НЕ ЧЕМПИОНКА, НО…
1953 год, подмосковное стрельбище «Динамо». Чемпионат страны по пулевой стрельбе в разгаре. Лучшие спортсменки страны ведут огонь из малокалиберной винтовки лежа.
Как известно, в этом упражнении наши женщины стреляют наравне с мужчинами, а зачастую и побивают их результаты. Причин тут много, но главная, конечно, — это женское трудолюбие, спокойствие, умение выполнять тончайшую кружевную работу.
В первой смене отлично выступила заслуженный мастер спорта Екатерина Сентюрина. А теперь внимание всех — и спортсменов и любителей спорта — приковано к выступлению опытного мастера спорта, умного педагога Елены Эльдашевой. Планомерно, терпеливо накапливая очки, она добилась того, что достижение Сентюриной должно быть вот-вот превзойдено. Если, конечно, спортсменка в последних выстрелах не разволнуется, что нередко бывает, и не допустит промаха!
Но Эльдашева по-прежнему уверенно ведет огонь. Сделан предпоследний выстрел. Десятка! Теперь, кажется, дело решено. Эльдашевой достаточно выбить семь очков — а для спортсменок такого класса это уже промах, это уже чистейшее «молоко» — и победа за ней.
…На линии огня поднята мишень. Тщательно целится Эльдашева… Выстрел! Мишень исчезает в судейском блиндаже. И вот сообщение… Пули в мишени нет. Нет вообще.
Никто, конечно, в это не поверил. Да и как было поверить, когда сами судьи-контролеры через несколько минут взволнованно рассказывали, что слышали, как пуля прошла фанерный щит и ударилась позади него в земляной вал!
Но в стрелковом спорте судье надо полагаться не на слух, а на зрение… А в мишени перед глазами одна пробоина в центре десятки — та, что осталась после предыдущего выстрела. Измеряли, измеряли ее — нет, все ж одна пуля прошла.
Каждому, конечно, было ясно, что и вторая там же побывала, но поди докажи! А правила на этот счет строги: на нет и суда нет.
Правда, после этих соревнований в правилах появился новый пункт: после каждого выстрела или заклеивать пробоины или менять мишени.
Так Елена Эльдашева хотя и не стала в тот раз победительницей, все же сказала свое новое, веское слово в стрелковом спорте.
Евгений Бушкин
ЗЕМЛЯ — НЕБО — ЗЕМЛЯ
Жизнь по полному счету оплатила его труды: Василий Романюк удостоен звания Героя Советского Союза, заслуженного мастера спорта, заслуженного тренера Советского Союза, судьи всесоюзной категории. За тридцать лет им установлено 18 мировых рекордов. Он более 4000 раз прыгал с парашютом…
Недавно мне пришлось выступать на вечере в одном из институтов. Я рассказывал о том, как проходит испытание парашютов. Студенты — народ любознательный, дотошный. Им просто цифра ничего не скажет, они ловят содержание, которое скрывается за простой цифрой. И когда я сказал, что Романюк прыгал 4000 раз, один молодой человек попросил слова и пояснил всем: что если бы он прыгал каждый день, не зная отдыха и выходных дней, если бы он каждый день совершал по одному прыжку, то за год он смог бы прыгнуть только 365 раз. Всего лишь 365 раз! Следовательно, ему нужно было без отдыха прыгать в течение девяти с половиной лет. Значит, почти десять лет каждое утро он выходил из дома на работу по маршруту Земля — Небо — Земля!
Обо всех прыжках не расскажешь. Но об одном из испытательных прыжков…
Романюк отделился от самолета. Свободно падал. Старался сдержать вращение. В полете ему предстояло испытать новую модель парашюта, который после того, как дернут кольцо, должен выйти наверх трубой и, наполнившись, опустить человека на землю. Испытательный полет!.. Только тот, кто пережил весь комплекс сложных чувств испытателя парашютов, может представить себе, что это такое — испытательный полет! Говорят люди, что профессия парашютистов рискованней профессии летчика-испытателя. Кто знает… Если у испытателя отказали турбины самолета, то летчик может катапультироваться, у него есть надежное средство спасения — парашют. И этот парашют опробован и проверен в самых разных условиях.
Кто же его пробовал? Испытатели парашютов! Причем никаких гарантий надежности они не имели. Поэтому каждый экзамен, каждый прыжок в незнаемое требовал внимания и мужества. Поэтому-то первые испытания парашютов поручались спортсменам. Надеюсь, мне не надо объяснять, почему спортсмены идут первыми. Драматические ситуации, в которые попадает спортсмен, приучают его мужественно переносить опасность… Итак, снова возвращаюсь к полету Романюка. Преодолев несколько километров, он дернул кольцо на высоте тысяча метров. Парашют должен выйти трубой. Но… Парашют не раскрывается. Почему? Катастрофически падает высота. Молниеносно, со скоростью 25 метров в секунду, приближается земля. Нервное напряжение и возбуждение, возникающее у нормального, здорового человека в минуту опасности, колоссальный приток и взрыв энергии помогают оставаться хладнокровным. А земля приближается! Почему не раскрылся парашют? Романюк спокойно обдумывает варианты. Наверное, было сильное вращение, и шнур закрутился вокруг трубы парашюта. Недоделки ясны, следовательно, цель полета выполнена. Но дергать кольцо запасного парашюта нельзя: он может запутаться в стропах испытательного. Что же делать? Спокойствие, только спокойствие! Романюк пытается остановить вращение. Не удается. Но он борется. Собирает в комок силу воли, силу мышц. Энергичным движением выбрасывает запасной. Как можно дальше! Купол наполняется…
Давайте разберемся: что же Романюк проделал в этом полете? С момента, когда он понял, что попал в опасность, до мгновения, когда раскрылся парашют, прошло тридцать секунд. Времени предельно мало. А работа в воздухе была проделана, мягко говоря, колоссальная. Необычайная сила воли и физическая сила, мужество и непреклонность дали возможность победить опасность. Ведь если бы у него не хватило силы, если бы он погиб, то этот парашют испытывал бы другой. И ему бы пришлось так же трудно. А ведь опыта у него, наверное, было бы меньше. Следовательно, Василий Романюк боролся в том полете не только за свою жизнь, но и за жизнь тех, кто пойдет после него…
Тысячи прыжков! Таких как этот! А небо голубеет над планетой. Оно ждет своих покорителей, тех, кто прокладывает маршрут Земля — Небо — Земля.
Вячеслав Кузовенков
ПАРАШЮТ НЕ РАСКРЫЛСЯ
Жил он в Симоновской слободе. Мальчишка как мальчишка. Мечтал о покорении полюса, грезил о самолетах. Хотел вырасти настоящим человеком. И рано понял мальчишка, что летчиком может стать только сильный, физически крепкий и смелый человек.
