила все решения на две части: ту, где главной была она, и ту, где главным был муж. «Бабе рожать, мужику пахать», говорила она. Всё связанное с работой относилось к категории «пахать».

— Что он говорит? — Соловец толкнул локтем в бок Ларина, знавшего английский язык несколько больше других оперов благодаря своей учебе в медицинском институте.

– И то, едем, – сказала жена. – Может, индейские ведуны Марусе помогут. Ты говорил, они бывают лучше докторов.

— Хорошо, говорит…

Во всем, что касалось дочки, решения принимала Антонина. Ее слово и стало окончательным.

— Это я и так понял. Перед этим что?

Об Америке госпожа Ларцева имела смутное представление – лишь из рассказов мужа, а он был не особенный рассказчик, разве что по случаю или для примера. Видно, когда-то у них зашел разговор об индейских знахарях, и Антонина запомнила.

— «Факинг» — это, типа, обалденно. — пояснил Андрей. — Если мягко сказать…

С женитьбой всё вышло само собой. Потому что на прокладке трассы были все время вместе, ночевали в одном вагоне, иногда и в одной палатке. Обычное человеческое дело. Ларцев женился, когда Антонина забеременела.

— Наш человек! — обрадовался сидевший рядом Дукалис.

За минувшие годы она много чему научилась, но дамой так и не стала. Речь и манеры остались простыми, полукрестьянскими. Из-за этого иногда случались казусы, впрочем Ларцева нисколько не смущавшие. Даже веселившие. К примеру, на минувшее Рождество был раут у ростовского губернатора, и графиня Орлова-Денисова спрашивает: «Милая Антонина Герасимовна, как вам удается поддерживать такую завидную свежесть лица?». Антонина ей громко: «Мужниной малафьей щеки мажу. И вам посоветую. Лучше всякого кольдкрема». «Чем-чем?» – заинтересовалась ее сиятельство. Антонина, все так же не понижая голоса, объяснила.

По рядам пронесся шепоток — правоохранители передавали друг другу значение сказанного британцем.

* * *

С женой-то Адриану повезло. Не повезло с дочкой. К пяти годам Маруся так и не заговорила. Всё понимает, слух в порядке, а молчит. И взгляд такой, будто смотрит не вовне, а внутрь. Каким только докторам ее не показывали, куда только не возили, даже в Вену. Светило детской психиатрии профессор Рунге сказал: по-научному это называется «психогенный блок», обычная медицина тут не поможет. Попробуйте, сказал, лечение гипнозом. Попробовали. Тоже не помогло. Еще Тоня возила девочку в горы, к черкесским колдунам, к бабкам по станицам. Теперь, стало быть, загорелась индейскими шаманами.

Петренко искоса взглянул на дорогого гостя, весьма неожиданно высоко оценившего методы воспитания личного состава, приосанился и продолжил:



— Гей — он еще и аристократ. Так что будете называть его «сэром». Сэр Генри Гей. Или сэр Гей. В общем, без разницы…

* * *

— Yes, yes! Sir Ghey, — закивал лондонский детектив.

Вика встречал друга на Николаевском вокзале. Из-за взвинченности нервов после вчерашнего события думал о другом и перепутал платформы. Отыскал Ларцева, когда тот уже вышел из вагона.

— Сэр Гей. — промычал Дукалис. — Серёга по-нашему…

Воронин замахал:

— Точно, Серёга! — вскинулся задремавший было Казанова. — Эй, Серёга, выпить хочешь? — и капитан щелкнул себя пальцами по горлу, демонстрируя известный любому россиянину жест.

– Адриан, я здесь!

Но Казанцев не учел двух вещей.

Ларцев повернулся, приложил ладонь к глазам – сияло яркое весеннее солнце. Он совершенно не изменился и нисколько не постарел. Жена – колоритная, с интересным, чуть скуластым лицом. Поглядела прямым неженским взглядом, не улыбнулась. Вика мысленно окрестил ее Несмеяной. Дочка – сущий ангел: ясное личико, кудрявые завитки, на лобике, как у отца, аккуратная, будто нарисованная родинка.

Во-первых, Генри Гей никогда раньше не посещал Россию и, соответственно, не владел богатым языком жестов и мата, иногда заменяющих гражданину великой страны всего Даля с Ожеговым.

Виктор Аполлонович приподнял цилиндр, хотел поцеловать мадам Ларцевой руку, но Несмеяна кисть выдернула, да еще легонько шлепнула действительного статского советника по макушке.

