Еще мне запомнился запах. Казалось, что пахнет подтаявшим на солнце снегом.

Мы спустились на последнем фуникулере. Стояла теплая зимняя ночь. Виски горячил наши тела и распалял воображение. Меня захлестнуло чувство невообразимого счастья.

«Постой тут, Нина, – сказал мне Гера, садясь в машину, – я позову тебя».

Я кивнула, но он мог и не просить меня об этом. Я готова была простоять на улице всю ночь.

Потому что с неба повалил снег.

Крупные белоснежные хлопья кружились над сверкающим мягкими желтыми огнями городом; кружились надо мной, вокруг меня и, казалось, совсем не касались земли.

У меня перехватило дыхание. Я вскинула голову и наблюдала за снегопадом, застелившим ночное небо.

Я не заметила, как Гера подошел ко мне.

«Посмотри, какая красота», – сказала я.

Он взял меня за руку и тоже посмотрел на небо.

«Да, потрясающе. Как…»

«…в сказке?»

Гера улыбнулся и поцеловал меня.

«А теперь пойдем в машину. Я…» – «Давай сегодня будем называть ее таверной. Что смеешься?»

«Хорошо, милая, пойдем в таверну. Тем более что нечто подобное… в общем, сама увидишь».

Он сдвинул дверцу микроавтобуса и, поклонившись, жестом руки пригласил меня войти.

«Прошу вас, принцесса».

Задние сиденья машины были сложены и застелены пледом. Весь салон превратился в одну большую кровать, на которой стояли две пластиковые тарелки с остывшими остатками пиццы и пара пустых пластиковых стаканчиков. Тут же стоял планшет, который Гера всегда брал с собой в дорогу. На нем была включена четырехчасовая запись горящего камина. А из динамиков машины тихо звучала музыка. Рондо Венециано. Альбом «Концерте де Аморе».

Герман завел машину, включил печку, вытащил бутылку виски и наполнил стаканы по глотку.

«За тебя, мой ангел». – «За тебя, милый». – «Вообще-то я брутальный рокер, так что не вздумай болтать». – «Как скажешь, брутальный». – «Иди ко мне». – «Это самая прекрасная ночь из всех ночей, прошедших и еще не наступивших». – «Ты забыла упомянуть ужин. Разве ты не любишь холодную, подсохшую пиццу? По-моему, это две ресторанных звезды». – «Люблю».

Окна затянуло инеем, «камин» потрескивал давно сожженными кем-то дровами, снег продолжал засыпать «Розу Хутор» и наш старенький «Мицубиси», а мы, укутавшись вторым пледом, лежали, обнявшись, и слушали игру венецианского камерного оркестра, пока очень скоро не уснули, уставшие и счастливые.

Глупости? Пошлые банальности для малолетних дурочек?

Мы проспали почти до полудня, а проснувшись, переоделись в горнолыжные костюмы, купленные все на том же «Авито» накануне, перекусили в ресторане «Бранше», со «шведским столом», выпили по чашке капучино и вновь отправились на «Роза Плато».

Свет зимнего солнца, отражаясь от кристаллического, белоснежного снега, слепил глаза. Было очень тепло, и я расстегнула куртку; шапку спрятала в рюкзак.

«Ну что, готова?» – улыбаясь, спросил меня Гера.

Я засмеялась.

«Нет. Может, просто погуляем?»

Гера потрепал меня по макушке, чмокнул в щеку и потащил за руку до пункта проката горных лыж и сноубордов.

«Эх ты. Смотри, дети катаются, не позорься».

Тут действительно было полным-полно ребятишек, многим из которых еще и пяти не исполнилось. Они катались на тренировочных спусках, пологих, почти горизонтальных. Такой «экстрим» мне по душе.

Я хотела взять сноуборд. Просто потому что решила, что управлять бордом будет немного легче, чем лыжами. Одна доска против двух, да еще и с палками. Но Гера отговорил меня.

«К борду ты приколачиваешься намертво, поэтому при падении сложно сгруппироваться. А лыжи, если ты вдруг кубарем полетишь, отстегнутся. На лыжах ты лучше чувствуешь свое тело и управляешь им».

К вечеру я уже неплохо держалась на лыжах. Так мне казалось. По крайней мере, не валилась набок при малейшем наклоне тела. Гера научил, как нужно держать ноги, как притормаживать «елочкой». Несколько раз я довольно сильно упала, хоть мы и учились кататься на трассе, на которой учатся карапузы. Все дело в самих лыжах. Они действительно отстегиваются при резком и сильном изломе. Но это происходит не всегда. И пару раз мне здорово прилетело по лбу собственными лыжами, не пожелавшими благополучно отлепиться от моих ног и отлететь куда-нибудь подальше от меня, пока я завершала нелепый и, наверное, очень смешной со стороны кульбит.

Герман, мой милый Герман. Мне было больно смотреть в твои глаза, полные вины и отчаяния. И что бы я ни говорила тебе, ты не слушал.

Но все это будет позже. А пока мы смеялись над маленькой шишкой на моем затылке. Ты прикладывал к ней снег. Он сыпался мне за шиворот, я хохотала, немного морщась от боли в голове. Мне здорово зарядило, когда я особенно неудачно упала. Я растянулась на животе, вскинула ноги, подогнув их в коленях, и проклятая лыжина шарахнула меня в затылок.

И все-таки в тот день мне покорилась настоящая трасса. Б-52. Спуск для новичков. Такие трассы называются «зелеными», но это настоящая трасса. Страх скорости на ней вряд ли можно преодолеть, да только черт с ним. Это было незабываемо.

Четыре тысячи метров Гера держал меня за руку. Слева от нас тянулись горы, покрытые снегом. Горы виднелись впереди. Горы были повсюду, простирались на много километров и исчезали в тумане. Мы проезжали мимо редких голых деревьев, и было в них что-то, что уносило меня далеко-далеко, в иное время, в мифическое прошлое готической романтики. Местами пологий склон слева от трассы сменялся отгороженным сеткой обрывом, и тогда у меня захватывало дух. Не от страха, нет. От красоты и величия открывающегося вида. Бесконечный простор, горизонт которого обрамляли снежные шапки гор, задевающих вечернее небо. Тогда мы останавливались, снимали лыжи и подходили к самому краю. Мы сидели на вершине мира, покачивая ногами, пили чай из термоса, курили и наслаждались чарующим видом, от которого кружилась голова.