Женя Лобанов был смелым — однажды весной спас человека на Москве-реке. Спас, хотя сам мог утонуть. А потом он помог потушить пожар и вывел из огня женщину. У самого руки обгорели, а он и словом о своем поступке не обмолвился.
Очень любил спорт — занимался плаванием в бассейне московского автозавода. Я не буду говорить, как он тренировался. Его спортивный путь мало чем отличался от дебюта Виталия Ушакова, Семена Бойченко, Леонида Мешкова — его ровесников и товарищей по спорту, ныне уважаемых тренеров, заслуженных мастеров спорта. Лобанов был из той могучей кучки советских пловцов, которая первой вышла на штурм мировых достижений.
Женя Лобанов играл в водное поло за команду своего завода. Он был создателем и пионером коллектива, который вот уже тридцать лет находится в авангарде нашего спорта. Перед самой войной с белофиннами Евгений Лобанов и Виталий Ушаков пытались поступить в училище летчиков. Но испытания выдержал лишь Женя, а Виталий не прошел — у него оказалось плохое зрение.
Все лучшие качества, воспитанные спортом, — беззаветный патриотизм, отличное здоровье, неистощимый оптимизм, гибкость ума и любознательность, смелость и решительность, трудолюбие и выдержку — все эти качества Евгений Лобанов взял с собой в авиацию. И они-то помогли ему в беспримерном полете, о котором пойдет речь.
Небо полыхало над Балтикой. Море билось о гранитные скалы. Шел 1940 год. Грохотала война на Карельском перешейке… Самолет набрал высоту и пошел в атаку. Но что это? Машину вдруг резко и сильно тряхнуло. Самолет бросился в штопор. Высота падала с каждой секундой. Попытки командира самолета выровнять машину ни к чему не привели. Выход оставался один — кто-то должен выброситься с парашютом. Кто? Евгений Лобанов, второй пилот, посмотрел на командира: «Я — готов».
Навстречу мчалось зимнее Балтийское море. Какое оно? Застывшее, скованное льдом? Или прорванное разводьями? Евгений не знал этого. Выпрыгнув из кабины, он дернул за кольцо парашюта, но не почувствовал знакомого удара. Поднял голову. Шелкового купола над головой не было. Конец?
Лобанов старался собраться с мыслями. «Спокойствие. Только спокойствие!..» — так думал он, падая из свинцового неба навстречу морю. Не хотел он верить, что этот прыжок — последний в его жизни, каким-то седьмым чувством определил, что внизу его ждет вода. Пусть ледяная, но ведь вода, не лед!
Евгений сгруппировался в воздухе — как когда-то в заводском бассейне, во время прыжков с вышки. Пусть там было всего пять, десять метров, а здесь их сотни страшных метров высоты. Он представил себе, что прыгает с десяти метров, что это совсем не страшно, он приготовился встретить удар.
…Когда от ближайшего острова к Лобанову подплыла лодка, то рыбак недоуменно развел руками: это ли не чудо? Он собирался доставить на берег тело погибшего человека, а летчик сам плыл ему навстречу и посиневшими от холода, сведенными судорогой губами пытался улыбнуться: «Да, брат, на этот раз повезло…»
За мужество, проявленное при спасении военного самолета и жизни командира, Евгений Лобанов был награжден орденом Боевого Красного Знамени.
Это был первый орден мужественного летчика и спортсмена. Но свои самые дорогие награды — Золотую Звезду Героя Советского Союза и орден Ленина — Евгений Лобанов не увидел. 24-летний воспитанник спортивной семьи московского автозавода направил свой горящий самолет на зенитную батарею гитлеровцев в Севастополе. Он погиб, но имя его живо и сегодня — оно живо в делах тружеников полей села Лобанова в Крыму, оно живо в шуме улиц, носящих его имя в Москве и Севастополе, оно живо и сверкает на груди парохода, плывущего по Каме. Он погиб, «чтобы воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела…»
Лидия Бородина
САМАЯ ОСТРОУМНАЯ
«Уральская молния», «Королева льда», «Русское чудо» — какими только титулами не награждали Лидию Скобликову после ее феноменальных побед на Белых олимпиадах в Скво-Велли и Инсбруке! А после поединков с журналистами на пресс-конференциях Лиде присвоили еще один почетный титул — «самой остроумной чемпионки». Кстати, ее слова никогда не расходятся с делом.
…Скво-Велли, 1960 год. Только что Лиде вручили вторую золотую олимпийскую медаль. Ее останавливает американский журналист:
— Вы замужем?
— Пока нет, но собираюсь!
— Сколько американских юношей предлагали вам руку и сердце?
— Представьте себе, ни один! Но это, наверное, потому, что с момента получения медали прошло только полчаса, и я еще не видела никого, кроме представителей прессы.
Сразу же по возвращении из Америки Лида вышла замуж.
…Инсбрук, 1964 год. Как только Лида завоевала четвертую золотую медаль (из четырех возможных!), корреспонденты обрушили на нее град вопросов. Был среди них и такой:
— Сколько у вас детей?
— Пока ни одного.
— А вот у Сони Хэнд, олимпийской чемпионки по фигурному катанию в 1928, 1932 и 1936 годах, уже двое, — напомнил кто-то.
— О, когда я буду в ее возрасте, — парировала Лида, — уверяю вас, у меня будут уже внуки!
Не прошло и года после Инсбрукской олимпиады, как у Лиды родился сын.
Елена Осипова
ОПОЗДАНИЕ
Эту историю рассказала мне Татьяна Александровна Толмачева — заслуженный тренер страны и мой первый тренер…
— Погода была замечательной, и я могла спокойно погулять по улицам города Гармиш-Партенкирхена, где в 1960 году проводился очередной европейский чемпионат фигуристов. Вместе со мной отправилась и моя ученица Таня Немцова, выступавшая в этот день с произвольной программой. До начала соревнований оставалось еще часа два. Мы шли не торопясь, разглядывая довольно шумный многоликий поток людей, который к вечеру обычно заполняет центральные улицы западных городов. Вскоре это зрелище прискучило нам, и я сказала Тане, что лучше прийти на каток пораньше и хорошенько размяться перед выходом на лед.
Подходя к катку, мы увидели, что толпа болельщиков, которая обычно собиралась у входа за час-два до начала, поредела. Из репродукторов звучала не джазовая музыка, обычно передаваемая перед началом соревнований, а строгая классическая мелодия.
— Началось!.. Опоздали!..
Кто перенес начало соревнований, выяснять мы не стали, потому что на льду уже была фигуристка, вслед за которой должна была выйти Таня. Руки у нас дрожали. И ноги тоже. Что делать? Нельзя ведь за какие-нибудь четыре минуты переодеться и хоть чуть-чуть разогреть мышцы. Что же делать?
Мы бросились в раздевалку. Вслед нам гремели аккорды. Под последний из них мы уже были у ледяного поля. Таня держала ботинки с коньками в руках. Я на ходу поправляла ей прическу и приглаживала платье. Судьи — как быстро они выстроились — показывали свои оценки, а нам еще надо было зашнуровать ботинки.
