— Прежде всего, Мара, применяя палки, довольно сложно нанести противнику сколько-нибудь серьезные повреждения. И даже если драться одной рукой, держа палку за конец, радиус поражения слишком мал. Бесспорно, они хороши для ближнего боя, но на средней и дальней дистанции абсолютно бесполезны против энергетического или огнестрельного оружия.

— Уже идем, — успокоила женщину Торба, взвалила ее на спину, подхватив под колени, а та крепко обняла Торбу за плечи (меня еще так папа иногда с пляжа до остановки носил).

— Разумеется, палки как вид оружия давно устарели, — согласился Мара, — но ответь мне тогда на такой вопрос: почему же мы все-таки неизменно используем их в тренировках?

Согнувшаяся под ношей Торба двинула к выходу. Я шмыгнула за дом. Торба вышла и медленно направилась к уборной. Там она оставила свою ношу, прикрыла дверь и закурила…

Дван выждал несколько мгновений, но Тамтэйи молчал, видимо затрудняясь с ответом. Пришлось поспешить на выручку другу:

— Быть может, в расчете на то, что современные образцы оружия не всегда будут доступны для нас? Мара покачал головой:

Дальше в обратный путь.

— Неубедительно, Дван. Люди Пламени не сражались между собой со времен Войны Раскола. Что же касается слимов, то с ними вообще бессмысленно драться палками, будь они хоть деревянными, хоть стальными. Попробуй предложить другую версию.

Я опять прилипла к занавеске: на кровати сидела женщина, обложенная подушками, Торба в двух метрах от меня гремела посудой, а потом подсела к женщине и стала кормить ее с ложки…

— Оружие как таковое, — медленно проговорил Дван, — есть инструмент приложения силы к объекту для достижения определенной цели. Разумно предположить, что нас решено ознакомить с возможно более широким ассортиментом подобных инструментов, пусть даже в будущем нам никогда не придется воспользоваться большей частью из них.

— Гу-гу-у-у — завыла женщина.

— Хороший ответ. — Наставник чуть наклонил голову. — Не совсем верный, но достаточно близкий к истине. Можете расслабиться, поединка не будет. — Дван успел заметить вспышку облегчения, на миг озарившую лицо Тамтэйи; Мара возвысил голос: — Занятия окончены, все свободны. Перед тем как побежите смотреть Танец, не забудьте вознести молитву. Сегодня пусть это будет «Хвала Топору». Но если хоть один из вас забудет, и я об этом узнаю, отвечать придется всем. Дван, а ты задержись ненадолго.

— Гулять хочешь? — спросила Торба. — Сейчас посуду помою, и поедем.

Я спряталась во дворе за бочкой с водой.

Юноша удивленно моргнул, а Тамтэйи даже сделал шаг вперед и вопросительно взглянул на Наставника.

Ждать пришлось недолго. Торба появилась с ношей и стала посреди двора.

— Только Дван, — сказал тот. — Ступай, твой друг присоединится к тебе в Храме.

— А-а-гу-у-у-а — выла женщина.



— В огород хочешь?

Они вдвоем собрали тренировочное оружие и сложили на стеллажи, а затем уселись, скрестив ноги, друг против друга прямо на песок в середине арены. Легкий ветерок быстро высушил остатки пота на их разгоряченных телах.

— А-а-а-гу-у-у.

— Из тебя получится хороший Защитник, — сказал старый Страж. — Не исключено, что из всех твоих сверстников тебе одному суждено достичь этого статуса.

И Торба повезла ее в огород…

Сидя за бочкой, я совсем разомлела.

Поскольку слова Мары не содержали вопроса, Дван только молча кивнул в ответ.

Очнулась от всплеска воды. Передо мной стояла Торба с ведром:

— Ну и как ты к этому относишься?

— А ты что здесь делаешь? — удивилась Торба.

Я молчала, завороженно глядя на эту девушку-мужчину.

— Горжусь и рад, как же еще? — удивился юноша.

— Что тебе здесь надо? — строго спросила Торба.

— Мне… мне…

— Тамтэйи этот путь заказан, — прямо заявил Наставник. — А ведь вы могли бы вместе избрать инженерную стезю, заняться медициной или сельским хозяйством и не расставаться в дальнейшем, не так ли?

Я растерялась и неожиданно для себя сказала:

— Ты прав, Мара, Тамтэйи дорог мне, — не сразу ответил Дван, — и все же я твердо намерен когда-нибудь надеть плащ Защитника.

— Покатай меня тоже…

Наставник пристально посмотрел на ученика:

— Так ты давно уже здесь?

— Скажи, Танцоры клана Джи\'Тбад устраивали тебе испытание?

Странное дело: мне не хотелось бежать.

Мара знал, что устраивали, и Дван знал, что тот знает, поэтому ответ из его уст прозвучал достаточно сухо и натянуто:

— Покатай меня… пожалуйста, — попросила я.

— Да, Наставник.

— Покатать… Ну, давай покатаю, — Торба поставила ведро и присела.

— Покатаешь? — не верила я.

— И что же?

— Залезай! — скомандовала Торба.

Я забралась и обняла Торбу за плечи. Торба встала, и мы поехали:

Юноша молчал.

— Ты легкая как пушинка!

На губах Стража заиграла самая настоящая улыбка.

— А папа, когда тащит меня с моря, говорит, что я тяжелая.

— Тебя не упрекнешь в излишней откровенности, Дван. Другой на моем месте наверняка решил бы, что они даже не предлагали тебе присоединиться к ним. Впрочем, какое это сейчас имеет значение? Ты сам сделал свой выбор, предпочтя Щит и Плащ.

— Да он просто тяжелого не носил…

— Да, Наставник, — все так же формально согласился Дван.

К вечеру Торба через весь поселок привезла меня обратно к бабушке. Оказалось, что Торба — это не прозвище, а фамилия…

— Я слышал, ты отличаешься набожностью, — снова заговорил Мара после короткой паузы. — Другие молятся, когда им приказывают, про тебя же говорят, что ты сам не пропускаешь ни одной молитвы.