Во-вторых, на шее Казановы болтался пресловутый ошейник, однозначно свидетельствовавший о сексуальных пристрастиях оперативника.

– Я чай не поп.

Генри воспринял предложение капитана как намек о знакомстве с последующим продолжением в постели — хорошо еще, если только с одним Казанцевым в качестве партнера, — вздрогнул и замкнулся. Несмотря на несколько двусмысленное звучание его фамилии, ориентация у Гея была самая что ни на есть традиционная.

Несколько опешив, Воронин попробовал погладить малютку по головке. Девочка по-змеиному зашипела и отшатнулась, глядя снизу вверх неподвижным, недетским взглядом.

— Казанцев! Я тебя на ноль помножу, дятел, если еще раз выступишь! — прорычал Петренко. — У нас кто-нибудь по-английски чешет? — Мухомор в упор посмотрел на Соловца.

– Вот такая у меня семейка, – сказал Ларцев и засмеялся.

— Андрюха немного говорит, — признался майор.

Вот это в нем было новое. Прежде он и улыбаться-то не особенно умел.

— Вот и хорошо. — облегченно вздохнул подполковник. — К вам и припишем гостя. Ответственность несешь лично ты! Понял? Чтоб не пили при нем и делали вид, что работаете!

– Каков поп, таков и приход, – кстати вспомнил народную поговорку чиновник особых поручений и покосился на суровую Несмеяну: оценит ли. Кажется, даже не услышала – выясняла у дочки, не надо ли ей в уборную.

— Так точно! — Соловец выпятил грудь. — У нас даже дело для расследования есть!

– Билеты купил? – спросил Ларцев. – Сколько я тебе должен?

— Это ты ему мозги вкручивай, — заворчал Петренко, кивая в сторону сэра Генри. — Дело у него есть… Ишь, врет и не краснеет.., — начальник РУВД треснул кулаком по столу и объявил. — Через час сбор ППС в полном обмундировании у входа! Со щитами, дубинками, в шлемах и бронежилетах! Будем отрабатывать разгон несанкционированного митинга. Заодно и наш гость посмотрит… Чердынцев!

– Заказал. Ты можешь их выкупить сам, когда пожелаешь. Но сначала я хочу, чтоб ты побывал у одного человека. Он ждет тебя в три пополудни. За тобой в гостиницу приедет карета.

— Я!

– У какого человека?

— Обеспечь демонстрантов, человек тридцать…

– У председателя Верховной распорядительной комиссии графа Лорис-Меликова. Вы ведь знакомы по Кавказу?

— А где я их возьму? — пролепетал майор, хорошо помнящий о кнуте с залитой свинцом рукоятью, и зажмурился.

– Да, – кивнул Адриан. – Только он был еще не председатель и не граф, а начальник Терской области, хороший. Глава правительства, кажется, из него получился тоже неплохой. Но это тебе видней.

– Превосходный, – подтвердил Воронин.

— Отловите хануриков, дайте им снеговые лопаты… ну, чтобы типа плакатов были… Выполняй!

– Зачем я ему нужен?

— Есть! — Чердынцев ожил и развернулся через левое плечо. — Перепойко, Коган, Спиногрызенко — ко мне! Отнесите этого дурика Дудинцева в кладовку, а сами — на улицу и хватайте хануриков… Чтоб через час их не меньше двадцати было!

– Кто кому больше нужен, это мы посмотрим, – загадочно ответил Виктор Аполлонович.

Остаканившиеся жидкостью для обезжиривания поверхностей, украденной со стола в дежурной части, патрульные преданно закивали, стараясь дышать в сторону.

Он ждал расспросов, но Адриан пристально посмотрел на него и сказал:

— Вот такая у нас служба. — подполковник похлопал Гея по плечу и отправился в свой кабинет.

– У тебя что-то произошло. Важное.

Генри проводил Мухомора немного печальным взглядом.

Пораженный, Воронин подумал: я не преувеличил, когда сказал Лорису, что это уникум.

* * *



Вчерашний разговор, собственно, был вовсе не об Адриане. Накануне Лорис наконец – его выражение – дожевал и выплюнул Толстого. Убедил государя, что в нынешних условиях наилучшим сигналом обществу будет отставка самого одиозного члена правительства, ненавидимого всей интеллигенцией. Оба поста, занимаемые Толстым, по делам просвещения и по делам церкви, такого уж большого значения для государственной политики не имеют, но непосредственно затрагивают интересы образованного сословия, а его поддержка для монархии сейчас важнее всего.