— Татьяна Немцова… — слышим голос диктора.
Татьяна Немцова к выходу на лед не готова. Она безбожно опаздывает. Она не может выступать. Ей не хватает трех или четырех минут, чтобы зашнуровать ботинки. И никто не может ей помочь.
Мы обе стараемся не поднимать голову, чтобы никто не увидел набегающие слезы. Чтобы никто не заметил выражения отчаяния на лице. И вдруг чувствуем, что произошла какая-то перемена. Диктор не повторяет фамилии Немцовой и не вызывает следующего участника. И не звучит очередная четырехминутная мелодия произвольной программы.
Мы поднимаем головы и видим, что несколько рабочих катка, взяв в руки свои широченные лопаты, начинают счищать снежную шелуху с ледяного поля. Зачем они это делают? Ведь поле же почти чистое?
Но потом мы замечаем, как они смотрят в нашу сторону, как улыбаются слегка — одними глазами, — и понимаем, что они вышли на лед только для того, чтобы оттянуть время, чтобы дать возможность Тане собраться. И мы сами начинаем улыбаться, и Таня уже не опускает голову, и пальцы ее безошибочно шнуруют ботинки.
Она успела еще немножко покружиться в углу катка. Успокоить дыхание, настроиться на выступление.
Минут через десять рабочие навели блеск на поле. Можно было начинать. Но прежде чем заиграла музыка, Таня взглянула благодарно на своих спасителей и слегка поклонилась им.
Юрий Барский
ГРОССМЕЙСТЕР С ОСТРОВА ГАИТИ
Мерано — прелестный итальянский курортный городок — имеет один недостаток: неудобное сообщение с Миланом. Поезд Милан — Мерано долго и утомительно для пассажиров, как крот, «прорывает» свой путь в горах восточных Альп и так часто меняет направление, что вы совершенно теряете ориентировку. К тому же по дороге еще нужно сделать пересадку.
Оба наши гроссмейстера — Куперман и Щеголев — и в качестве тренера я прибыли сюда на олимпийский турнир. Умылись, переоделись и вышли в холл отеля. Там за шашечной доской сидели два голландца, француз и бельгиец. Вскоре вошел чемпион Монако — Аглиарди.
— Что, Сена Фора еще нет? Странно! — воскликнул он, оглядев присутствующих.
— А почему «странно»? — поинтересовался я. — Не только его нет: где чех, где швейцарец, где Баба Си? Нет и других. Но ведь осталось еще два дня. Приедет!
— Да, два дня. Но утром мы с ним выехали из Милана одним поездом! Я уже успел пообедать, выспаться и осмотреть полгорода, а он так и не появился!
— Раз вы ехали вместе, где же вы его потеряли?
— Я не сказал «вместе», я сказал «одним поездом». Разумеется, я ехал первым классом!
Он удивленно смотрел на меня: я не понимаю самых простых вещей! А я по наивности (впервые за границей!) сам не сообразил, что эти два участника — обычно замыкающий таблицу состоятельный Аглиарди и пятый шашист мира негр с Гаити, бедняк из бедняков Сен Фор — должны ехать в разных вагонах.
Сен Фор появился лишь на следующий день. Оказалось, он не знал о пересадке, не вышел из поезда, а поезд этот после двадцатиминутной стоянки двинулся обратно. Так, выехав из Милана и проехав целый день, Сен Фор очутился, к своему изумлению… в Милане. Пришлось проделать путь снова.
«Странный парень этот Сен Фор, — подумал я. — Неужели он не мог в дороге разузнать, как нужно ехать?»
Но вскоре нас познакомили, и я понял, что для него это было совсем не просто: Сен Фор не слышит и не говорит. Правда, он разбирает французскую речь по губам, но в вагоне второго класса по-французски никто не говорил.
Через переводчика я сказал ему, что хочу с ним побеседовать. Он охотно согласился.
Раймонду — так зовут Сена Фора — 32 года. Родился он в Порт-о-Пренсе — главном городе далекого южноамериканского острова Гаити. Отец его — рабочий, человек бедный — не мог держать Раймонда в школе больше шести лет.
— Но Раймонд… Я видел, как вы бойко отстукивали на пишущей машинке. Разве этому учат в младших классах?
— Нет, конечно. После этих шести классов я еще десять лет сам занимался дома. Самообразованием. Читал, читал и читал! А теперь вот, — Сен Фор протянул мне книгу — сам пишу.
Книга, которую он показал, называется «Развитие шашек на Гаити», но о ней чуть позже. Когда Раймонду было четыре года, отец научил его играть в шашки, и с тех пор он полюбил их на всю жизнь. На Гаити шашки очень популярны. По острову распространились слухи о маленьком негритенке, который обыгрывает «даже взрослых белых». Это было так, но отец долго не разрешал ему участвовать в соревнованиях. А когда Сен Фор стал выступать в турнирах, то почти сразу — в 1955 году — завоевал право называться лучшим шашистом Гаити. С тех пор он еще семь раз становился чемпионом своей страны.
Теперь вернемся к его книжке. В 1959 году Сен Фор, как чемпион страны, получил приглашение от Всемирной шашечной федерации сыграть в первенстве мира. Турнир назначен был на следующий год в Голландии, а все расходы — питание, гостиница — федерация брала на себя, и только за проезд платить надо было участникам. Может быть, для какого-нибудь владельца гаитянских табачных плантаций это и пустяк — оплатить билет от Гаити до Голландии — больше 10 000 километров по воздуху, земле и воде. «Каких-нибудь» несколько тысяч долларов. Но для рабочего человека это было немыслимо. У нас в таких случаях расходы берет на себя государство и даже зарплата сохраняется на этот срок. Но совсем другое дело на Гаити: правительство отказало в помощи Сену Фору. Казалось, мечте сбыться не суждено… И тут кто-то из приятелей сказал:
— Послушай, Раймонд. Парень ты грамотный… Вот ведь какую уйму книг прочел! А что, если тебе самому написать книгу?
— Мне? О чем?
— Как о чем? Ты уже пять лет у нас чемпион! О шашках, конечно!
Написать книгу оказалось проще, чем ее издать: ведь опять-таки — деньги на бумагу, на типографию… Без помощи друзей ничего бы не вышло. Вот тут, по ходу работы, освоил пишущую машинку. Наконец книга была готова и поступила в продажу.
— Разошлась книга быстро, — рассказывает Сен Фор, — и когда я рассчитался с долгами по печатанию, то хотя и в обрез, но осталось на дорогу. В Голландию на первенство мира Сен Фор прибыл никому не известным шашистом, а уезжал пятым по всемирному списку сильнейших. Вперед себя он пропустил только чемпиона мира Вячеслава Щеголева, двух экс-чемпионов — Исера Купермана и Марселя Делорье и африканского гроссмейстера Баба Си. На турнире раскрылось редкое комбинационное дарование гаитянина. Сам победитель — Щеголев — лишь чудом выскочил живым из «капкана», который заготовил ему Раймонд.