Года через три я увидела Женю проезжающей на тракторе. Прокатила она меня…

Учился со мной в одном классе огромный парень — штангист. В институт физкультуры поступил, сделал мастера и завязал со спортом. Жена у него — маленькая, худенькая. Я их как-то вдвоем встретила. Он мне жену представил и добавил: «Надоело тяжести носить».

Столь неожиданная смена темы несколько сбила юношу с толку. Не слишком ли много хочет узнать о нем новый Наставник? Поразмыслив немного, он нехотя проговорил:

— Да, это так.

А я вообще тяжелое не могу носить: поясница слабая. В последнее время она у меня даже от неприятных разговоров ноет. Иногда мне на почте приходится отправлять заказные письма. Так там женщина работает — обязательно кого-нибудь облает. Вот и меня облаяла. Поясница сразу заныла. А я молча так смотрю на женщину, и на бейджик скользнула: «Булгакова»? Присмотрелась — отлегло: «Булкина».

— Почему?

А еще я одну семью знаю, фамилия у них Капилетьевы. Так они себя потомками Капуллети считают. Детей назвали Ромео и Джульетта, но это уже другая история.

Любовь к искусству

Прямой вопрос снова выбил Двана из колеи, хотя он постарался ничем не проявить свое смущение. Страж терпеливо ожидал ответа.

Офисные работники ее мало интересовали. Она любила людей искусства. Вначале извергающийся вулкан творчества завораживал ее своей лавой, а потом заставлял бежать сломя голову. Наглотавшись творческой пыли и подпалив пятки, она возвращалась в мир менеджеров: ей требовался глоток банального свежего воздуха. Этим глотком для нее всегда был Евгений, банковский служащий, обоснованный и предсказуемый в режиме дня и ночи.

— Понимаешь, Мара, — начал юноша, запинаясь на каждом слове, — наверное... наверное, молитва помогает мне... ну не знаю, прочистить мозги, что ли? И еще успокаивает...

Уже лет пять он пытался построить серьезные отношения с Полиной, списывая ее внезапные исчезновения на свою занятость и «карьеру на первом месте». После длительных разлук Евгений как будто не замечал излишнюю худобу Полины, странный цвет волос, милые фенечки, новую татуировку и синяки на знакомых изгибах тела, ведь через неделю Полина вновь превращалась во вполне убедительную блондинку, переставала сутулиться и ругаться матом.

— Ты частенько навещаешь служительниц Храма. И уже довольно давно, насколько мне известно. Признайся, это тоже одна из причин твоего религиозного рвения?

Вот и сегодня она сидела перед Евгением в его любимом кафе, уже посвежевшая и отдохнувшая. На ней был светло-серый брючный костюм и лиловая водолазка, тугой ворот которой скрывал следы, оставленные на шее поэтом-душителем. Салат «Цезарь» после месяца гречки с кетчупом Полине казался изысканным блюдом, а Евгений напоминал включенный для фона телевизор. Некоторые обрывки фраз, типа: «нам надо серьезно…», «я решил…», «ты для меня…», «не может продолжаться…», «…какая-то определенность», — слегка отвлекали Полину от «Цезаря», но переключить «канал» было лень.

Во время горячего обрывки фраз объединились и агрессивным напором брандспойта били в Полину: Евгений предлагал ей руку и сердце. «Бежать, не дожидаясь десерта», — пронеслось в голове у Полины, а нож и вилка сложились крестом. «У тебя есть время подумать. Я готов ждать, но не вечно», — донеслось до Полины, и брандспойт утих.

— Да, одна из них, — вздохнул Дван. — Но ведь в этом нет ничего недозволенного, разве не так, Страж?

После ужина Евгений пригласил Полину к себе «посмотреть ремонт».

— Все новое, все новое, — бормотала Полина.

— Мара, мой мальчик. Когда мы наедине, мы оба Защитники и равны между собой.

Она ходила из комнаты в комнату молча, поражаясь полному отсутствию вкуса. Евгений вился за ней, готовый в любой момент приступить.

Дван склонил голову, признавая свою ошибку.

— О, Моне, — безразлично пошутила Полина, глядя на сонный пейзаж в мощной раме.

— Ты никогда не посещал Храмовых носительниц и спал только со жрицами, — неторопливо продолжал допрос Наставник. — В чем причина такой разборчивости?

— Что ты, это копия, — радостно объяснил Евгений.

«Идиот», — подумала Полина и побрела на кухню за новыми впечатлениями. Проходя по коридору, она заметила еще одну картину: почти схематичные человечки плыли в лодке. Обрамляло картину паспарту, сделанное из обоев таких же, как в коридоре.

Юноша почувствовал, как неудержимо краснеет.

— Вот это — здорово, — искренне сказала Полина и остановилась. — Чья это работа?

— Дело в том... они... — сбивчиво заговорил он, — они какие-то не такие...

Евгений подошел к Полине сзади, нежно обнял и страстно прошептал на ухо:

Голос Мары угрожающе отвердел:

— Это я делал…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что влюбился в одну из храмовниц?

— Что ты делал? Паспарту?

Брюшные мышцы Двана перехватило непроизвольным спазмом, но он быстро овладел собой и энергично затряс головой, избегая при этом встречаться с Наставником взглядом:

До этого момента Полине было известно, что Евгений никогда ничего не делал, только ходил на работу.

— Нет, нет, мой господин, это совсем другое! Просто... Просто мы с ней иногда беседуем. Потом... — Он осмелился наконец поднять глаза на Мару, мучительно сознавая, что щеки его по-прежнему предательски горят румянцем. — Со служительницами Храма легче и проще. С ними есть о чем поговорить, не то что с этими толстухами, Дочерьми Хранительницы. В конце концов, их всех обучают одни и те же учителя... на первом этапе во всяком случае.