К одиноко сидящему в пустом холле британцу подошел Ларин и потянул Гея за рукав.

Последняя преграда, мешавшая Михаилу Тариэловичу расправить крылья, была устранена. Теперь он становился настоящим, единоличным управляющим империей. Распорядительная комиссия с ее широкими, но не вполне определенными полномочиями себя изжила. Лорис намеревался превратить в главный орган власти самую разветвленную административную структуру – министерство внутренних дел и забрать этот портфель себе. Тогда можно будет держать в руках обе рукоятки государственного велосипеда (еще одна лорисовская метафора): и общественную, и полицейскую.

— Stand up and follow me[95]! — оперативник довольно быстро произнес с трудом составленную им в течении последних десяти минут фразу и подивился тому, с какой готовностью вскочил сэр Генри.

Понимая, что меняется вся схема власти, Воронин пытался угадать, какая должность достанется ему. За два с половиной месяца совместной работы Лорис успел оценить достоинства своего помощника и, кажется, даже полюбил его.

«Понимает!» — обрадовался Андрей и повел втянувшего голову в плечи англичанина на третий этаж в кабинет Соловца, куда в срочном порядке втащили наиболее высохшую мебель.

Беседа с глазу на глаз, состоявшаяся вчера на Большой Морской, обещалась быть судьбоносной.

Великий человек встретил действительного статского советника с всегдашней сердечностью, начал посвящать в свои планы.

ГЛАВА 6

– Должности Толстого будут разделены. Нельзя соединять в одних руках два поста, ведающие всей идейной сферой. Иначе опять возникнет второй центр власти, непосредственно влияющий на общество. Это неполезно, – говорил он, демонстрируя ближнему соратнику полное доверие. – Посему в министры просвещения я переведу из Дерптского университета мягчайшего Сабурова, а в обер-прокуроры Синода думаю провести твердейшего Победоносцева. По-моему, это будет правильная комбинация. Как по-вашему?

МАЛЕНЬКИЙ МУСОР НАШЕЛ ВОДОМЕТ… БОЛЬШЕ НА МИТИНГ НИКТО НЕ ПОЙДЕТ

– Отменная. К тому же назначение Победоносцева упрочит ваши отношения с цесаревичем, – одобрил Виктор Аполлонович, гадая, куда поставят его. В Третье отделение контролировать пустоголового Черевина? А может быть, товарищем министра внутренних дел?



– Надобно найти в новой системе наилучшее место и для вас, – продолжил Лорис, словно подслушав. – Наилучшее для пользы дела.

У Соловца Ларин с Геем, помимо самого хозяина кабинета, Дукалиса, Рогова и Плахова, застали еще двух следователей из местной прокуратуры — Баблуменко и Фамильянца, с семи часов утра рыскавших по району в надежде, что их кто-нибудь угостит.

– Разумеется, – кивнул Вика.

Эта парочка славилась тем, что появлялась на всех мало-мальски значимых внутриментовских мероприятиях, где только попахивало спиртным, и радостно «садилась на хвост».

– Мне бы больше всего помогло, если б вы стали чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода. То есть, собственно, вернулись на должность, которую занимали при Толстом.

Воронин задумчиво подпер рукой подбородок, чтоб на лице не отразилось тяжкое разочарование.

— Совсем ничего нет? — ныл Фамильянц, когда Ларин открыл дверь. — Совсем-совсем?

«Только и всего?» – хотелось спросить, но вместо этого он задумчиво молвил:

– Чем же это вам поможет?

— Да, совсем, — недружелюбно бубнил Соловец, которого халявщики-следователи давно уже достали. — И вообще — идите, нам работать надо.

– Вы напрасно обижаетесь, – покачал головой Михаил Тариэлович. – Я же знаю, что вы не гонитесь за карьерой. Для вас главное – служить отечеству. Это среди чиновников большая редкость. Я объясню вам свою логику, и вы поймете. На первом этапе работы я собирал вокруг себя помощников вроде вас. Вместе мы заложили основы грандиозного проекта. Теперь, когда препятствия устранены, настает второй этап – строительства. Я должен распределить своих соратников по ключевым позициям, от которых зависит успех всего большого дела. Чтобы присматривать, корректировать и быть со мною на постоянной связи. Вы мои глаза и уши, мои нервы.