На турнире в Мерано мы сдружились с Сеном Фором, и когда я подходил к его столику, то всегда встречал приветливую улыбку. После одного из туров мы шли в отель вместе — я, он и переводчик.
— Я слышал, вы были победителем в Хюйзене, Раймонд?
(Незадолго до первенства мира в этом голландском городе состоялся большой международный турнир с участием чемпионов многих стран.)
— Да, там мне это удалось! — на темном лице засияли счастливые глаза: Хюйзен он вспоминал с удовольствием.
— Чем вы это объясняете?
— Настроение было хорошее. Вот чем! — теперь глаза его смотрели почти вызывающе. Может быть, он подумал, что я начну спорить, говорить, что спортсмену важно не настроение, а тренировка, спортивная форма…
Но я спорить не собирался. Такому, как Сен Фор, для успеха действительно нужно настроение. Сен Фор — человек настроения. У этого худого, высокого, с гордой осанкой негра с Гаити чуткая, впечатлительная душа, душа художника. Она проявляется не только в игре. Во всем. И в первую очередь в том, что Сен Фор — поэт. Да, да, настоящий поэт, который недавно издал уже томик стихов! Я попросил его написать что-нибудь, и в моем блокноте появились восемь строчек по-французски, которые переводятся так:
Почему я жалок,
Плохо одет, тощ и не имею хлеба?
Почему глаза мои впали,
А руки обескровлены?
Неужели щедрая природа,
Которая дарит столько надежд,
Оставляет неграм
Только несчастья и страдания?
Это стихотворение гаитянского гроссмейстера войдет в его второй сборник.
Владимир Коновалов
ВОЗМОЖНОСТЬ НЕВОЗМОЖНОГО
Но новеньким копьям стекали капельки дождя, которыми так некстати встретило олимпийцев небо над стадионами Токио. Спортсмены не торопились с выбором копья, именно того единственного копья, которое должно проложить дорогу в финал, к медалям.
Все ждали решения Кузнецова — ведь у него за плечами огромный опыт! А он тоже не торопился, тщательно исследуя каждый снаряд. И только когда броски уже начались, Владимир Кузнецов сделал выбор.
Первая попытка. Копье летит неплохо, однако падает почти плашмя, оставив все же четкую отметку на поле. Но японские судьи не засчитывают результат. Они утверждают, что угол приземления должен быть не меньше пятнадцати градусов.
Владимир Кузнецов меняет цельнометаллический снаряд на деревянный. Такими теперь почти не метают. Они летят на несколько метров ближе. Но недаром же постиг он все тайны деревянных копий, их надежность, позволяющую показывать стабильные результаты.
Бросок. Нет, все-таки близко. Что-то не ладится. И настроение неважное. Никак не успокоишься, пока не найдешь «свое» единственное копье. И снова поиск, пробные пробежки с копьями, тренировочные броски.
Наконец он увидел его. Увидел в руках одного из метателей.
Да, вот он, тот самый снаряд. Взял в руки, подбросил слегка. Отличное копье! И сразу пришло настроение, загорелись ладони рук знакомым желанием отправить эту легкую блестящую иглу из металла в плавный многометровый полет. Да, таким копьем ему еще не приходилось метать. Он ждал его больше пятнадцати лет. Как кстати выглянуло солнце, прорезав золотыми лучами скучную ткань дождя! Он знал: будет мировой рекорд. Первый за много лет борьбы. И, пожалуй, последний: ведь его уже давно называют ветераном.
Кузнецов стоял на дорожке разбега, едва сдерживая желание немедленно ринуться к линии броска и отправить копье так далеко, как не сумел никто в мире. Но что это? Почему идет к нему главный судья, сердито взмахивая ладонями рук? Нельзя метать этим копьем? Почему?
Старик голландец заметил, что обмотка копья повреждена, а срезать ее запрещено правилами.
Но ведь это кто-то всего лишь слегка снял ногтем клей?..
Судья неумолим. Метать нельзя. Надо проверить снаряд. И специалисты начинают его рассматривать.
Кузнецов бросается к тренерам, пытается объяснить, что метать надо сейчас, именно сейчас. Увы, лишь через двенадцать минут судьи разрешают попытку.
Копье в норме. Голландец извиняется. Кажется, все в порядке, но сам спортсмен уже не тот. Перегорел. Вялый бросок оставляет Владимира за чертой финала. А несколькими часами позднее, в финале, малоизвестный финн Паули Невала тем же снарядом добывает золотую медаль.
Сейчас желтое токийское копье хранится в личном спортивном музее Владимира Кузнецова. С тех пор он уже ни разу не вышел на дорожку разбега, ни разу не попытался послать снаряд в заманчивую рекордную даль. А ведь от самого дальнего броска его иногда отделяли считанные сантиметры! Был и такой случай, когда судьи не нашли отметку после одного из его бросков. Соревнования кончились. Ради любопытства поиски были продолжены. И ямку нашли. Нашли на полметра дальше флажка мирового рекорда! Горькая радость! Рекорд уже не мог быть засчитан… Да, вот так… Кузнецова считали колдуном, магом, уважительно называли маэстро, но рекордсменом мира он так и не стал. И все-таки слава знатока, универсала, настоящего спортсмена-ученого навсегда осталась за ним.
В 1961 году Владимир Кузнецов защитил кандидатскую диссертацию, исследующую возможности достижения высших спортивных результатов. Его открытия помогли рижанину Янису Лусису и ленинградке Эльвире Озолиной стать выдающимися копьеметателями.
Доказать, что невозможное сегодня станет возможным завтра, что силе и воле человека не могут быть раз и навсегда поставлены пределы, — вот цель многолетнего научного труда заслуженного мастера спорта Владимира Кузнецова. Есть у него и более скромная мечта, связанная с любимым видом спорта, с заботами копьеметателей: хочется ему создать лучшее в мире металлическое копье с высокими планирующими качествами. Вот почему из года в год пополняется экспонатами его необыкновенный музей.
В нем — и история вида спорта, и материал для научных поисков. Рядом стоят копья знаменитых спортсменов, созданные у нас и в Финляндии, в Польше и Соединенных Штатах Америки, в Китае и Японии, Швеции и Франции.
Что ж, сам Владимир Кузнецов не достиг мирового рекорда, не стал чемпионом ни в Мельбурне, ни в Риме, ни в Токио. Но вся его жизнь, его сегодняшний труд помогают людям верить в возможность необыкновенных рекордов будущего.