— У тебя, что, краски есть?

Мара заметно расслабился, выслушав объяснение, и небрежно махнул рукой, одновременно успокаивающе похлопав другой по плечу ученика.

Полина, не отрываясь, смотрела на картину.

— Есть, — так же страстно прошептал Евгений. — И кисточки.

— Если все так, как ты говоришь, это ерунда. Признаться, я ожидал худшего. В конце концов, чрезмерная набожность еще никому не повредила. И вот еще что, Дван... — Почти успокоившийся подросток навострил уши, чтобы не пропустить ни слова. — У меня предчувствие, что из тебя вырастет такой Защитник, какого еще не видел свет. Но ты должен соблюдать осторожность и сохранять хотя бы видимость, понял? Хочу дать тебе мудрый совет. Все мы мужчины, и у каждого из нас имеются определенные потребности, пренебрегать которыми не следует. Для их удовлетворения и предназначены Носительницы. А от храмовниц лучше держаться подальше. Не спорю, они тоже умеют многое, но они мелки и легковесны, как и их обязанности по поддержанию порядка в Храме Зарадинов. А мы с тобой люди серьезные, Защитники, воины... Правильно я говорю?

— Покажи, — не унималась Полина.

— Правильно, Страж, — прошептал Дван и тут же поправился: — Правильно, Мара! Старик снова улыбнулся:

— Они на даче, — сказал Евгений.

— И давно ты этим занимаешься?

— Возможно, я переусердствовал, заострив внимание на этой проблеме. Но мне было бы крайне прискорбно увидеть Защитника с твоими задатками приговоренным к Распаду.

— Со школы.

Дван поежился.

— А почему ты мне ничего не показывал?

— Такого никогда не случится, Мара, — заверил он Наставника. Тот поднялся с песка и протянул руку юноше.

— На даче все. Увез, чтобы квартиру не загромождать.

— Что ж, я тоже на это надеюсь, — сказал он. — Иди одеваться, и бегом в Храм, не то не успеешь вознести молитву до начала представления. Я слышал, у Суэй появился новый Танцор, на которого стоит посмотреть. Жаль будет, если ты опоздаешь к его выступлению.

— А что ты еще делаешь?

— Из камушков кое-что… — неопределенно ответил Евгений. — Ты же не хочешь на дачу ездить.

Дван рванул с места в карьер.

— Там твоя мама, — пояснила Полина, продолжая рассматривать картину.



— А почему ты так странно подписал работу? «СD»?

— Так просто, в голову взбрело: си-ди.

Храм Зарадинов располагался в центре города на невысоком холме, откуда открывался живописный вид на окрестности. Дван совсем запыхался, преодолев бегом весь путь от амфитеатра до вершины холма, тем более что последние несколько сотен шагов в сгущающихся сумерках пришлось подниматься в гору. Симпатичная высокая девушка из числа храмовниц, чьего имени юноша не знал, остановила его у Третьих Врат:

— Не ожидала от тебя. Так шифроваться. Я хожу, брожу, а здесь рядом такое. Ну ты даешь, Женька. У тебя же талант!

— Вы слишком запоздали, господин. Все ваши товарищи уже помолились и покинули Храм. Я не могу вас впустить.

В эту ночь Полине, как никогда, было хорошо с Евгением.

Спустя три месяца она вышла за него замуж, а еще через три, приближаясь к ЦДХ по подземному переходу, увешанному картинами, на одной из них она увидела почти схематичных человечков, идущих по пустыне. Паспарту было сделано из таких же обоев, как у них с Женей в коридоре…

Дван выпрямился в полный рост и сверху вниз посмотрел на нее. Девушка была совсем юной, почти девочкой, и вряд ли носила жреческое облачение дольше двух или трех лет. Пройдет еще лет двадцать, прежде чем ей будет дозволено войти в число Дочерей Хранительницы, тех, кто непосредственно оберегает Священное Пламя. Если сочтут достойной, разумеется. В обычных обстоятельствах Дван без колебаний послал бы девчонку куда подальше, но сегодня был особый случай. Как ни крути, она официально исполняла обязанности привратницы и имела полное право никого не пускать после окончания вечерней молитвы. Можно было, конечно, просто развернуться и уйти. Дван сильно сомневался, что Мара выполнит свое обещание и накажет всех, если он пропустит молитву, — в конце концов, Наставник сам стал причиной его опоздания, — но проверять, так ли это, юноше не очень хотелось.

Этот рассказ очень понравился продавцам картин. К Полине подходили все новые и новые слушатели и просили повторить.

Призвав на помощь все свои лучшие манеры, он вежливо обратился к девушке:

— Сила искусства, — сказал кто-то из продавцов.

— Уважаемая сестра, Страж Мэй\'Арад\'Мара приказал нам непременно вознести молитву перед началом Танцев.

— А телефон не дадите этого «СD»? — обратилась к ним Полина.

Привратница боязливо покрутила головой и понизила голос до шепота:

— Сереги? Демина? А вон он и сам идет…

— Ничего не выйдет, мой господин. Хранительница уже прошла к алтарю.

Да… Кого-то тянет на запад, кого-то на восток. У каждого свои географические предпочтения. Один мой приятель, например, любит русский Север, а живет в Крыму. А другой преклоняется перед Байкалом, хотя ни разу там не был. А я живу в Москве, но как на вулкане.

— Ах вот как, — разочарованно вздохнул юноша. — Что ж, придется тогда обойтись сегодня без молитвы. Пойду-ка я лучше искупаюсь. По-моему, это мне сейчас более необходимо. А ты как считаешь, сестричка?

Чужая Вера

«Сестричка» вылупила на него широко раскрытые глазенки, явно застигнутая врасплох его словами. Дван широко осклабился:

Вечером первого января мы с друзьями ввалились в купе. Новогодние вкусности горой заполнили столик, кто-то раздал пластиковые стаканчики, бухнуло шампанское. Мы обменялись сувенирами, и тут я достала маленькое чучелко с колокольчиком — буддийский сувенир.