Сложно поверить, но больше я ни разу не упала в тот день. А может быть, и несложно. Может быть, невелико достижение. Может быть, никому во всем мире не прилетало лыжей так же нелепо, как мне. Может быть, это было самое глупое сотрясение мозга, какое только случалось в истории. Может быть, «Премия Дарвина» нашла своего победителя.

Может быть.

Ночью головная боль усилилась.

«Что с тобой, Нина?» – проснувшись и увидев в ярком свете луны, проникающем через окна «Мицубиси», мое лицо, спросил Гера.

«Мне дурно»

Я накинула куртку, открыла дверь и спрыгнула на улицу. Герман выбежал следом, сжимая в руках мобильник, бутылку воды и пачку аспирина – единственного лекарства, которое у нас было. Схватил все, что смог придумать и найти спросонья. Милый. Я хотела по-доброму посмеяться над его растерянным и взволнованным видом, хотела успокоить его, но в этот момент у меня случился очередной рвотный спазм и меня стошнило.

Наш отдых закончился.

И началась медленная, мучительная смерть.

Ловите самую затасканную банальность, известную человечеству с незапамятных времен; озвученную величайшими умами прошлого и простыми смертными, писателями и философами, мечтателями и такими, как я, кто был на моем месте, и которая всегда остается далека от истинного понимания для большей части всех нас.

Вот она:

Любите жизнь. Цените каждый ее момент. Потому что в один прекрасный день эти моменты закончатся. И счастлив тот, кто не будет этого ожидать…

Гера, если ты меня слышишь… если только ты слышишь меня…

Я ни в чем тебя не виню.

* * *

Я думаю о ней каждый день. Особенно когда засыпаю. Моя маленькая, бедная девочка. Сможет ли она простить меня? Я уверен, что все сделал правильно. По крайней мере, мне хочется в это верить. Но все равно я молю ее о прощении.

Я виноват перед тобой. Виноват. Но что еще мне оставалось? Я больше не мог этого выносить, слышишь?

Я думаю о тебе постоянно. Когда меня бьют; когда ползаю на коленях с тряпкой в руках; когда комом в горле застревает несъедобная тюремная каша; когда ложусь спать, укрывшись с головой, тревожно прислушиваясь к шагам своих господ, блатных, ожидая, что вот-вот они поднимут меня с постели, и в который раз повторится избиение – этот нескончаемый ад. Я вспоминаю о тебе даже тогда, когда кажется, что вовсе разучился помнить, думать, чувствовать. Любить.

Ты же знаешь, я поступил так ради тебя. Я всегда все делал только ради тебя. Никто этого не понял. Глупые люди, не умеющие любить по-настоящему. Черт с ними со всеми. Мне не жалко своей загубленной жизни. Я сделал то, что должен был сделать. Ради тебя.

Потому что я люблю тебя. И всегда буду любить, моя бедная, бедная девочка.

* * *

Ближе к полудню они были на месте. Двести пятидесятый километр.

Токарь, притормаживая, взял вправо и съехал на гравий. Мелкие камушки аппетитно потрескивали под колесами.

«Патрол» въехал на парковку и остановился.

Немного подумав, Токарь решил переставить машину таким образом, чтобы в случае чего можно было быстро сорваться с места. Он заехал на стоянку задом, и, перед тем как заглушить мотор и выйти из машины, внимательно огляделся по сторонам.

Двухэтажная гостиница, с плоской крышей, серая, она походила на гигантский шлакоблок. Уродливая постройка восьмидесятых годов. Да и хрен с ней. Какая разница, как она выглядит? Больше Токарь не смущался того, что вынужден таскать Нину по всем этим захолустьям. Бывший парень Нины отсидел в тюряге, а значит, и сама Нина тоже дерьма хлебнула вдоволь. Родным и близким заключенного так или иначе всегда приходится отчасти разделять с ним его судьбу. Конечно, баланду Нине вряд ли доводилось есть, но если она хоть раз была на длительной свиданке, если доставала «Роллтон» из упаковки, переливала шампунь в пакетики, если вываливала тушенку в пищевые контейнеры, если тащила все это в мешке на своем горбу, стояла в бесконечных очередях, чтобы отдать «передачку», если проносила в своей промежности флешку или мобильник по просьбе любимого, то что ей этот мотель или говенная закусочная, в которой они завтракали сегодня? Подумаешь, гостиница.

Токарь сосредоточился на грузовиках, стоящих на парковке. Всего было три большегруза.

Один из них – черный МАН.

Токарь мгновенно напрягся, выхватил телефон и заглянул в блокнот. Посмотрел запись: «Н142ТУ». Номера машин не совпадали. Да и по графику рановато. Его МАН должен прибыть только к послезавтрашнему утру. Токарь расслабился. Вышел из машины, открыл багажник, закинул на плечи две спортивные дорожные сумки и позвал Нину.

– Идем.

Подойдя ко входу в гостиницу, Токарь незаметно оценил немногих отдыхающих, которые сидели за пластиковыми столиками в тени раскидистой старой березы.

Не все цыгане выглядят как цыгане. Порой у них светлая кожа. Иногда встречаются и блондины. Но Токаря это не могло сбить с толку. Он с легкостью определит цыгана из тысячи людей. Богатый опыт тесного общения. В тюрьме их наберется достаточно для переворота в какой-нибудь Молдавии. Медом им, что ли, на зоне намазано? Хотя где им еще быть, барыгам сраным.

Нет, среди этих мужиков цыган не было. «Все по плану, Винстончик, братан, все по плану», – мысленно обратился Токарь к своему другу и, окончательно успокоившись, бодро толкнул входную дверь.

Весь первый этаж гостиницы был отведен под закусочную. Небрежно разбросанные столики, накрытые клеенками; соль и перец на них – в чем придется; стулья – какие были; в двух углах под потолком висели китайские колонки. Из них тихо и неразборчиво хрипела какая-то эстрадная музыка. Тошнотворно сладкий запах вареной свеклы облеплял, как невидимой пленкой, лицо и тело всех, кто сюда заходил, вызывая удушье.