Владимир Караваев
ВЫЗОВ СМЕРТИ
Зовут его Леонид Григорьевич Минов, но американцы называли его по-своему — мистер Майнов. В конце двадцатых годов он приехал в Соединенные Штаты для того, чтобы ознакомиться с состоянием парашютного спорта в стране, изучить и перенять то лучшее, что было на вооружении американских спортсменов.
Минов исправно посещал предприятия фирмы «Ирвинг», выпускающей парашюты и имеющей лучших инструкторов, ходил на заводы как на работу. Представители фирмы видели в русском летчике своего сотрудника, а поэтому не делали никаких поблажек и для него. Работа есть работа.
При отправке Минова в США его предупредили, что самому прыгать не следует. Но все же Минов предполагал, что рано или поздно ему это придется сделать. Так оно и случилось. Однажды представитель фирмы поинтересовался: готов ли мистер Майнов к прыжкам? Минов ответил утвердительно.
…Прыжки были назначены на ближайший день. Но из-за непогоды их пришлось отложить. Не состоялись они и на следующий день: небо снова заволокло грозовыми тучами. Когда же погода установилась, прыжки снова отменили. Тринадцатое число!
Служебные дела торопили Минова, и ему не хотелось терять ни одного дня. Он обратился к руководителям «Ирвинга» с просьбой разрешить ему совершить прыжок тринадцатого числа. Те долго обсуждали его заявление и предложили компромиссное решение: мистер Майнов может прыгать не тринадцатого, а четырнадцатого, то есть в любое для него угодное время после полуночи тринадцатого. Минов настаивал. Его разубеждали.
— В Америке не могут разрешить прыжок тринадцатого числа. Это — вызов смерти, — доказывали ему.
— В Советском Союзе не очень боятся тринадцатого числа, — упорствовал Минов.
В спор ввязался вице-президент «Ирвинга». Он тоже было пытался отговорить русского от рискованного шага, но потом сдался.
— Раз мистер Майнов настаивает, мы можем пойти ему навстречу, — сказал он. — Мы разрешаем вам сделать прыжок потому, что вы будете прыгать с парашютом нашей фирмы. Значит, вы верите в этот парашют и считаете его лучшим из всех?
— Да!
Желающих посмотреть на русского безумца было немало. Задрав головы, все сверлили глазами самолет, уносящий храбреца в заоблачную высь. И вот едва видимая точка оторвалась от машины и стала стремительно приближаться к земле. Потом резко, как разрыв зенитного снаряда, возник белый купол парашюта.
Так Минов совершил свой первый прыжок в американском небе, потом еще и еще… Поэтому не случайно в постановлении Центрального совета Осоавиахима СССР за 1934 год, присваивающем четырнадцати выдающимся парашютистам страны звание мастера, против фамилии Минова записано:
«…первому из организаторов парашютного спорта в Союзе, имеющему 32 парашютных прыжка, в совершенстве овладевшему техникой парашютных прыжков и завоевавшему третье место на парашютных состязаниях в Америке в 1929 году».
Виктор Бабкин
МАТЧ ВРАГОВ
В 1967 году в Тернопольском областном историко-краеведческом музее в экспозиции-выставке, посвященной 50-летию Советской власти, были помещены материалы об одном футбольном матче. В противовес обычным товарищеским встречам, его можно назвать «встречей врагов». Врагов в полном смысле этого слова.
Помните книгу и кинофильм о «матче смерти» — поединке футболистов киевского «Динамо» в оккупированной фашистами столице Украины с командой захватчиков? Так вот, в Тернополе был, оказывается, такой же матч.
…Хорошо играли в футбол тернопольские парни. Команда этого города считалась сильнейшей в области. Но вот война. Фашисты заняли город, причем так быстро, что никто, во всяком случае из футболистов, не смог выскочить из вражеского плена.
Прошло два года жизни под пятой захватчиков. И тут кто-то сообщил немцам о том, что в городе есть хорошие футболисты, что когда-то, мол, у них была сильная команда под названием «Локомотив». Узнав об этом, фашисты решили «развлечься» — сыграть и победить, доказав, что и в футболе арийцы превосходят всех прочих.
И матч состоялся. Однако закончился он совсем не так, как хотелось фашистам. Впрочем, предоставим слово одному из участников матча — машинисту Здиславу Степановичу Марковичу. Вот что он рассказывает:
— В воскресный день лета 1943 года на стадионе выстроились члены сильной, хорошо тренированной немецкой команды «Люфтваффе» и тернопольского «Локомотива». Вид у нашей команды был довольно жалкий: все ребята худые, изможденные. От формы остались только зеленые локомотивские футболки. Ботинки самые обыкновенные, у многих очень поношенные.
Поле кольцом окружили немецкие солдаты. Пришло немало и наших железнодорожников. Они очень волновались.
После двухлетнего перерыва играть было тяжело. Немцы наседали. Солдаты громко смеялись, кричали нам: «Украинские свиньи!»
Но сила воли, желание победить ненавистных оккупантов были в нас так велики, что мы сдержали натиск противника, а затем перешли в наступление. Тогда фашистские футболисты озверели. Они сбивали нас, калечили. Но мы держались. На боль никто не обращал внимания. Играли короткими точными пасами, падали, поднимались и снова, с еще большей ненавистью, шли в атаку.
Игра закончилась со счетом 1:0 в пользу «Локомотива». Измученные, в кровоподтеках, мы были счастливы, как никогда: нам казалось, что в этом матче мы защищали честь земли советской…
Владимир Пашинин
РОЖДЕНИЕ ФАМИЛИИ
Чемпионат Европы по баскетболу, проходивший в Москве летом 1953 года, в газете «Советский спорт» освещали трое: заслуженный мастер спорта Степан Спандарян, судья республиканской категории Григорий Акопов и я. В то время газета выходила через день, и каждый раз мы ломали голову: как рассказать о всем интересном, что накопилось за два дня напряженного турнира?
Памятуя, что «нельзя объять необъятное», решили поступить так: давать обобщенный анализ технических новинок и более или менее подробно рассказывать о ходе матчей с участием нашей сборной.
В один из игровых дней этих новинок набралось порядочно, и два специалиста — Спандарян и Акопов углубились в сложную теоретическую статью. Моя задача была проще: рассказать о нетрудной игре нашей сборной уж даже не помню с кем.
Я быстро писал: «Счет открыл такой-то, на пятой минуте на площадку вышел…» Стоп, кто же вышел? Этого баскетболиста я раньше не знал. Он недавно вернулся в родную Армению из Египта, куда еще до революции уехала его семья, стал играть в Ереване и вот вошел в сборную СССР. Все это мне рассказали мои товарищи-соавторы, а вот фамилия… Забыл!
— Гарун (так мы, журналисты, зовем своего друга Акопова), как фамилия?..
— Подожди, дорогой. У нас тут сложный вопрос. А у тебя ж там все простое, — и Акопов снова стал что-то жарко обсуждать со Спандаряном.
Под Северной трибуной стадиона «Динамо», где работали мы, к счастью, было много знакомых спортсменов, тренеров, болельщиков.