— Тебе, поди, всю ночь тут при воротах скучать? До нее наконец-то дошло. Девушка покраснела, потупила взор и чуть слышно проговорила:

— А это кому? — спросили меня.

— Никому, — строго сказала я. — У него мы разрешение на дорогу будем просить.

Образовалась пауза, и мне пришлось объясниться…

Это чучелко привез мне с Байкала мой племянник и рассказал вот такую историю. На Байкал он ездил в экспедицию со своим лицеем в группе БГХ — биогеохимии. Одним из этапов экспедиции должен был быть сплав по какой-то бурной реке с порогами. Но до реки надо было еще доехать на автобусе, которого бэгэхашная группа ждала уже третьи сутки, расположившись в маленькой гостинице с удобствами во дворе. Администратором гостиницы те же третьи сутки была пожилая бурятка по имени Вера. Вера дневала и ночевала вместе с ребятами, снабжала их кипятком, угощала медом.

— Да, господин.

Эти ребята с огромными рюкзаками не нарушили Вериной размеренной жизни, а даже наоборот: вписались в нее. Все у них было ладно, без суеты: утром — каша, в обед — суп из пакетиков, вечером — макароны с тушенкой и разговоры, разговоры… О чем-то непонятном, научном. «Ученые», — тихонько говорила Вера, проходя мимо.

Ее распущенные волосы закрыли лицо, но юноша уже успел убедиться, что сестра-привратница весьма привлекательна. Коротко кивнув, он бросил на прощание:

Сколько ребята еще пробудут, Вера не спрашивала — не принято. Но, случайно услыхав о предстоящем сплаве по реке, так и застыла на месте. Потом опомнилась и отозвала в сторонку руководителя группы, Надежду Леонтьевну, кандидата химических наук.

— Вы разрешение на воду получили? — тревожно спросила Вера.

— Пока, сестричка. Увидимся.

— Какое разрешение? — удивилась Надежда Леонтьевна.



— На воду, — уже требовательно повторила Вера.

— На какую воду? — не понимала Надежда Леонтьевна.

Сразу после заката Первые Врата Храма широко распахнулись, чтобы впустить толпящихся перед ними людей. Казармы кандидатов в Защитники находились хотя и на городской окраине, но всего в двадцати минутах ходьбы. Когда Дван добрался туда, то обнаружил, что все его товарищи успели не только помыться, но и облачиться в парадную форму. Дожидаться его, естественно, никто не стал, за исключением Тамтэйи. Обидно, конечно, но Дван понимал, что винить их за это глупо.

— Вы по реке поплывете. Разрешение на воду брать надо.

— А где берут это разрешение? — растерялась Надежда Леонтьевна.

Пока он мылся, верный Тамтэйи выложил его наряд и даже, пока Дван одевался, в пылу усердия собственноручно завязал шнурки на его обуви. Большую часть пути до Храма друзья преодолели бегом, но в центре города пришлось перейти на быстрый шаг, чтобы соблюсти приличия.

— Да здесь недалеко, километров пять…

— Это местные власти выдают, что ли?

Они едва успели, проникнув на территорию буквально с последней партией зрителей, состоявшей в основном из работного люда и горстки фермеров, короче говоря, такой публики, которой в общем-то наплевать, увидят они Танец или останутся дома. Первые Врата захлопнулись сразу вслед за ними. По длинным подземным переходам юноши добрались до большого амфитеатра. Еще на подходе к центральной арене до их ушей начали доноситься ритмичные звуки барабанной дроби, извещающей о начале представления. Дван всем своим существом жаждал ринуться туда со всех ног, но статус Защитника заставлял сдерживать такого рода порывы. До тех пор, во всяком случае, пока Коллегия Наставников не подтвердит или не отменит это правило.

— Ну, да, местные, — как будто что-то обдумывая, ответила Вера. — У ламы разрешение на воду получают.

— У ламы? — обомлела Надежда Леонтьевна.

Они чинно прошествовали через портал, но своих товарищей так и не обнаружили. Ничего удивительного: в рассчитанном на сорок тысяч мест амфитеатре сегодня собралось если не столько, то очень немногим меньше зрителей. Тамтэйи быстренько нашел им два свободных сиденья во втором ярусе. Конечно, будучи Защитниками, друзья имели право на места в первом, ближе к арене, но, чтобы занять их, пришлось бы продираться сквозь ряды и толпу в продолжение почти всего Танца Открытия. Не говоря уже о том, что такое поведение неизбежно вызвало бы сумятицу и неудовольствие сидящих в первых рядах заслуженных Защитников и прочей элиты, среди которой преобладали Старейшины клана Анеда. Некоторые пришли с женами, в основном бывшими Дочерьми Хранительницы. Другие женщины на такого рода мероприятия не допускались: представить на церемонии Танца, скажем, простую носительницу казалось настолько диким, что просто не могло никому прийти в голову.

— На воду — у ламы, — Вера обрадовалась, что ее наконец поняли. — Без этого никак нельзя: река не примет — беда будет.

— Понятно, понятно, — прониклась Надежда Леонтьевна, — Я слышала, тут и шаман рядом живет…

Озарявшие трибуны светильники померкли, и длинные ряды скамей погрузились в полумрак. Молодые люди едва успели занять свои места. Дван перестал контролировать себя, хотя уже не однажды присутствовал на аналогичных представлениях. В наступившей темноте он почувствовал, как вдоль позвоночника пробегает крупная дрожь, а волосы на загривке встают дыбом. Гул толпы смолк, сменившись наэлектризованной в предвкушении необычайного тишиной.

— К шаману не ходите, — оборвала ее Вера. — К шаману — за другим, а на воду — это к ламе.