Было безлюдно, не считая человека за подобием барной стойки – два высоких стола буквой «Г» отделяли ближний к выходу угол от остального пространства столовой. Мужчина лет шестидесяти с небольшим быстро и умело забивал гильзу «Беломора» сушеными листьями.

– Да ты очумел! – с веселым изумлением, по-свойски прокричал Токарь. – Вот ты, пенсия, не пуганый совсем, сразу видно.

– Здравствуйте? – одним словом мужчина выразил и приветствие и полное непонимание реплики Токаря.

Нина ответила кивком, а Токарь отмахнулся:

– Да здоро́во-здоро́во. Я говорю, бессмертный ты, что ли, дед? Или у вас тут менты совсем не появляются? Сейчас за одну такую кучку двенашку впаять могут за здрасьте. Как не хуй делать.

– Да ты что? – наконец понял мужчина, о чем идет речь. – Это обычный самосад.

Он машинально сунул щепотку табака Токарю под нос.

– Собственного, так сказать, производства.

Токарь отстранил лицо.

– Мне-то на хрена в морду тычешь? Мне вообще до фонаря, че ты тут делаешь. Хоть по вене брякайся.

Мужчина пожал плечами, закрыв тему, и осведомился у вошедшей пары:

– Что вы хотели?

– Хотели, – кивнул Токарь. – Кто у вас тут занимается заселением?

– Слушаю.

– А, ты? Ладушки. Нам нужны два номера на выходные. – Токарь глянул на Нину. – С душем. Короче, самые лучшие. Есть?

– Конечно.

Мужчина потянул ящик стола, заглянул туда.

– Почти все номера свободны. Второй и четвертый самые хорошие. – Два ключа с алюминиевыми медальонами, звякнув, легли на столешницу. – Шесть четыреста. Два номера на двое суток.

Токарь отсчитал нужную сумму и передал мужчине.

– Ваш паспорт или права, – попросил мужчина.

Вообще Токарь не очень-то любил светить документами без особой нужды, ни поддельными, ни подлинными, но сейчас это было ему только на руку. Маленький штришок, который поможет сбить ментов со следа, если все пойдет не по плану.

Незаметно для мужчины он раскрыл портмоне и выбрал одно из трех водительских удостоверений, сделанных на разные фамилии.

– Держи, – протянул права Токарь и про себя усмехнулся: добротная фальшивка. Хрен отличишь от настоящих. Знакомый маклер делал, один из лучших в стране.

Когда с формальностями было покончено, Токарь сгреб ключи, подхватил с пола сумки и направился к лестнице, ведущей на второй этаж к гостевым комнатам.

Нина шла рядом, разглядывая по пути висящие на стенах небольшие картины в простых деревянных рамах. В основном пейзажи. Нарисованы маслом, рукой самоучки. Прошлый век распахнул двери в мир искусства перед каждым, желающим в него войти. К любой мазне тут же писались красноречивые манифесты, филигранно подгоняя теорию под детские рисунки «гениев». Увесистый пендель от «господина модерна» схлопотала не только живопись: музыка и литература тоже не остались в стороне. И, в общем, это хорошо. Нина любила и умела ценить современное искусство. Плохо, когда художник со слабыми способностями делает вот такие вот пейзажи, как эти, в реализме.

И просто потому, что Нине хотелось поделиться мнением хоть с кем-нибудь, она сказала Токарю, поднимаясь по ступенькам:

– Если не получается нарисовать елку, как елку, – клади на холст цветастые пятна. Сойдет за «Я так вижу».

– М? – обернулся Токарь.

– Как тебе картины, милый?

Шаркнув рассеянным взглядом по ближайшему к себе рисунку, он пожал плечами.

– Ништяк.

Наверху их встретил узкий коридор. Восемь комнат по четыре на каждой стороне. Приватность номеров обеспечивали хлипкие, полые внутри двери.

В два шага Токарь и Нина дошли до своих номеров.

– Давай посмотрим обе комнаты и выберем, – предложила Нина.

Токарь согласился.

Выбирать оказалось особенно не из чего. Номера-близнецы. Схожая мебель, распиханная в одинаковом порядке. В каждом стояла двуспальная кровать на коротких ножках, придвинутая к окну. Рядом с ней, справа, ночной столик, фирменного икеевского гудронного цвета. Напротив – старый японский телевизор. А справа от него вход в ванную, совмещенную с туалетом. Рядом с входной дверью узкий фанерный шкаф. Правда, холодильник был только в четвертом номере.

В нем и остановились.

– Мне нравится это место, – задумчиво произнесла Нина. – Подходит.

Токарь кисло хмыкнул. Действительно, подходит. По крайней мере ему – точно.

По своим размерам и скудной мебели номер этот напомнил Токарю КДС – комнаты длительного свидания – на зонах. Ничего лишнего. Необходимый минимум для одного, двух или трех – но не больше – дней жизни в кругу родных людей. Плюс телевизор. Правда, с недавних пор. И душ с туалетом там общие. Но это мелочи.

Сам-то Токарь перестал ходить на длительные свиданки давным-давно, еще на третьем сроке. С родителями не в ладах, жены нет и никогда не было, братьев и сестер тоже. А знакомых телок для перепихона или корешей туда не пускают – не положено.

Нервы людей, особенно слабаков, оголяются, когда они впервые попадают в тюрягу. Становятся чувствительны ко всему. Мелкие радости жизни видятся им огромным счастьем. Сколько раз Токарь слышал их скулеж о том, как сильно они вымотались этапами, судами, разлукой с семьей, как мечтают наконец уже попасть в лагерь, раз иного исхода не дано, потому что там, в лагере, они смогут получить длительное свидание. Представляют, как встретятся со своими родными, как их обнимут и, смеясь и плача, будут разговаривать обо всем на свете, и будет стол, ломящийся от домашней горячей еды, и можно снять проклятую бирку с именем, какие носят домашние животные, и продлится все это счастье целых три дня. А потом новое нытье и сопли до следующего свидания. Тьфу!

И тем не менее…

Не все в их нытье было Токарю чуждо и противно.