— А если мы в коридоре подождем, может, появится? — с надеждой спросил Баблуменко.

– Мне не нужны чины и звучные посты, – сделал гримасу Воронин. – Но помилуйте, что же это за ключевая позиция – религиозное ведомство?

– Дело не в ведомстве. Дело в Константине Петровиче Победоносцеве. Хороший стратег смотрит в будущее. Что такое Победоносцев? Человек, руководящий умом и душой наследника престола. Если Константин Петрович оценит ваши таланты так же, как их ценили Шувалов и Толстой, как их ценю я… А вас, Виктор Аполлонович, по-другому ценить и невозможно… Вы станете доверенным советником человека, который, в свою очередь, будет доверенным советником будущего императора… Вот и думайте.

— Не появится, — отрезал майор. — И не надейтесь.

Речь Лориса, и без того изобиловавшая многозначительными паузами, тут вовсе остановилась. То, что он имел в виду, говорить вслух было невообразимо. Но Вика понял.

Взгляды прокурорских работников остановились на сэре Генри, с интересом оглядывавшим интерьер кабинета, и следователи заметили висевшие у него на поясе две трубки мобильных телефонов.

Государю шестьдесят второй год. До такого возраста не доживал еще ни один из царей династии Романовых, долголетие у них не в роду. Не говоря уж о том, что на императора ведут охоту террористы. Ай да Лорис. Строит планы не только на это, но и на следующее царствование.

— У меня тоже два телефона, — как бы невзначай заметил жирный Фамильянц.

Михаил Тариэлович кивнул. Он понял по лицу собеседника, что развивать тему дальше не нужно.

– После вашего перехода на новую службу наши встречи в этом кабинете продолжатся. И даже участятся. Мне очень понадобится ваша помощь в подборе толковых работников на множество важных постов. Дельные люди – главный дефицит нашего аппарата, каждый на вес золота. Давайте прямо сейчас сядем и попробуем составить список. Называйте подряд всех, кто придет в голову. Кого я не знаю – будете аттестовать.

— А у меня — больше, — Баблуменко продемонстрировал целых три «мобильника», один из которых представлял собой сломанный калькулятор, изготовленный под миниатюрную серебристую трубочку «Siemens S45», второй был игрушечный, отобранный пьяным следователем на детской площадке у какого-то пацана, третий — пустой корпус от настоящей мобилы, с затолканным внутрь для веса пластилином.

В ходе этого обсуждения и всплыла фамилия Ларцева.

– Лучший распорядитель для любого сложного дела. Настоящий уникум. К сожалению, собирается возвращаться в Америку. Большая потеря для России. – И Вика начал расписывать ларцевские достоинства, но граф его перебил, сказавши, что отлично знает этого человека по Кавказу и что терять его ни в коем случае нельзя.

Игрушечный телефон мог даже очень натурально звенеть, если нажать на кнопочку в торце возле десятисантиметровой резиновой антенны.

– Какая к нему отмычка? Жалованье? Орденская лента? Чин?

Но Баблуменко этого не знал и звонком не пользовался.

– Нет, всё это ему безразлично.

Немного подумав, Воронин сказал:

У Фамильянца аппараты сотовой связи были не лучше, хоть и настоящие.

– А впрочем, я, кажется, знаю, чем вы сможете открыть этот ларец.

* * *

Оба телефона не работали по причинам фатальных для нежных микросхем технических неисправностей после попадания их во включенном состоянии в кипящую воду, благодаря чему и оказались в руках у обрюзгшего прокурорского работника. Мастер из сервис-центра компании «Южно-питерский GSM» вручил следаку эти бесполезные куски пластмассы взамен возможности провести пару вечеров со своей пассией на диване в кабинете районного прокурора, от которого у Фамильянца был ключ.

Адриан запомнил Терского областного начальника как редкого для России человека, который не тратит времени на необязательные разговоры. На новом громадном посту Лорис-Меликов остался таким же.

Пожав Ларцеву руку, сразу, безо всяких «сколько лет – сколько зим» и прочей чепухи приступил к делу.

Похвастаться количеством телефонов следователи любили.

– Я знаю, что вы американский гражданин. Но вы шесть лет проработали у нас, многое видели, многое поняли. Хочу спросить вас как опытного манаджера – кажется, это так у американцев называется? Как, по-вашему, следует наладить жизнь предприятия под названием «Россия»?

С ответом Адриан не затруднился. Его представления о том, как нужно устроить Россию, выработались давно и были просты.