Они появились единой группой: дюжина мужчин разного возраста, все в алых одеждах с капюшонами, чтобы скрыть их лица. Дван знал имена двоих из них. Первым был легендарный Индо. Никто не представлял, сколько ему лет, но по всеобщему признанию он считался лучшим Танцором не только нынешнего тысячелетия, но и вообще всех времен и народов. Другого звали Седоном. Ему еще не стукнуло и пятидесяти, но слава его давно перешагнула границы клановых владений и распространилась по всему миру.

— Хорошо, хорошо. К ламе. Спасибо Вам. Спасибо, что сказали. Но мы не можем уйти отсюда: автобус может подъехать в любую минуту.

Они спустились по ступеням, сбросили с себя одежды в кромешной тьме, воззвали к Пламени, озаряющему Неразрывное Время, вышли на арену...

— Смотрите, — Вера пожала плечами и отошла.

Надежда Леонтьевна собрала ребят и описала ситуацию:

... И начали Танец.

— Ребята, это серьезно, мы на их земле, на их воде. Это испокон веков у них.

— Да не расстраивайтесь, Надежда Леонтьевна, — сказал кто-то из ребят. — Обычаи надо соблюдать, значит — будем соблюдать.



— А давайте мысленно попросим это разрешение, — сказала одна из девочек. — Я в прошлом году в экспедицию с психологами ездила, так мы учились мысли друг другу передавать.

Я тот, кого именуют Рассказчиком.

— Так, — решительно сказала Надежда Леонтьевна, — Давайте сядем в круг и будем просить мысленно: нас много, да и лама — рядом.

Описывать Танец Огня столь же бесполезно, как чувство экстаза или ненависти, песнь кита или запах секса. Да, Танцор совершает определенные телодвижения, которые могут быть зафиксированы, произносит слова, которые могут быть записаны, рассказывает сказки и притчи, которые могут передаваться из уст в уста, но все это в совокупности лишь малая часть Танца. И если бы я хотел поведать вам хотя бы половину того, что составляет его сущность, рассказу моему не было бы конца. Но это не тот рассказ, что я собирался предложить вашему вниманию. Он не имеет отношения к истории Двана.

Так они просидели в тишине минут сорок, пока автобус не пришел. Погрузили вещи, попрощались с Верой и залезли в автобус. Вера помахала им рукой и перекрестила отъезжающий автобус…



Когда они прибыли на место, зарядил дождь. Два дня стеной лил. А потом солнце вдруг. Вода в реке метра на два поднялась, пороги покрыла — прошли как по маслу. Даже местные удивлялись: такая вода редко бывает…

Ночью сильно похолодало, и Тамтэйи перебрался на циновку Двана. Тот молча подвинулся, не открывая глаз, и накрыл друга свободным краем теплого одеяла. Тамтэйи положил голову ему на плечо и прошептал, чтобы не разбудить других:

— А теперь давайте разрешение на дорогу просить, — обратилась я к друзьям. — Пока недалеко отъехали.

— Дван?

— Да поможет нам Санта Клаус, — сказал кто-то из них.

— Ум-гм?

А другой добавил:

— Тот Танцор...

— И про Йоулупукки забывать нельзя: все-таки в Финляндию едем…

Дван сразу понял, кого имеет в виду приятель:

Мой знакомый дзен-буддист, когда хочет до собеседника что-то важное донести, всегда говорит: «Я — буддист, но перекрещусь», — и крестится.

— Ну?

А моя подруга-психолог ситуацию иногда по картам «Таро» прощупывает. Она еще очень расстроилась, когда узнала, что ее муж к гадалке два раза ходил: с работой не ладилось. Кстати, гадалка его в церковь отправила, говорит: «Исповедаться-причаститься надо».

— Когда он произносил слова Отречения — «Отнынемы свободны от клятв и обетов!» — клянусь Ро Харисти, Дван, у меня возникло ощущение, что он обращается прямо ко мне.

Анечка

— Так и должно быть, Тамтэйи. Задача и долг любого Танцора— доносить древние истины до толпы так, чтобы каждый проникся и принял их сердцем.

Тамтэйи ненадолго замолчал, потом снова ткнулся губами в ухо старшего друга:

Анечка родилась в день Сретения, в конце девятнадцатого века под Одессой. Прожив вместе со страной семьдесят восемь лет, она имела четырех выживших детей, одиннадцать внуков, какое-то количество правнуков, сахарный диабет, катаракту, старый книжный шкаф с небольшим навесным замочком, сдерживающим плотную атаку книг изнутри и праздное любопытство родственников снаружи.

— Скажи, а ты тоже чувствовал, что он обращается только к тебе одному изо всех собравшихся?

Непраздным любопытство было только у маленькой правнучки-москвички, гостившей каждое лето у Анечки. Именно для правнучки на три месяца в году она становилась Анечкой на фоне всяких «ма» и «ба».

Дван чертовски устал за минувший день, тело ломило от множества ушибов и ссадин, полученных во время занятий, безумно хотелось спать, но он подавил естественный порыв послать подальше любопытствующего юнца и довольно сдержанно ответил:

Анечка доверяла этой спокойной, молчаливой девочке с тугими длинными косами и с таким же длинным и тугим взглядом. Доверяла маленький ключик от книжного шкафа, который девочка так любила открывать, чтобы понюхать доступные по росту полки с книгами и закрывать, не нарушая привычной жизни шкафа.

— Послушай, Тамтэйи, даже во имя моего Имени я не в состоянии себе представить, о чем Танцору Седону разговаривать с тобой. Или со мной. — Он широко зевнул и уже сквозь надвигающуюся дрему пробормотал: — Не говоря уже о том, что мне сказать Танцору.

Доверяла металлическую коробочку со шприцем для инсулиновых инъекций, которую девочка торжественно подавала ей, понимая, что Анечка никогда не выздоровеет, и холодное металлическое счастье каждое утро будет в ее руках.