Когда-то и он ходил на свидания. И запомнилось ему оттуда примерно то же: неважно, какое пространство вокруг тебя. Главное, кто вместе с тобой в нем находится.

Он не жил от свиданки до свиданки, но когда они случались, тогда – и кофе утром, пока родители спят; и домашний халат; и нарды с отцом; и матушкины рассказы о каких-то соседях, на которых Токарю давно уже плевать, он их не помнит; и котлеты на обед; и опять разговоры ни о чем, о простом, обыденном. Тогда-то и становилось Токарю ясно: вот оно – счастье. И ни черта фантастического не требуется, чтобы его ощутить.

Эта простая мысль, бередящая души почти всех заключенных, впервые попавших за решетку, давно не трогала Токаря. Нервы его задубели, покрылись толстой коростой безразличия ко всем и всему, кроме себя; утратили чувствительность к приторной сентиментальности. И лишь в редких случаях, таких, например, как этот, когда крохотный номер гостиницы напомнил ему лагерные комнаты для свиданий, зрительная память воскрешала в нем память эмоциональную. Определяющий счастье простой тезис, который он постигал заново, каждый раз, как приходил на свидание с родными, сейчас осознавался им в полной мере.

Не имеет значения, что окружает тебя, важно лишь – кто.

Токарь посмотрел с теплотой на Девушку. Да, будь он один, эта комната была бы всего лишь очередной в его жизни жалкой конурой, но сейчас с ним была Нина, а значит, они во дворце. И разве не о том же говорила Нина в кафе во время завтрака? Выходит, вовсе не обязательно лишаться свободы, томить годами разум, чтобы осознать эту простую истину.

– А теперь самое главное, – бодро сказала Нина и упорхнула в ванную комнату.

Когда она ушла, Токарь, закинув сумки в шкаф, присел на кровать. До него донесся убаюкивающий плеск воды.

– Слава богу, с горячей водой полный порядок, – послышался голос Нины из ванной. Потом она влетела обратно в комнату, скинула футболку и, порывшись в своих вещах, взяла охапкой полотенце, шампунь, гель для душа, косметичку и еще пару каких-то бутыльков, напоминавших витамины, словно собиралась провести в ванной все выходные.

– Я в душ.

Токарь с восхищением уставился на нее, не в силах оторваться. Невозможно было продолжать просто сидеть и делать вид, будто его не особо волнует вид ее загорелого тела. Небольшие, идеальной формы груди, цвета молочного шоколада, призывали Токаря сейчас же, сию секунду, разорвать в клочья закрывающий их бюстгальтер. Белоснежные чашечки на бронзовой коже. Кофе с молоком. Хочется пить, обжигая глотку. Сейчас Токарь испытывал нечто большее, чем простое желание обладать ею. Давно забытое чувство, когда он был еще подростком. Двенадцатилетний, не знавший женщину, смутно представляющий себе мастурбацию, он смотрел родительские порнокассеты, и все его тело била мелкая дрожь. Он не умел себя успокоить, не знал, как это сделать. Маленький Токарь не понимал, что именно он хочет от пышногрудых женщин на экране. Он хотел растерзать их на куски, хватать за волосы, кусать, выпить все их соки, завладеть ими целиком, вобрать в себя без остатка, всем телом тереться об их промежности, вцепиться в груди и сжимать со всей силы; крепко, что есть мочи обхватить их руками и ногами, слиться воедино и, взорвавшись, раствориться в воздухе.

И теперь, глядя на полуобнаженную Нину, Токарь снова испытывал те же чувства, что и тридцать лет назад.

Девушке передалось его возбуждение. Она перестала улыбаться. Глаза смотрели шире. Ноздри стали жадно втягивать воздух, а губы слегка подрагивать. Она выпустила из рук вещи, уронив их на пол, медленно сняла с плеч бретельки бюстгальтера и, не расстегивая, стянула его на живот.

Во рту у Токаря пересохло.

Он увидел бледные, немногим темнее самой груди, аккуратные ареолы. Острые, как шипы новенького кастета, маленькие соски.

Токарь задрожал. Рывком поднялся с кровати и вдавил собой в стену трепещущее тело Нины. Ее шея источала аромат магнолии и пионов. Духи, от которых у Токаря болела голова, раскрылись новым запахом. Только сейчас это было неважно. Жадно целуя, он слегка рассек губы девушки, но не успел извиниться, раньше поняв, что это лишнее: Нина издала сладкий стон, похожий на плач. Токарь засасывал ее язык, заглатывал нижнюю губу и подбородок одновременно; с силой сжимал груди, твердые, как эспандер. Нина – тряпичная кукла. Она позволяла делать с собой все и, кажется, хотела большего. Выпустив грудь, Токарь ладонями сдавил ее лицо. Нина вскрикнула. Она смотрела ему в глаза, сверху вниз, через его пальцы, задыхаясь от наслаждения, дыша быстро и прерывисто. Она в абсолютной его власти. Готова на все, только прикажи. Токарь сильнее стиснул ее щеки. Теперь лицо Нины, сложившись в гармошку, походило на мордочку шарпея, но при этом не утратило своей сексуальности, скорее, наоборот. Покорная и униженная, она излучала похоть. Токарь не сомневался: вздумай он сейчас раздавить Нине голову, как сладкий гранат, она не стала бы сопротивляться.

Но неожиданно Нина взяла себя в руки и, преодолевая страсть, отстранила Токаря.

– Не сейчас. Я собираюсь в душ, милый.

Голос ее звучал умоляюще.

– Потерпи.

– Потерпи?! Ты издеваешься, что ли?! Я, блять, не робот! Я не могу!

– Не можешь? – с искренним участием переспросила она. – Но, милый, мы так долго были в дороге, на жаре. Ты должен меня понять.

Тяжело дыша, Токарь отступил немного назад.

Что это? Играет? Нет, не похоже. Просто женщина она и есть женщина. Тем более такая, как Нина. Одна из тех, кто даже на передовой фронта будет выглядеть ухоженно. Ты никогда не застанешь ее врасплох. Если ты просыпаешься в шесть, она встанет на полчаса раньше и приведет себя в порядок. Нет, Нина его не дразнила. Такие приемчики в ходу у малолетних идиоток. Роковые обольстительницы, в рот их. Его девочка не той масти. Но как ему отпустить ее сейчас? Они перешагнули тот рубеж, когда можно было остановиться, подавить возбуждение.