Ибо иных возможностей привлечь к себе внимание у них не находилось — оба были малообразованными, хамоватыми и закомплексованными воришками, пришедшими в прокуратуру лишь потому, что нигде в другом месте им никто бы не доверил ничего делать самостоятельно.

– Нужно проложить всюду железные дороги. Ветки должны отходить от главного ствола – Трансроссийской Магистрали, которая протянется от Балтики до Тихого океана. Движение товаров, рабочих рук, пассажиров многократно ускорится. Появятся новые центры. Расписание приучит народ к точности. Опоздал – поезд уехал. Через двадцать лет Россию будет не узнать. Заработает, как часы. Появится много денег. Где много денег – там нет голода и бедности. Зато есть собственность. Люди, у которых есть собственность, не хотят революции. Они хотят уважения и понятных правил, которые действуют в обе стороны, как вниз, так и вверх. Ну так и дайте им эти правила. – Он умолк, потому что всё главное уже сказал.

Даже коз пасти.

Глава правительства улыбнулся.

* * *

– Программа превосходная. К сожалению, я не смогу представить ее императору и членам Государственного Совета. Они скажут: «Позвольте, а как же самодержавие?». Однако программу можно осуществлять и без представления, явочным порядком. Именно в той последовательности, которую вы обозначили. Сначала материальный базис: коммуникации, торговля, промышленность. Потом соответствующее базису общественно-государственное устройство. Виктор Аполлонович рассказал мне о вашей давней идее западно-восточной магистрали. Это в точности совпадает с моими представлениями о государственной стратегии.

– Правда? – заинтересовался Ларцев.

Вислоусый Баблуменко прибыл в Питер из солнечного Еревана с краткой остановкой в Москве, где полгода прослужил сантехником в главном здании телецентра в Останкино, что позволяло ему считать себя экспертом в вопросах телевидения в частности и культуры в целом, и постоянно поучать своих знакомых, вещая, как он запросто «сгонял с толчка» самого генерального директора ОРТ, когда ремонтировал у него в личном сортире прохудившуюся итальянскую сантехнику.

– Да. Потому я и захотел с вами встретиться.

Лорис-Меликов встал, подошел к стене, отдернул шторку. Открылась карта империи.

Про то, как его самого в три минуты выбросили на улицу, уличив в краже смесителей, Баблуменко умалчивал.

– У меня тоже возник проект строительства гигантской железной дороги вот до этой точки, до Владивостока. Это колоссальная работа и астрономические расходы. После войны денег на это нет. Но рано или поздно они появятся. И я хочу знать уже сейчас, во сколько обойдется стройка. С этого, как вам известно, начинается любой проект.

В прокуратуру он попал совершенно случайно.

– Разумеется, – кивнул Адриан.

Шел себе по улице, мечтая о том, как было бы хорошо, если б он нашел полный кошелек долларов, увидел наклееное на дверь невзрачного зданьица объявление о приглашении на собеседование всех желающих стать дознавателями и следователями, и решил зайти. Проводившему опрос претендентов заместителю прокурора Выборгского района вислоусый претендент отчего-то приглянулся и уже через неделю новоиспеченный следователь-стажер допрашивал своего первого клиента.

– Нужно составить расчет. Максимально экономичный, реалистичный и точный. Я хочу поручить эту работу вам.

А еще через месяц поразительно жадного даже для правоохранительной системы, всё время стремящегося «присосаться» то к одному, то к другому коллеге и за чужой счет налакаться до поросячьего визга, Баблуменко стали называть «Мальчиком, воспитанным клопами»…

Он встал перед Ларцевым, и тот тоже поднялся. Не из почтения к большому начальнику, а от волнения.

* * *

– Адриан Дмитриевич, на что вам еще одна трансамериканская дорога, когда можно создать нечто небывалое? Дорога через всю Сибирь преобразит Россию так же, как Трансамерикэн преобразил Соединенные Штаты. Что может быть величественнее и интереснее этого? Господи, да это свершение переменит судьбы всего мира! Смотрите, – он снова показал на карту. – В Европе нам тесно, в Средней Азии мы толкаемся с Англией. Нашему имперскому орлу пора задействовать свою вторую голову – ту, что повернута на Восток. Одна голова хорошо, а две лучше – это прямо про Россию. Будущее там – в Китае, на Тихом океане. И ключ к этому будущему – великая магистраль.