Доверяла набирать в пипетку глазные капли, спасающие от катаракты. Доверяла недовольство положительным зятем, любимым пьющим внуком Шуриком, дочкой Мусей, которая давно не приезжала, плохим зрением, не позволяющим читать вдоволь. Анечка вспоминала времена «при царском режиме», когда она была такой же маленькой, как девочка, любила читать книжки и очень ждала воскресенья, чтобы получить от отца копейку. «Я ее не тратила на конфеты, а бежала в город покупать книжечку. Были тогда такие „книжечки за копеечку“», — поучительно рассказывала Анечка.

В этот момент девочка чувствовала, что можно попросить разрешения почитать журналы, сложенные аккуратной стопкой на этажерке. Она забиралась на диван, садилась на валик, как на лошадку, и погружалась в «Работницу» и «Здоровье».

2

Медленно переворачивая страницы, девочка наслаждалась взрослой жизнью, ее достижениями, болезнями, кулинарными рецептами.

Корабль неторопливо дрейфовал сквозь межпространственный туннель.

Стены туннеля упруго обволакивали корпус, клубясь вокруг него серым вихрем линий и сфер. По мере продвижения звездолета туннель медленно расширялся, неохотно пропуская инородное тело дальше по пути его следования.

Наступал вечер, девочку звали мыть ноги. В это время Анечка, готовясь ко сну, снимала белое кружево с пирамидки подушек, стягивала с кровати бледно-розовое покрывало с рельефными цветами. Поверх одеяла она клала ночную рубашку, после чего отправлялась набрать кружку воды на ночь. Тогда девочка вбегала в комнату, хватала ночную рубашку и прятала. Дальше начинался ритуал поиска. Анечка ворчала, девочка хихикала, наслаждаясь незамысловатыми ругательствами Анечки. Особенно ей нравилось «черта пухлого».

Оставшийся позади уже пройденный участок туннеля быстро сжимался до первоначальных размеров тончайшего шнура бесконечно малого диаметра.

Так повторялось каждый вечер. Девочке не хотелось, чтобы Анечка ложилась спать, не хотелось, чтобы кончался день.

Почти полгода понадобилось кораблю, чтобы преодолеть неблизкое расстояние до планеты Изгнания, и на весь этот длительный срок мир Двана сузился до размеров звездолета. Свободные от дежурства часы он посвящал молитвам или прогулкам по бесконечным пустым коридорам гигантского звездного корабля. Центром и источником существования этого замкнутого мирка служила Грависфера, установленная в центральной рубке управления. Именно она позволяла членам экипажа и пассажирам-изгнанникам сохранять во время полета привычную силу тяжести. Некоторые утверждали, что ощущают различие между гравитацией близ Сферы и на периферийных палубах, но Дван считал их болтунами, занимающимися самообманом. Сам он никакой разницы не чувствовал, несмотря на собственный вес, куда больший, чем у кого бы то ни было на борту. Если бы она действительно имела место, он наверняка заметил бы это первым.

Но однажды девочка нарушила привычный порядок. Рано утром она на четвереньках проползла под тяжелыми занавесками в комнату Анечки, взяла металлическую коробочку со шприцем, вышла из дома и быстро побежала к старому раскидистому ореху.

На первой палубе вокруг Грависферы сконцентрировался целый комплекс отсеков, в которых размещались аппаратура управления кораблем, научно-технические службы, лаборатории и один Ро Харисти знает что еще, благодаря чему пилоты и инженеры вели звездолет заданным курсом. Ходили слухи, что для этой цели они используют думающие машины. Дван подозревал, что слухи эти небезосновательны, но гнал от себя крамольные мысли, не желая иметь ничего общего с подобной ересью. Один из самых могущественных противников Народа Пламени во времена Войн Раскола активно применял думающие машины практически во всех сферах деятельности; по сей день в кланах непослушных детей пугают страшными сказками о механических и электронных монстрах.

К вечеру Анечке стало совсем плохо. Она попросила родственников не вызывать скорую.

В процессе нормального полета обязанности пилотов, навигаторов и инженеров не были особо обременительными. Лишь в тех редких случаях, когда звездолет по несчастливой случайности сталкивался в пространстве с рейдером Империи слимов, им приходилось выкладываться до конца, применяя все свои знания, умение и навыки, чтобы дать неприятелю должный отпор.

Следующие три дня в доме было много народа. Никто не обращал внимания на девочку, которая стояла, прижав к груди Аничкину ночную рубашку. Ей хотелось, чтобы день закончился.

«Как правило, безуспешный», — не без доли цинизма подумал Дван.

В Москве у девочки перед сном появился новый ритуал. Она читала «книжечку за копеечку», которая ей досталась как самая никому ненужная.

Люди Народа Пламени никогда не сдавались в плен, а слимы в свою очередь не ведали пощады. За минувшие с начала конфликта три с лишним тысячелетия ни один из звездолетов Пламени не одержал верх в схватке с военными кораблями слимов; лишь единицам удалось избежать боя и вернуться домой.

Сейчас девочка живет в двадцать первом веке, и в каждый свой день рождения, в Сретение, печет коржи для торта, смазывает их кремом и посыпает грецкими орехами от старого раскидистого дерева. Как-то раз ей приснилась Анечка: она зашла в комнату к девочке и положила перед ней ночную рубашку. «Чей-то день закончился», — подумала девочка.

Впрочем, в этом рейсе вероятность встречи со слимами была крайне невелика: маршрут транспорта с изгнанниками пролегал далеко за пределами территориальных владений Империи.

В эту же ночь умер мой отец.

На второй палубе размещались всякого рода вспомогательные службы: оранжереи с гидропоникой, системы жизнеобеспечения с запасами кислорода, ремонтные мастерские и склады, где среди прочего оборудования хранилась дюжина хронокапсул, служащих для сохранения тех раненых или травмированных, которых невозможно спасти своими средствами, до возвращения на родную планету, где к их услугам окажутся все достижения современной медицины.