— Кажется, Алачачян, — ответил мне кто-то на мой вопрос.
«Правильно, кажется так, — вспомнил и я и, быстро закончив свой репортаж, передал его в редакцию.
Назавтра с утра ко мне домой, размахивая номером газеты, ворвался Акопов.
— Ты что написал?! Какой Алачачян?!
— Ну как же, Гарун? Мне так сказали. А что?
— Сказали! Тебе, может, сказали, что есть композитор Бабачанян? Бабаджанян! Джан, а не чан. Сам ты чан, понимаешь? Аладжаджан!
— Ну, ты на меня не очень жужжи, — рассердился я. — Тебя ведь спрашивали…
Огорченные, мы приехали на стадион. Было ясно, что надо давать поправку, а поправка в газете — считай верный выговор. Да и вообще как-то тяжко — сегодня писать одно, а завтра поправляться…
Первым пролил бальзам на мою душу Спандарян. Он ничего не заметил. А когда я под свирепыми взглядами Акопова стал то и дело говорить «Алачачян», он спросил меня:
— Алачачян прекрасный игрок. Но почему ты все о нем да о нем? Есть ведь и другие.
— Аладжаджан! — со страданием в голосе воскликнул Акопов.
— Алачачян как-то лучше в микрофоне звучит. — Невесть откуда появившийся Вадим Синявский, оказывается, слышал наш разговор и вмешался в него. Он несколько раз повторил фамилию так и эдак и решил:
— Алачачян. А потом, что же мне — поправку давать? Я его вчера раз двадцать назвал.
Приехали наши баскетболисты.
— Арменак! — позвал Акопов одного из них, а дальше Спандарян, Акопов и Арменак говорили на армянском языке.
Тогда я познакомился с Арменаком. Мы пожали друг другу руки.
— А как же все-таки писать? — спросил я Акопова, думая, что мой новый знакомый еще плохо владеет русским языком и может не понять меня.
— Пишите, пожалуйста, Алачачян, — с мягкой улыбкой ответил Арменак. — Понимаете, это не совсем «дж», не совсем «ч»…
— Это вы ему объясните, — с видом победителя указал я на своего большого друга Акопова. — Тоже мне знаток!
Ныне всюду и везде говорят и пишут: «Алачачян». Точно так же поступает и судья международной категории Гарун (Григорий) Акопов.
Вадим Фомин
ЮНОСТЬ ОПАЛЕННАЯ
В время Великой Отечественной войны на севере нашей Родины — в далеком Заполярье — действовал легендарный I гвардейский разведывательно-диверсионный отряд дважды Героя Советского Союза Виктора Леонова. Все члены отряда были спортсменами — лыжниками, штангистами, легкоатлетами, боксерами. Сам командир до войны участвовал в соревнованиях по гребле и парусному спорту, он был одним из сильнейших лыжников Северного флота.
Недавно мы встретились с Виктором Николаевичем. Он вспомнил своих фронтовых друзей. Мягко и задушевно лился рассказ прославленного разведчика…
Прошло уже двадцать пять лет с того дня. Отряд разведчиков должен был взять «языков» для уточнения местонахождения никелевых разработок, где гибли советские военнопленные. Операция предстояла сложная. Надо было подойти к берегу на катерах, а потом пересечь лыжню, которая на сотни километров извивалась по скалам. По этой лыжне все время курсировали фашистские патрули. Конечно, разведчикам не составляло труда убрать нескольких патрулей, убрать бесшумно, без паники. Но разведчики страховались на тот случай, если малейший вскрик фрицев вызовет панику. Тогда бойцы не только сами провалили бы задание, но и отрезали путь всем тем отрядам, которые вынуждены будут пойти после них.
Леонов предложил штурмовать берег в том единственном месте, где по всем законам логики и разума высадка была невозможна.
Разведчикам предстояло одолеть отвесную скалу, покрытую коркой льда. Даже опытные альпинисты задумались бы перед таким отчаянным штурмом.
Ночью советские торпедные катера подошли к скале. Ледяная скала смотрела угрожающе. Начался штурм. Показались фашистские патрули. Разведчики их не тронули. Они вообще не любили стрелять без надобности.
Без шума отряд Леонова вышел к деревне, в которой находился немецкий штаб. И здесь разведчиков обнаружили. Две маленькие собачонки подняли лай. Леоновцы затаились. Их было всего шестьдесят человек. А гитлеровцев — тысячи. Но в отряде существовал неписаный закон: не выполнишь задания — не возвращайся.
Собачий лай, безусловно, услышали фашисты. Сразу же появились патрули. Они шли встревоженные, держа наготове автоматы.
Леонов приказал Герою Советского Союза разведчику Семену Агафонову:
— Действуй!
Буквально через минуту патрули были уничтожены. Фашисты оказали сопротивление — их пришлось убить. Разведчик Мотовилов нес на спине «языка». Пленный пришел в себя и ухватил Мотовилова за ухо. Разведчик разозлился и так тряхнул «языка» о землю, что тот и не поднялся. Леонов сказал Мотовилову:
— Прежде чем бросить его, ты бы вспомнил, что ты — штангист. Бережней надо быть к «языкам».
После стычки с патрулями Леонов решил взять в плен кого-нибудь из штабных офицеров. Окружили штаб. Леонов и Семен Агафонов вошли в дом. Смотрят: за столом сидят человек двенадцать. Двенадцать против двоих — многовато. Леонов выхватил гранату, крикнул:
— Руки вверх!
Офицеры моментально выполнили команду. Агафонов, тоже достал гранату. Офицеры перепугались. А один из-них спрятался за елку (было рождество) и пытался вытащить пистолет. Леонов отвернулся. Дал возможность гитлеровцу прицелиться в спину. Леонов стоял спиной к этому гаденышу и чувствовал, как тот метится ему в спину. Другие же фашистские офицеры ждали выстрела.
Конечно, Леонов мог пристрелить офицера и не оборачиваясь. Но он знал: нельзя поднимать шума. Леонов посмотрел на Агафонова. А Семен в это время тянулся к ножу, спрятанному в кармане куртки. И вера в Агафонова, в товарища, была настолько сильна, что командир даже взглядом не выдал своего волнения.
В ту секунду, когда должен был раздаться выстрел. Агафонов метнул нож в офицера. Нож сверкнул в воздухе и впился прямо в сердце.
Увидев такое, фашистские офицеры перепугались, побледнели. Леонов и Агафонов связали одиннадцать штабных офицеров и повели их по деревне, занятой гитлеровцами.
Всех часовых разведчики уже успели уничтожить. Так же бесшумно были убраны и патрули на лыжне, и гарнизон на пирсе.
Разведчики настолько осмелели, что вызвали советские торпедные катера прямо к пристани. Когда катера подошли, леоновцы взорвали пирс. Это был единственный взрыв за всю операцию.