Фамильянц родился и вырос в самостийном Львове, с трудом окончил там два курса местного \"нэзалэжного[96]\" финансово-экономического института, более напоминавшего ПТУ для бухгалтеров с задержкой умственного развития, долго мыкался без работы и объявился в Северной столице в составе бригады кочующих хохляцких строителей, где тут же нарвался на проводимую по приказу начальника ГУВД общегородскую операцию по проверке документов у подозрительных брюнетов.

– Как это будет выглядеть практически? – спросил Ларцев. – Знаю я российскую бюрократию. Комиссии, согласования, обсуждения займут годы.

Носатого «хача», несмотря на его южноукраинский говор, задержали и на неделю заперли в районном КПЗ, предварительно отрихтовав дубинками.

– А комиссия уже есть. Ею мы и воспользуемся. Высочайше утвержденная «Особая высшая комиссии для исследования железнодорожного дела в России». Учредим при ней рабочий комитет по Трансроссийскому… нет, Транссибирскому проекту – так будет точнее, ибо по сю сторону Уральского хребта дороги уже проложены. Финансирование пойдет из моего чрезвычайного бюджета. А поскольку комитетом должен руководить человек солидный, приищем вам какую-нибудь звучную железнодорожную должность, которая не будет отнимать у вас времени. Что скажете? Хотите взяться за это дело?

– Очень хочу. Это… это мечта моей жизни! – воскликнул Адриан с небывалой для него горячностью. – И, конечно, ради такого проекта я отказался бы от американского контракта, но… – Он почесал бороду. – Существует одно препятствие. Серьезное.

Выйдя на свободу, Фамильянц полной грудью вдохнул свежий питерский воздух, прошел ровно двести метров и попал в руки патрульных из соседнего РУВД, шакаливших на чужой территории с целью выполнения плана по задержанию брюнетов.

– Какое?

– У меня есть враг. Точнее врагиня, потому что это женщина. Очень влиятельная. Несколько лет назад она пыталась меня уничтожить. Я попробовал ее обезвредить, но ничего не вышло, хоть были задействованы весьма серьезные силы. С тех пор я в Петербурге не появлялся, потому что здесь ее территория. Она несколько раз предпринимала попытки поквитаться со мной и на расстоянии, но я всегда настороже. Не в моих привычках только обороняться, но у этого врага слишком прочный панцирь.

Визжащему от возмущения «подозрительному хохлу» накидали по почкам и по жбану, отвезли на базу и опять кинули в камеру. Там он немного послужил \"наседкой[97]\" местному оперу по кражам и возлюбленным двухметровому уголовнику, взятому на грабеже, обозлился на весь белый свет и сразу же после освобождения устроился на работу в прокуратуру, предъявив подслеповатому кадровику купленный в переходе станции метро «Гостинный двор» липовый диплом об окончании юрфака МГУ…

– Вы говорите о Варваре Ивановне Шилейко? – сразу догадался Лорис-Меликов. – Другой такой женщины в России нет.

* * *

– Стало быть, вы ее знаете. В вашем положении и нельзя ее не знать. В свое время она сковырнула самого Шувалова, а теперь поднялась и того выше. Прямо до небес.

«Воспитанный клопами» сел за свободный стол, положил перед собой рядком все три «телефона» и уставился на них, словно ждал важного звонка.

Ларцев прищурился на лампу:

– Разве что… Если на пути трассы оказывается гора, которую не обогнешь, а туннель из-за твердости породы пробить невозможно, такое препятствие взрывают.

Такой прием он часто использовал в процессе ведения допроса подозреваемых и обвиняемых. Следователь считал, что это заставляет визави понервничать. В чем-то Баблуменко был прав — посетители его кабинета, большинство из которых могли отличить настоящий мобильник от имитации, немедленно начинали предполагать психическую неадекватность прокурорского работника, старались побыстрее закончить неприятную процедуру ответов на тупые вопросы и ретироваться.

– Взорвать госпожу Шилейко я вам не дам, – нахмурился граф. – Это гора крутая, но полезная. С нее далеко видно. Попробую вас с Варварой Ивановной помирить.

Рядом с коллегой на продавленный стул плюхнулся Фамильянц и тоже выложил на стол мобильники.

– Не выйдет. Вы не знаете всей истории наших отношений. Помирить со мной эту гремучую змею не под силу даже вам.

Повисла пауза.

– А это мы посмотрим, – сказал Лорис-Меликов и что-то себе записал.