На третьей палубе проживали в отдельных каютах члены экипажа и научно-технический персонал, многие из которых отправились в полет со своими носительницами. Третья была единственной из палуб, по которой Дван избегал прогуливаться. Его присутствие среди этих людей в их свободное от вахты время явилось бы нарушением неписаных законов этики. Никто из них, разумеется, не позволил бы себе грубого слова или неприязненного взгляда в его адрес, но факт оставался фактом: они боялись его, и никакие усилия со стороны Двана и других Защитников не в состоянии были изменить сложившееся положение вещей.

Арбуз

Сам Дван жил в казармах Защитников на четвертой палубе; здесь же находился походный Храм Зарадинов. И Ее Место — самое большое открытое пространство во всем корабле, включая храмовую площадь вместе с Храмом. Выполняй их звездолет чисто военную миссию, в Ее апартаментах поселился бы командир корабля или Страж, глава Защитников, — в зависимости от того, чей послужной список длиннее. Но в этот раз все оказалось по-другому. Насколько было известно Двану, впервые за всю историю Хранительница Пламени покинула Мир и взошла на борт звездолета.

В те времена, когда еще за всем стояли очереди, отец попросил меня купить арбуз, поцеловал и ушел на работу.

На пятой палубе содержались мятежные Танцоры и последовавшие за ними в изгнание приверженцы. Именно здесь несли службу Дван и другие Защитники. Здесь же он чаще всего прогуливался — на виду у более чем четырех тысяч пленников, кого был приставлен охранять. В отличие от узилищ других Танцоров во время прогулок Дван редко навещал место заточения предводителя еретиков. Ему более чем хватало общения с ним во время исполнения служебных обязанностей.

Это были последние дни августа, и как самый свободный член нашей распадающейся семьи я вела хозяйство. А семья распадалась. Мама уже полгода спала в моей комнате на раскладушке. Полки холодильника обособились, превратившись в «мамину» и «папину», и каждое утро навязывали мне выбор: с чьим сыром и маслом сделать бутерброд. Я брала сыр с «маминой», а масло с «папиной» и наоборот, чтобы продукты не обижались. Правда, уже несколько дней лидировала «папина» ветчина, но зато на обед я честно ела «мамин суп». Только хлеб оставался общим.

В это утро я почистила зубы «маминой» пастой и понюхала «папин» одеколон. Чай заварила индийско-цейлонский, привычно сыпанув из двух пачек, положила ложку сахара и один «папин» кусковой. Бутерброд, как всегда, получился «справедливый».

Всего в изгнание отправились восемь Танцоров. Остальные четыре тысячи составили их приверженцы, мужчины и носительницы, добровольно разделившие их судьбу. Двадцать больших камер казарменного типа, по двести человек в каждой. Двери забраны силовым полем, сквозь которое не пройти никому, кроме Защитников, выполняющих охранные функции. Среди заключенных не было ни одного бывшего обладателя Щита и Плаща; все Защитники, примкнувшие к бунту Седона, погибли. Большинство покончили самоубийством, остальные пали от рук своих же собратьев, оставшихся лояльными.

По случаю пятницы мне предстояла уборка квартиры. Вытирая пыль, я вдруг представила, что живу совсем одна: стены сразу раздвинулись, потолок стал выше, появилась новая мебель, а пианино наконец исчезло, вислоухий бассет-хаунд что-то нюхал на паласе, а пушистый сибирский кот свернулся у меня на коленях. От этой идиллии мне стало стыдно, и я включила пылесос.

Других Танцоров, помимо изгнанников, на борту не было. Вожак восставших проявил непостижимую способность совращать коллег по ремеслу своими крамольными идеями. Поэтому Старейшины Анеда благоразумно порешили не посылать никого, дабы не подвергать соблазну и не допускать дальнейшего распространения ереси.

В магазин я собралась уже после обеда. «Мамин» список продуктов и «мамины» деньги я положила в кошелек, а «папины» арбузные — в карман…

Выйдя из универсама с тяжелой сумкой «маминого», я глянула в сторону арбузной очереди и, мысленно взвесив арбуз, решила: «Потом»…

Шестая палуба вплотную примыкала ко внутренней оболочке корпуса звездолета и была самой большой из всех как по площади, так и по кубатуре. Высота потолка здесь в пять или шесть раз превышала человеческий рост. Значительную часть свободного пространства занимали боевые ракеты с аннигиляционным зарядом. Ряд за рядом тянулись ракетные установки, хищно нацелив в зенит жала носителей, готовых в любой момент изрыгнуть в пространство свой смертоносный груз. С внешней стороны корпус корабля щетинился протонными орудиями, что придавало ему вид испещренного кратерами астероида. Промежутки между батареями занимали генераторы поля. Их активировали только в том случае, когда звездолет подвергался смертельной опасности, будучи атакован неприятельским военным кораблем.

Папа почему-то был уже дома. Он стоял на табуретке и пытался вытащить чемодан с антресоли.

— Я арбуз не купила. Сейчас схожу, — сказала я и бухнула сумку.

Папа шагнул с табуретки, держа чемодан.

Из других систем вооружения стоит упомянуть генераторы черных дыр. Эти смертоносные устройства при удачном попадании могли уничтожить не только вражеский рейдер, но и небольшую планету. Беда в том, что они были слишком массивны и не обладали необходимой скорострельностью. Во всяком случае, за всю историю конфликта не было зарегистрировано ни одного случая попадания в корабль слимов. Имелось на борту и оружие оборонительного плана: аннигиляционные мины и кластер-бомбы, которые помогали в случае необходимости обеспечить успешное отступление. Все прочие виды вооружения, хранившиеся в арсенале, применялись в боевых действиях крайне редко или вообще никогда.

— Давай я сумку разберу, — предложил он и поставил чемодан…

Но главной достопримечательностью шестой палубы была смотровая площадка, с которой желающие могли обозреть внутреннее строение межпространственного туннеля. В нормальном пространстве всегда находились охотники полюбоваться россыпью звезд на фоне черного бархата Вселенной, а во время прохождения туннеля один только Дван регулярно заглядывал сюда, чтобы понаблюдать за серым штормом, бушующим за бортом.