Разведчики торопились. Тяжелые волны Баренцова моря били в борт катера. Леоновцы возвращались в Полярный радостные.
Хотя за время операции они очень устали, сойдя на берег, разведчики отказались отдыхать. Они решили участвовать в лыжной эстафете 4 по 5 километров.
Пусть они устали, пусть они только что пришли из похода, но разведчики не могли представить, что приз разыграют без них.
Леоновцы начали готовиться к соревнованиям. Прямо на старте они раздевались, сбрасывали меховые куртки и брюки, оружие аккуратно складывали в сторону. Проверяли лыжи, на которых только что вернулись из похода.
Не успели раздеться, как уже прозвучала команда: «Приготовиться!»
Леонов подбежал к Семену Агафонову:
— Придется тебе, Семен, первому бежать. Это, пожалуй, не легче, чем в бою. Но другого ставить на первый этап не могу. Пусть отдохнут ребята. Давай!
— Есть! — коротко бросил Агафонов и пошел к месту старта. Он не успел даже снять меховые брюки. Агафонов знал, что должен принять на себя всю тяжесть борьбы. А ребята в это время отдышатся, подберут мазь. Над Семеном смеялись болельщики:
— Ты, дяденька, брюки бы снял. Тяжело небось?
Семен не отвечал. Сбросил лишь куртку, остался в тельняшке. А потом спохватился:
— Товарищ командир, возьмите автомат. Без него полегче будет.
Нет, Семен не прибежал первым. Но он передал эстафету третьим. А это уже было отлично. Теперь ребята,, которые отдышались, вырвут победу.
Семен же был недоволен собой. Он не привык видеть спину соперников на лыжне. Агафонов возмущался:
— Если бы не брюки, ек-макарик, я бы дотянул, не отстал бы от мастеров. А в брюках тяжеловато…
На последнем этапе у леоновцев эстафету принял мастер спорта Григорий Тихонов. Ему был поручен финишный этап вот почему: Леонов знал, что до этого этапа будут лидировать те, кто в походы не ходит, на самолетах не летает, кто служит на берегу и имеет возможность тренироваться на хорошей лыжне. У леоновцев основным соперником на финише был сильнейший лыжник флота — мастер спорта Колпаков. Этого человека разведчики хорошо, знали — он когда-то даже служил в их отряде. Но потом пришлось с ним расстаться: не хватало у парня смелости, силы воли.
Да и на лыжне отсутствие воли могло подвести лучшего лыжника. Командир сказал Грише Тихонову:
— Пускай Колпаков и сильнее тебя технически и быстрее тебя, но ты попробуй обогнать его на первом километре! А потом увидишь: он отстанет. Ты можешь идти еле-еле, а он не посмеет к тебе приблизиться. Но только сделай рывок в начале этапа — он испугается.
Тихонов так и сделал — обогнал Колпакова на первом километре. Сам потом еле дошел, но Колпаков так и не смог достать его.
Кубок, который разведчики завоевали в тот день, до сих пор стоит в ленинградской квартире участника той эстафеты мастера спорта Павла Барышева. Всегда, когда Агафонову, или Леонову, или Тихонову случается побывать в городе на Неве, они заходят к своему фронтовому другу, молча смотрят на кубок, гладят его металл, вспоминают юность свою, огнем опаленную, друзей боевых, победы спортивные… И каждый из них снова думает о доблести, о подвигах, о славе…
Галина Дымшакова
КАРАЮЩИЕ ПЕРЧАТКИ
— Гена, ради бога, осторожней, помни о брови. Держи канадца подальше от себя! — эти слова Сергей Щербаков повторял в седьмой раз. Шатков, погруженный в мысли о предстоящем бое, рассеянно слушал своего опекуна-секунданта.
А ведь и в самом деле получалось нелепо — Шатков разбил себе бровь перед самой олимпиадой, той олимпиадой, которую он хотел и должен был выиграть. И как разбил? На тренировке, играя в баскетбол со стокилограммовым Львом Мухиным. Он сделал неудачное движение — и… Сейчас, правда, рана немного поджила, но стоит канадцу провести один точный удар — и Шаткова снимут с соревнований. Надо быть предельно собранным.
Восемь тысяч болельщиков заполнили Вестстадиум. Курят, кричат, жуют резинку. В первом ряду партера сидит одетый в скромное платье герцог Эдинбургский — он хочет спокойно посмотреть на своего любимого боксера — Шаткова.
Геннадий — бесспорный фаворит олимпиады. Газета «Экип» писала о нем:
«Шатков беспощаден в ударах, но он в то же время выдающийся техник: холодный, трезвый, свободно себя чувствующий, часто вдохновенный… В Мельбурне он будет еще раз грозным лидером команды в красных майках».
И вот — неожиданная травма. Хорошо, что зарубежные боксеры не знают о происшествии на баскетбольной площадке. Теперь надо менять манеру боя, отказываться от своего почерка. А может быть, наоборот — атаковать еще стремительнее и кончать поединки нокаутирующим ударом уже в первом раунде?
Свой первый бой с канадцем Хозеком на Олимпийских играх 1956 года в Мельбурне Шатков провел не совсем уверенно. Это был единственный поединок в Мельбурне, выигранный по очкам. Все остальные завершились нокаутами.
Один из самых драматических боев был с аргентинцем Салазаром. Шатков опоздал к началу соревнований — сломалась машина, которая везла его из Олимпийской деревни. Геннадий не смог хорошо разогреться. Да ему тренеры и не советовали делать этого: они были убеждены, что Салазар откажется от боя. Шаткову предстояло лишь выйти на ринг и поднять руку. Геннадий не настраивался на борьбу. Лишь в последнюю минуту он как-то интуитивно уловил: бой грянет! И очень упорный! Просто аргентинец «затемнился».
Шатков быстренько забинтовал руки и вышел на помост. Темпераментный аргентинец сразу бросился в атаку. Он знал, оказывается, о ранении Геннадия и стремился любым путем пробить в бровь. Первый раунд Шатков чувствовал себя неуверенно — не мог найти своей манеры боя. После перерыва Геннадий сжался как пружина. Он решил подавить силу воли Салазара. Но и аргентинец не хотел мириться с условиями Шаткова. Тогда Геннадий провел два сильных удара — Салазар рухнул на ринг. Нокаут!
Когда советский боксер уходил с ринга, он почувствовал, как сильно болит палец правой руки. Неужели в довершение всего он выбил и палец? Да, в пылу борьбы Геннадий не заметил, как повредил руку. Снова травма… А впереди был решающий бой с великолепным чилийским боксером Тапиа, который вышел в финал, сокрушив поляка Пюрковского, нокаутировав олимпийского чемпиона чеха Торму.
Чилиец случайно узнал о больной руке Шаткова. Прослышал он и о разбитой брови.