Токаря трясло. Разум его затуманился. Мысли были только об одном.

Он хотел ее прямо сейчас. Сию секунду.

– К черту твою гигиену, иди сюда, – срывающимся голосом сказал Токарь.

Он собрался сорвать с Нины оставшуюся одежду, потянулся руками, но девушка его опередила. Слегка приспустив токаревские штаны, она оттянула вниз резинку трусов. Член Токаря, точно черт из табакерки, выпрыгнул наружу и, моментально распрямившись, затвердел. Нина обхватила его рукой.

– Извини меня, я должна была подумать, – виновато проговорила она, медленно поводя кулачком от основания члена до головки и назад. Медленно – только затем, чтобы привыкнуть к форме и объему.

Токарь стоял, не шевелясь. Руки его висели вдоль тела.

Затем Нина ускорилась.

И еще.

Покусывая губы, она смотрела Токарю прямо в глаза. От возбуждения ноги ее подкашивались, и, чтобы не упасть, Нина сильнее уперлась спиной в стену.

– Тебе нравится? – шептала она. – Скажи, милый, тебе нравится так?

– Да, чтоб тебя, да, – хрипел Токарь в ответ.

Нина опустила глаза вниз; туда, где ее рука. Она хотела видеть, как член Токаря напряжется в момент наивысшего наслаждения, почувствовать ладонью его пульсацию, когда это случится; ощутить последние толчки, содрогания извергшейся семенем плоти. Нина хотела видеть, как он кончит.

Постанывая, девушка работала рукой так быстро, что очень скоро Токарь зарычал. Мощная струя спермы разбилась о ее живот, стекла к трусикам, а она продолжала водить рукой по обмякшему члену. Последние капли она аккуратно собрала в ладонь, проворно выхватила из косметички влажную салфетку и протянула ее Токарю. Сама же вытерла испачканную руку об свои джинсы.

Шутливо пожала плечами.

– Все равно я собиралась простирнуть одежду.

Поцеловав обессиленного Токаря в плечо, Нина зашла в ванну и закрыла за собой дверь. Токарь обтерся салфеткой и, подтянув штаны, повалился спиной на кровать. Какое-то время он смотрел в потолок, слушал, как журчит вода в ванной, а после закрыл глаза.

Токарь не спал; просто лежал с сомкнутыми глазами. Ему нужно было подумать о предстоящем деле. Но вместо этого на закрытые веки, как на экран, проецировался против воли романтический фильм с его участием.

Сквозь толпу он видит ее сидящей на скамейке. Она трет вывихнутую ногу. Рядом с ней на земле лежит отломанный каблук. Незнакомка поднимает глаза. Ловит его взгляд. Широко улыбается, как старому другу. Тогда Токарь решается. Подходит. Он что-то говорит. Что? Наверное, то, что всегда говорят при знакомстве; наверное, банальное «привет». Вместо имени по привычке представляется «Токарем» и прикусывает язык. Девушка тихонько смеется. Протягивает руку для приветствия.

«Нина. Приятно познакомиться, Токарь».

Он предлагает свою помощь. В ответ – легкий кивок.

Токарь открыл глаза и похлопал себя по щекам, прогоняя видение и сонливость. Винстон просил позвонить, как только он доберется до места. Вытащив из кармана мобильник, Токарь набрал другу. Лишь на пятом гудке Винстон ответил.

– Да! – гаркнул он в трубку.

Голос его показался Токарю каким-то странным, взвинченным.

– Ты че орешь-то?

– Да я это… неважно, короче. Говори, че хотел.

– Занят, что ли?

– Уже нет. Ну?

Допытываться дальше Токарю не хотелось. Он сказал:

– Ладно. Я на месте. Во втором номере, а…

Он чуть не ляпнул о том, что снял два номера вместо одного, но вовремя спохватился. Это могло вызвать у Винстона естественный вопрос: зачем? Какая такая необходимость заставила Токаря расселиться по отдельности? Держаться все же стоит вместе, мало ли что. Да и вообще, сто лет не виделись, не считая последних дней, а когда упущенное-то наверстывать? Не лучше ли пробухать вдвоем всю ночь, вместо того чтобы сидеть каждый в своей норе? Одна кровать? Можно попросить раскладушку или попросту бросить матрас на пол, им ли привыкать.

– Что «А»?

– Ничего. Когда тебя ждать?

Винстон раздраженно засопел в трубку.

– Ты меня задрочить решил? Для особо тупых повторяю в десятый раз: утром буду у тебя. Часов в десять. Мог бы и пораньше, да по ночи ехать не ахти. Удовлетворен?

Токарю шутливо подумалось: «Задрочить», «Удовлетворен»… У него что, где-то здесь спрятана камера?

– Ты следишь за мной?

– А? Ты че, бухой? – Винстон явно не в духе.

– Шучу.

– Галустян, ебать. Ты лучше, вместо того чтобы херню всякую молоть и спрашивать по пятьсот раз одно и то же, делом занялся. Походил-посмотрел, выбрал место для…

– Не гунди, – перебил Токарь. Он терпеть не мог, когда его начинали отчитывать, как ребенка. – Без тебя знаю. Там, где ты учился, я преподавал.

– Ну-ну, профессор. Все, теперь не отвлекай, мочим разбег, – сказал Винстон и отключился.

Почему он так взволнован? Не из-за цыган же этих вонючих! Они с ним и похлеще дела обстряпывали. Тут что-то другое. А если бы Токарь сейчас еще и про Нину ему ляпнул…

Само собой, он познакомит их, по-другому и не получится. Объяснит Винстону все, тот поймет. Поворчит, конечно, но в конце концов успокоится. А еще лучше – пускай приедет и сам все увидит. Сейчас Токарю меньше всего на свете хотелось слушать его вопли о том, что нельзя брать бабу на дело и все в этом духе. Токарь бы и сам так отреагировал, будь он на месте Винстона. Но он был на своем.

Токарь похрустел шеей, поправил штаны между ног и поднялся с кровати.