Через час я вернулась с арбузом. Папы не было и чемодана тоже. Я прошла в большую комнату и заглянула в шкаф, где висели папины рубашки, — пусто…

Арбуз я положила на балкон и укутала его половой тряпкой. Так он пролежал до конца сентября. Я знала, что папа уже не вернется, очень переживала за арбуз и однажды, придя из школы, решила съесть его вместо обеда. Чтобы не обидеть маму, я отмерила тарелку супа, а потом вылила его в унитаз…

Первые недели полета это странное зрелище вызывало у него— как и у всех остальных — чувство беспокойства и даже тревоги. Но постепенно он привык и даже начал находить в нем удовольствие. С тех пор он взял за правило проводить здесь последние часы отдыха перед заступлением на дежурство. Просто сидел и смотрел, закутавшись в теплый плащ от пронизывающего холода шестой палубы.

Часа через три я закончила арбузную трапезу и вынесла помойное ведро с уликами. До маминого прихода я еще как-то держалась, а потом мне стало совсем плохо. Мама вызвала «скорую», и меня увезли в больницу. Там я пролежала недели две с подозрением на разное. Родителей ко мне не пускали.

Только полные невежды считают межпространственные туннели пустыми.

В день выписки мама показалась мне особенно красивой. А когда мы вошли в квартиру, папа стоял на табуретке и запихивал чемодан на антресоль…

На самом деле в них присутствуют две различные формы. Чего? Вот вопрос!

— Я арбуз твой съела, — шепнула я папе, когда он нагнулся поцеловать меня на ночь.

Первая — струи, грациозно извивающиеся, словно змеи. Они струятся перед глазами, как будто стремясь проникнуть в подсознание наблюдателя и оплести его своими изгибами. Линии редко пересекаются; когда же такое происходит, две линии на некоторое время сливаются и движутся вместе, прежде чем снова разделиться. Дван понимал, что это глупости, но у него сложилось стойкое впечатление, что в момент слияния линии каким-то образом обмениваются информацией. Все они имели одну и ту же окраску: темно-серую, без вариаций.

— Ничего, еще купим, — спокойно сказал он и выключил свет…

Вторая форма — сфера — окрашена в тот же серый цвет, но уже различных оттенков, от совсем светлого до приближающегося к черному. Скорее всего, то была просто игра воображения, но однажды Двану показалось, что он увидел белую сферу. Варьировались они и по размерам. Иногда попадались гиганты, не уступающие величиной звездолету; такие огромные, что стены туннеля раздавались на их пути точно так же, как при прохождении корабля. Да и линии в этом плане тоже отличались разнообразием: одни толстые и мохнатые, как канаты, другие гладкие и тонкие, как луч лазера.

С тех пор я не ем арбузы, но каждый год покупаю на папин день рождения: у него как раз в августе. А мама не ест грибы. В детстве она пошла в лес за грибами и заблудилась. Ее только через двое суток нашли. Готовить — готовит, но не ест, еще меня всегда зовет «на соль» попробовать…

Линии и сферы двигались вместе, то и дело соприкасаясь и изменяя траекторию. Сначала их движение казалось Двану беспорядочным, но со временем он научился видеть ритм и своеобразный смысл в хаотических на первый взгляд, изгибах линий, пляске сфер и переливах серого на их поверхности. Его не покидало томительное ощущение ускользающей разгадки. Будь у него достаточно времени на наблюдение, возможно, он сумел бы что-то понять, но Дван был простым Защитником, получившим лишь необходимое для выполнения своих обязанностей религиозное и светское образование.

Как-то зимой с друзьями мы поехали в Крым: по горам походить. У меня с собой была копченая курица. Ей тогда крупно повезло: ее не съели в поезде, и она вместе с нами прошла по длинному горному маршруту. На привалах я доставала курицу, бережно разворачивала, но есть ее никто не решался: что-то было в ней одушевленное, общее с нами. Подышав свежим воздухом и полюбовавшись красотами, курица возвращалась в рюкзак. А к концу похода, на турбазе «Долина привидений», ее стащил местный пес по кличке Шашлык. В тот день я еще со своим другом поссорилась из-за ерунды какой-то. Так больше и не общались.

Если бы он стал Хранителем или Танцором, тогда у него действительно появился бы шанс познать Непознанное, как это сделали Зарадины три с половиной миллиарда лет тому назад.

Но это совсем другая история.

Гороскоп

А Двану настало время возвращаться на дежурство.

Еще издалека, в том месте, где поставили крест в знак того, что там будет построена часовня, я увидела тревожную толпу. Всплесками доносились неразборчивые возгласы.

Не так ли и мы все за суетой и рутиной порой упускаем то главное, ради чего только, может быть, и стоит жить? Места содержания восьмерых Танцоров-изгнанников размещались на максимальном отдалении друг от друга, насколько позволяли размеры пятой палубы.

Когда я подошла ближе, то почувствовала настолько сильное горе, что подробности меня не интересовали. Я что-то машинально купила в магазине, а когда вернулась, бабушка уже плакала:

— Танину дочку убили, — сумела сказать она. — Ночью с дискотеки возвращалась…

Мэй\'Арад\'Мара, старейший и опытнейший из всех Защитников на борту тюремного транспорта, сидел у периметра внутри защитной пентаграммы, ограждающей узилище Танцора Седона. Его иссиня-черный плащ скрепляла на плече застежка с эмблемой его ранга — золотое колесо Стража.

Он родился в июле, когда сады полны вишней, абрикосами и белыми яблоками. Его богатырский вес, в пять двести, был зафиксирован в местной газете, а его молодая мама из одиночки превратилась в героиню. Председатель сельсовета лично встретил ее на больничном крыльце с букетом роз, произнес торжественную малопонятную речь и отвез до дома на свадебно украшенной «Волге».

На поясе у него висел китжан.