Бой этот, который должен войти во все учебники по боксу, длился 70 секунд. Но какие это были мгновения! 69 секунд чилиец лез напролом, он шел в яростную атаку. Шатков спокойно проводил «воспитательную работу», внушая уважение к своим ударам. Шла 69-я секунда. Чилиец рвался к победе. Шатков сделал красивое обманное движение — и атакующий Тапиа, как говорят боксеры, «провалился вперед» — бил в противника, а попал в воздух. И в тот же момент карающая перчатка Шаткова настигла чилийского чемпиона. Очередной нокаут!
Шатков стал олимпийским победителем, заслуженным мастером спорта. За мужество и высокое мастерство правительство наградило Геннадия Ивановича орденом Ленина. Этим самым дорогим орденом страна отмечает лучших своих сынов — полководцев, академиков, композиторов, писателей, людей, чьи имена являются гордостью нации. И среди них — Геннадий Шатков.
Владимир Коновалов
РАНО УТРОМ, ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ
Это было в Ленинграде в марте 1966 года. В закрытом манеже собрались все сильнейшие легкоатлеты страны, чтобы разыграть золотые медали зимнего чемпионата СССР. Наша группа кинодокументалистов имела задание снять сюжет для киножурнала «Советский спорт».
В тесном зале манежа шла борьба по нескольким видам спорта одновременно, и очень трудно было реагировать сразу на все. Хотелось отобрать для съемки события наиболее интересные, драматически напряженные. Я стоял у выхода центральной трибуны, наблюдая за соревнованиями, советуясь с операторами, определяя объекты съемок.
На беговой дорожке сменяли друг друга спринтеры, барьеристы, стайеры. В правый сектор вслед за толкателями ядра приходили прыгуны в длину, потом в высоту. Но когда бы я ни посмотрел влево, там непрерывно состязалась одна и та же группа спортсменов, прыгающих с шестом.
Я поймал себя на том, что мне все больше и больше хотелось обосноваться именно в этом секторе, где была возможность неторопливого наблюдения за спортсменами, где внутренний, глубинный подтекст борьбы мог быть особенно ощутим. Спортсмены разминались, сосредоточивались перед прыжками, нервничали, разбегались по нескольку раз и снова возвращались к линии разбега.
Наконец прыжок. Удача или неудача — в любом случае прыгун еще долго стоял под планкой, выверяя высоту хвата шеста, силу толчка, отсчитывая шаги до рубежа разбега.
Я подхожу к прыгунам, вглядываюсь в лица в поисках старых знакомых, интересуюсь высотой.
На планке — четыре метра двадцать сантиметров.
Игорь Фельд здесь, но он еще не прыгает. Ходит туда-сюда, садится, опять встает.
Судьи спрашивают у него, не видел ли он Близнецова. Сейчас — нет.
Четыре сорок. Начинает Фельд. Долго стоит у линии разбега. Покачивается вперед-назад, меняя опорную ногу. Не решается. Наконец разбег. Скорее, это пробная пробежка, попытка найти нужный ритм. Вялый толчок, тоже словно разминочный. Фельд пролетает под планкой. Судей и участников это не удивляет. Видимо, здесь к такому привыкли.
Еще попытка. Всё значительно увереннее. Фельд берет высоту, берет технично, правда без большого запаса. Сразу видно, что его лучшие прыжки — впереди.
Четыре пятьдесят Фельд пропускает.
Наконец-то появляется Близнецов. Не для прыжка, нет. Просто уже пора появиться, а то волнуются судьи, тренеры. Да и публика интересуется. Случайно он садится на ту же скамейку, где отдыхает Фельд. Не смотрят друг на друга.
Какие же это разные люди!
Геннадий Близнецов выглядит настоящим атлетом, суператлетом. Говорит мало. Меланхоличен. Небольшие усики над верхней губой. Очень спокоен, словно совсем не волнуется.
Игорь Фельд — спортсмен невысокого роста, с очень интеллигентной внешностью. На нем три свитера. Готовясь к прыжку, он медленно снимает их один за другим. Потом надевает снова. Прыгуны берут четыре пятьдесят. Фельд встал, походил немного, успокаивая нервы. Потом снова сел. Вынул апельсин и начал чистить его.
Вот Близнецов что-то спросил у Фельда, повернувшись к нему. Тот ответил не оборачиваясь. Внешне спокойно. Но это только внешне. Никто не обратил внимания на то, как они разговаривают. И видимо, разговор был незначительный. Но стоило присмотреться, как тайное становилось явным. Они ни с кем так не говорят, как друг с другом. Близнецов улыбается, хотя и смущенно, пожимает плечами, даже жестикулирует. То поворачивается к Фельду, то опять отворачивается от него. А Фельд в одной позе. На Геннадия не глядит. Словно не решается или чувствует, что увидит в сопернике нечто такое, что может смутить, разволновать. Это уже борьба нервов. И оба явно берегут себя для главной схватки, схватки над высокой планкой под потолком манежа.
Близнецов начинает разминаться. Шеста в руки не берет. Бегает короткие отрезки, но очень быстро. Разминается вместе с лучшими спринтерами — Политико, Савчуком, Кащеевым. И не уступает им. Силища и скорость. Пара пробежек с шестом на весу, без всяких попыток толчка. И это все.
— Высота четыре метра шестьдесят сантиметров. Прыгает Близнецов. Кейдан приготовиться.
На линии разбега у Геннадия никаких волнений. Постоял немного, сосредоточившись, качнулся назад, подняв перед собой шест, и крупными шагами рванулся вперед. Очень сильный толчок, большой сгиб шеста (каждый раз ждешь, что он лопнет), выносящий атлета высоко вверх.
Высота взята. Во всем прыжке какая-то моторность, динамизм, простота. Явная ставка на силу и скорость.
Прыгает Николай Кейдан. Он не сразу обратил на себя внимание. Невысокий, атлетичный, легкий, как птица. Быстрый разбег, толчок, очень легкий взлет. После удачной попытки продолжает разминаться, не сидит ни секунды. Ходит и ходит, бегает с шестом, десятки раз имитирует толчок на тренировочной яме. Просто удивительная жажда движений! Стремление так освоить прыжок, чтобы предельно сократить его во времени. Легкость, быстрота — вот его идеал. Тут и сила и техника.
В это время прыгает Фельд. Отличный прыжок. Игорь явно прибавляет.
А Близнецов даже не взглянул на него. Сразу после своего прыжка он… лег на скамейку, предупредив, что пропускает четыре семьдесят. Геннадий закрыл глаза и, казалось, задремал. Только мышцы на ногах чуть заметно двигались. Это какой-то внутренний массаж, разминка в состоянии внешнего покоя. Такое сильно действует на соперников.
Кейдан по-прежнему активно разминается.
Фельд пьет какую-то розоватую жидкость.
А на четырех шестидесяти идет третья попытка. К Фельду подходит Носков.
— Дай попить, может, и мне поможет.