В номере стояла духота. Солнце, раскалив стены гостиницы, выпаривало в номерах остатки кислорода. Иссушая глотку, с трудом проглатывался асбестовый воздух. Его нужно запивать, как сладкую вату, иначе он застревал в горле, не доходил до легких. И лучше пивом. Ледяным.

Токарь вытер пот со лба о подушку.

По тому, сколько Нина взяла с собой в душ всякого барахла, было ясно, что она еще не скоро закончит. Оно и к лучшему. Сейчас Токарь не желал ее видеть. Он хотел избить ее. И целовать ее тоже хотел. Но больше все-таки избить. Или нет? Твою мать! Она сносит ему крышу! Еще эта гребаная жара. Нужно было срочно охладить мозги глотком холодного пива.

Взяв сигареты и сунув «Зиппо» в карман, Токарь вышел из номера.

* * *

Напротив гостиницы стоял крохотный деревенский магазинчик. Токарь заметил его, когда они с Ниной сюда приехали. Само собой, холодное пиво найдется и в баре первого этажа этой помойки, но Токарь решил немного прогуляться, размять ноги. И вообще, правильно Винстон говорил: стоило осмотреть сцену театра скорых боевых действий.

В магазине Токарь купил жестяную банку «Туборга» и пачку арахиса. Закурив, неспешно вернулся к мотелю. Плюхнулся за уличный столик. Еще раз, но уже не так внимательно, как до этого, оглядел людей и машины вокруг. Какой-то старик лет семидесяти растерянно курил перед открытым капотом ржавой в круг «Тойоты калдины» года девяностого. Двое мальков, споря и чуть ли не плача, тянули из рук друг друга планшет, пока не уронили его прямехонько на камень экраном. Мальки замерли, побледнев от страха, и покосились на толстую, неопрятного вида молодую женщину, сидящую за столиком недалеко от Токаря. Токарь по-доброму хмыкнул. «Сейчас вы получите по задам, держитесь». Мамаша, кудахча, как курица, грузно поднялась со стула и, размахивая руками, подошла к детям.

– У, балбесы, доигрались! – разглядывая треснувший экран планшета, ругалась женщина на детей.

– А чего он мне не давал?! – плаксиво затянул тот, что помладше.

– Заткнись ты, – так же плаксиво рявкнул в ответ старший, – вообще-то мама его мне дала, понял!

– Она нам обоим дала, чтобы мы вместе мультик смотрели.

– Ты малявка, я твои мультики смотреть не хочу. Мама, скажи ему, чтобы не лез ко мне, а то я ему по башке стукну.

– Это я тебе стукну!

– Ну-ка угомонились, – мамаша с горечью потрогала пальцами трещину на экране, – пока я вам обоим по башке не стукнула. Ох-ох-ох, надолго собаке блин… Идите в номер и сидите там, чтобы я вас не видела и не слышала. Получите вечером от отца.

Братья, продолжая спорить и толкать друг дружку, подбежали к столику мамы, схватили ключи от номера и дернули к гостинице.

Токарь еще раз хмыкнул, открыл пиво и начал думать о завтрашней «акции».

«Дурак, из-за тебя все! – летело от дверей гостиницы. – Не пихайся, это вообще-то не только твой планшет был». – «Да заткнись ты. Эх, папа разозлится. Фиг нам теперь, а не интернет». – «Мда…»

Глава 21

Сосредоточенно, словно минер над бомбой, Винстон ковырял палочками в бумажном контейнере с японской лапшой, пытаясь подцепить ее и донести до рта. Чертова вермишель сползала с палочек и падала обратно в коробку. В конце концов Винстон плюнул, поднес коробку к губам и орудуя палочками, как ковшом, всыпал в себя содержимое. Так-то лучше. Дожевав последнее, он смачно цыкнул и закурил.

Еще раз внимательно посмотрел по сторонам. Всего одна камера. Над входом в ломбард. Но он находится на другой стороне от дома, да и охватывает только сам ломбард. Улица оживленная. Это тоже хорошо. Машину он бросил за три дома отсюда и дошел пешком.

В прошлую среду, когда Винстон еще досиживал последние деньки, Зорин был на смене, значит, сегодня у него должен быть выходной. За годы жизни на одном клочке земли, запрятанном за высоким забором, нетрудно запомнить график работы всех ментов лагеря. Четыре из одиннадцати «ходок» Винстон отбывал в одном и том же лагере – в том самом, в котором трудился на благо страны доблестный оперуполномоченный Зорин В. К. А уж где тот живет, так и вовсе никакой не секрет. Нажираться не нужно было.

Звонить и договариваться о встрече Винстон не хотел. Зорин вряд ли пригласил бы его в гости. Условились бы на какую-нибудь кафешку в центре города или еще где в этом роде. Но и у подъезда сидеть тоже не вариант. Кто его знает, может, он за город уехал или сменами поменялся и сидит сейчас в своем кабинете, стукачей своих – лагерных крыс – выслушивает.

Ох, Зорин, Зорин. Сколько водки вместе выпито. Сколько бабок вместе попилено. Грань давно стерлась. Расслабился. У нас ведь не Колумбия. Да и на дворе давно не девяностые.

Винстон вытащил телефон и посмотрел время. Токарь уже должен добраться до места. А значит, и ему нужно поспешить.

Пролистав скудную записную книжку, он нашел номер Зорина и позвонил.

– Да, говори, – ответил полицейский.

– Доров. Ты где? Разговор есть. По нашей теме. Срочно. Сам знаешь, выходные на носу.

– Дома сижу. Какие-то проблемы?

Винстон поднялся с лавочки и двинулся к первому подъезду. Седьмой этаж. Квартира прямо от лестницы. Это, выходит, двадцать седьмая.

– Да нет, все по плану. Нужно кое-какие нюансы обговорить.

– Понял. Хорошо. Давай через сорок минут на…

– К домофону подойди, – сказал Винстон весело, набирая номер квартиры.

– Что? Ты…

Винстон повесил трубку. Через пару секунд домофон перестал пищать, и подъездная дверь открылась.

Когда Винстон поднялся, Зорин стоял в дверях квартиры. На его лице было недоумение и раздражение.

– Какого хера ты ко мне приперся? И какая сука дала тебе мой адрес?

– Бухать надо меньше, господин полицейский, – с доброй усмешкой сказал Винстон, протягивая руку. – Забыл, как мы с Токарем тебя на плечах тащили из стрипухи? Все такси заблевал, пока дорогу вспомнил до собственного дома. А созваниваться с тобой времени не было. Токарь уже на месте должен быть, меня ждать.

– Мда, – хмыкнул Зорин, пропуская Винстона в квартиру. – Ладно, хрен с ним, проходи.

Они прошли на кухню. Зорин вытащил из морозильника заиндевевшую бутылку водки и поставил на стол.

– Хотя… не хрен тебе бухать. Я от гайцев отмазывать не буду, – сказал он и запихал бутылку обратно.

– В сортир хочу, – сказал Винстон и встал из-за стола. Идя в туалет, он заглянул в гостиную. Никого. – А Лиля где? Сто лет ее не видел.

– За шмотками поехала. Скучно ей дома сидеть, видите ли. На работу устроиться хочет, как Макса в сад отдадим. Ты жрать хочешь?

– Не. Кстати, а он где? Кода мы с тобой последний раз водку жрали, ты еще не был папашкой, хе-хе.

– Так, конечно, ты же на пятак угрелся. В комнате Максимка. Только не говори, что ты ему какую-нибудь плюшевую хрень притащил, тебе это не идет. Хватит любезничать, рассказывай: чего у вас там стряслось?

– Да так, ничего особенного, – ответил Винстон из туалета, нажав локтем на кнопку смыва. «Пальцы» оставлять ни к чему.

* * *

Вообще-то Максимке не так часто давали поиграться с планшетом. Всегда приходилось выпрашивать. Мама говорила, что от этого портится зрение и еще мозги. Но в этот раз папа сам предложил ему посмотреть его любимого «Руби и Повелителя Воды».

«Посиди пока у себя, хорошо? К папе пришел друг, и ему нужно поговорить с ним о работе».

Руби только успела спасти Повелителя Воды от кучки мерзких и наглых пчел, как неожиданно дверь в детскую захлопнулась с чудовищным грохотом.

Максимка подпрыгнул на стуле, выронив из рук планшет.

Сквозь матовое стекло двери он видел размытую фигуру отца, спиной закрывающего вход в комнату.

«Ты чего? Крыша поехала?» – говорил папа.

Максимка испуганно таращился на дверь.

«Не дури! Бабок захотел больше? Забирай. Все забирай!»

«Ух ты, класс! Вот это да! – радостно кричала Руби, когда ее взору открылся огромный, поразивший ее воображение мир. – Золотой каньон, я лечу!»

«Сына хотя бы не трогай, тварь. Он твоей рожи не видел, имени не слышал. Ему четыре года…»

* * *

Раздался звук, наподобие того, что Максимка слышал, когда гостил в деревне у бабы Таси. Она выносила во двор огромный, тяжелющий ковер и стучала по нему пластмассовой палкой, похожей на теннисную ракетку.

Папа вскрикнул и схватился за грудь.

Затем звук повторился, и в ту же секунду с звенящим грохотом в комнату полетели мелкие осколки и что-то врезалось с фантастической скоростью в противоположную от двери стену, проделав крохотную дырочку в щите Капитана Америки.

Папа быстро сполз по двери на пол, протянув по треснувшему стеклу широкую темно-красную полосу.

Максимка забился под стол, заваленный пластмассовыми игрушками, и, зажмурившись, заткнул уши руками.

Сквозь ладошки он услышал звонок мобильного телефона, а потом незнакомый голос.

«Да!.. я это… неважно, короче. Говори, че хотел… Уже нет… Ты меня задрочить решил? Для особо тупых повторяю в десятый раз: утром буду у тебя. Часов в десять. Мог бы и пораньше, да по ночи ехать не ахти. Удовлетворен?»

Максимка зажмурился крепче, еще сильнее, до звона, заткнул ладошками уши и уже не слышал, как «папин друг» закончил разговор, как он наткнулся в коридоре на вернувшуюся с покупками из бутика маму, как она приглушенно вскрикнула.

И только еще один хлопок, похожий на звук удара бабушкиной пластмассовой палкой по ковру, едва слышно пробился к Максимкиному слуху.

* * *

Эскейпизм.

Вряд ли я понимал истинный смысл этого слова до того, как попал сюда.

Это суть жизни любого заключенного, если только он не чувствует себя за решеткой как рыба в воде.

Бегство от окружающей меня действительности помогало сохранять рассудок. Скажу больше: иногда я бывал здесь абсолютно счастлив, без всяких скидок на реалии. Я открыл для себя мир Книг. То есть я хочу сказать, что по-настоящему открыл. Не пытайтесь понять, что это значит, думаю, я не смог бы вам объяснить, даже если бы сильно захотел. Поймите меня правильно, я отнюдь не намекаю на то, что вы не читаете книг (в конце концов, сейчас у вас в руках именно она, и вы скользите взглядом по этим строкам, а следовательно – еще как читаете), я говорю о другом – о глубине погружения в написанное, о силе восприятия. И вот в этом вам ни за что не сравниться с человеком, загнанным в угол тюремной камеры, лишенным всего, закрытым в четырех стенах на пятнадцати квадратных метрах, в окружении людей, разговоры которых невыносимы. Слушать их невозможно. Конечно, не все на моем месте сказали бы вам то же самое. Не последнюю (если не главную) роль играет ваша фантазия, то, насколько богато у вас воображение. Мне в этом вопросе несказанно повезло. Я всегда был мечтателем и фантазером. И в этих стенах Книги превратились для меня в нечто большее, чем средство скоротать время или источник новых знаний. Они буквально уносили меня прочь отсюда.

Большую часть своего срока я провел в крохотной камере следственного изолятора. СИЗО. Но все называют его просто – тюрьма. Здесь вы будете находиться все время, пока идет следствие и суд. Тюрьма – это своего рода чистилище, откуда вы отправитесь прямиком в ад, после того как получите приговор. В лагерь. Иногда вы задерживаетесь тут всего на несколько месяцев. А случается, и на годы.

Тюрьма.

Сотни прокуренных бетонных коробок; на окнах – решетки. Зимой я спал в одежде. Летом хотелось снять с себя кожу от жары. Четыре метра пространства для передвижения. Но большую часть времени я сидел на своем спальном месте, чтобы меньше привлекать к себе внимания сокамерников. Им только дай повод. Когда для таких, как я, выделили отдельную камеру, «дышать» стало легче, но в целом ничего не изменилось: на годы мой мир «простирался» на полтора десятка квадратных метров, в среднем по два на человека. Узкое спальное место, застеленное серым жестким «хозяйским» одеялом, – вот моя вселенная, в которой я жил больше трех с половиной лет. В камере оставалась лишь моя оболочка, которая механически мыла полы, стирала вещи, запихивала в себя пищу, не чувствуя поганого вкуса, и ходила в туалет.

Многие из нас мечтают дожить до того дня, когда с помощью компьютерных технологий сумеют окунуться в мир виртуальной реальности, какой ее изображают в фантастических фильмах. Но послушайте, все это давно есть. И всегда было.

Помню, мне попалась в руки биография Александра Дюма-отца. «Кирпич» в тысячу с лишним страниц. Наверное, это было самое подробное жизнеописание, какое только может быть. Вероятно, автор собрал все, что смог, о великом писателе и запихал в одну книгу. С помощью воспоминаний современников, исторических справок, архивных документов, газетных заметок и всего прочего он воссоздал несколько десятилетий жизни писателя практически пошагово. Некоторые сцены включали в себя описания того, сколько кружек чая было выпито Дюма в гостях у того или иного своего знакомого. Эти подробности, думаю, фантастически скучные для всех, кроме историков и самых ярых фанатов Дюма-отца, стимулировали мое воображение еще больше. И я оказался в Париже позапрошлого столетия. Мне даже сложно назвать это фигуральным выражением. Я чувствовал запахи, пахло чернилами в чернильнице на рабочем столе и стеариновыми свечами; из окна в комнате писателя я видел голубей на карнизе дома напротив; слышал перебранку уличных торговцев и топот жителей дома по деревянной лестнице. А однажды я ощутил легкий хмель, когда «присутствовал» на одной из бесчисленных пирушек, устроенных щедрым и жизнелюбивым толстячком. Я пил и чувствовал вкус вина.

Эскейпизм.

Головокружение от крепленого красного, выпитого в веселой компании французской богемы, приятней, нежели от удара головой о бетонную стену.

Глава 22

Они вдвоем за столиком, Токарь и Винстон. Сильно пьяны. Под ногами валяется пустая бутылка водки. Еще одна стоит перед ними на столе. Друзья шутят, смеются и между делом поглядывают в сторону стоянки. Ненавязчиво так поглядывают, исподлобья.

Внимание их привлекает недавно подъехавшая легковушка. Из нее выходят двое. Цыгане. Третий – водитель – остается на своем месте. Двигатель не глушит. Один из двоих вышедших из машины достает сотовый и подносит к уху. Закончив короткий разговор, убирает смартфон в карман и, поставив ногу на бампер, закуривает. Второй цыган медленно расхаживает рядом, разминает затекшую от долгой езды шею. Через несколько минут к мотелю сворачивает грузовик. Винстон пьяно всматривается в его номер.

Н142ТУ.

Водитель фуры останавливается рядом с цыганским седаном, вылезает из кабины и здоровается с мужчинами. Разлив по стопкам остатки водки и опрокинув их в себя, Токарь и Винстон сцепляются руками на манер армрестлеров. В это время дальнобойщик распахивает фуру. Цыган, что помоложе и юрче, вскакивает на подножку и, лавируя между штабелями ящиков с яблоками, скрывается в полумраке прицепа. Второй цыган стоит рядом, «на подхвате».

Отгрузка героина началась.

Ящики один за одним перекочевывают из грузовика в легковушку.

Пошатываясь, «собутыльники» встают из-за стола и, придерживая друг дружку, зигзагами плетутся к магазинчику через дорогу, вероятно, намереваясь прикупить еще водки. Они останавливаются для того, чтобы обняться или невнятно о чем-то поспорить и «совершенно случайно» оказываются рядом с машиной цыган именно в тот момент, когда те закончили укладывать последний ящик в багажник.

Если бы каждый алкаш в нашей стране вызывал подозрение, вокруг жили бы одни параноики. Ну или алкаши. Поэтому на пьяную парочку глянули лишь мельком и тут же позабыли об их существовании. Тогда, перестав гоготать, они мгновенно трезвеют. По́лы спортивных курток разлетаются в стороны, и в руках Токаря и Винстона появляются черные пистолеты, заряженные дротиками. Дальше – по оговоренной схеме. Все происходит со стремительностью броска кобры. Первым делом «отключают» водителей. И еще до того, как они упали, дротики впиваются в тела остальных наркоторговцев. Случайные люди, кто тут находится, бросаются к своим машинам, но Токарю и Винстону нет до них никого дела. Они быстро, но не суетливо заканчивают операцию. Ящики вновь меняют владельцев. Теперь они в багажнике машины Винстона. Покончив с погрузкой, друзья принимаются за «уборку». Вынужденная мера, с поправкой на Нину. Ни к чему ей видеть все это. Мужчины набивают цыганскую легковушку спящими телами, и, пока Токарь звонит Нине и говорит ей, чтобы она выходила (вещи уже давно собраны, лежат в «Патроле»), Винстон отгоняет машину цыган подальше от входа в гостиницу, а после пересаживается за руль своей. Подмигнув Токарю, со шлейфом уезжает. Через пару минут исчезают и Токарь с Ниной. На все про все не больше десяти минут. О полиции не стоит особо беспокоиться: цыгане живы-здоровы, а о том, что их ограбили, они не обмолвятся даже под пытками. Так что в худшем случае – хулиганство. А хулиганство никому не интересно.

Дело сделано. Осталось дождаться в условленном месте, когда Винстон скинет груз и привезет Токарю его половину денег. И тогда: южное солнце, Нина в купальнике, холодные коктейли, прогулки на катере и капли соленой морской воды на стеклах темных очков «Гуччи»; и ночи, сладкие звездные ночи…

* * *