Гэри Камминс был старше Джека или Шейлы и соответственно выглядел. Джек немного знал историю Гэри. По рекомендации новоиспеченного сенатора, а ныне кандидата в президенты, Гэри поступил в Уэст-Пойнт. Во Вьетнам он попал армейским капитаном. Вернулся, утратив иллюзии и переполнившись разочарованием. «У нас вояки уважают тот принцип, что свобода Америки основывается на подчинении армии гражданскому правительству, — сказал как-то Гэри Джеку. — Я и сейчас считаю это нормой, но когда после Вьетнама политики погрязли в коррупции… я не смог больше служить».

Подробностей Гэри не рассказывал, но Джек знал, что после Вьетнама тот быстро ушел в отставку. Принимал ЛСД. Выращивал марихуану. В семидесятые несколько лет прожил в глуши, месяцами не видя людей. Много играл на гитаре. Сейчас Гэри чуть больше пятидесяти, но на вид он гораздо старше. В его волосах не только больше седины, чем, наверное, будет в таком возрасте у Джека, но и выглядят они неухоженными и нездоровыми. У Гэри не хватает нескольких зубов. Джек припомнил, как его бабушка, вспоминая свою молодость, рассказывала о беззубых стариках. Когда Джек был мальчишкой, он никогда не видел людей, у которых не хватало зубов. Если человек терял зуб, он шел к дантисту. Старые времена миновали.

В те вечера, когда Гэри выступал в «Римроке», его там хорошо кормили. Для выступлений он надевал приличную чистую одежду. Честно говоря, Джек не представлял, на что Гэри живет. Если чаевые в «Римроке» были его единственным постоянным доходом, то жил он очень скромно.

«Как могли подростки напасть на такого, как Гэри?», — подумал Джек. Если у них и были причины ненавидеть мир, а Джек верил, что таких причин имелось более чем достаточно, то виноват в этом был явно не Гэри Камминс. Да и ограбление не было правдоподобным мотивом. Гэри шел на работу, чтобы получить там свои жалкие крохи. Напавшие на него подростки наверняка знали, кто он такой. Гэри ходил пешком, а гитара, которую сломали, наверняка была его единственной ценностью.

— Какой позор! — сказала Шейла, когда Фрэнсис отошла к другому столику.

— Такое может испортить весь ужин, — проговорил Джек и покраснел — он подумал о себе, хотя Гэри потерял намного больше, чем хороший ужин.

Джек оценил интенсивность своей эмоциональной реакции. Потом подумал о Ксеноне, о своем опыте пребывания в облике Ксенона, о присущей этому персонажу агрессивности. Во многом благодаря этой агрессивности созданный электроникой персонаж казался реальным — настолько реальным, что Джек ощущал его своим «я» в виртуальном мире. И все же невежественный в отношении моральных последствий этой агрессивности Ксенон был способен к нравственному развитию. Но было ли это лишь особенностью виртуального мира? Или чертой, скорее присущей моральному облику Джека, нежели сконструированному характеру Ксенона, не говоря уже о другой реальной личности? Возможно. А может, и нет. Джек верил, что причина, способная побудить Ксенона совершить прыжок от слепой злобы к стыду за свои поступки, кроется в том, как он проявит эту агрессию.

Разумеется, тут имелось и нечто вроде кровной связи. Ксенон был Джеком в виртуальном мире. Джек влиял на его мышление, а также поглощал опыт своего пребывания в личности Ксенона — например, убежденность в том, что надо поддерживать физическую форму. Чем более реальным делался виртуальный мир, тем более реальными становились отражаемые в обоих направлениях чувства.

Но ведь и подростки, превратившие недавно сонные улицы Эйс Хай в коридоры страха, тоже люди и тоже подвержены людским эмоциям. Джек считал, что кричать об их агрессивности бессмысленно. Во многом именно эта злая энергия, которая еще недавно казалась столь далекой от здешних мест, и вдохновила Джека создать личности воинов в его игровых мирах.

— Должен быть какой-то способ, — взволнованно произнес Джек.

— Для чего? — спросила Шейла.

Глядя на Джека, человек со стороны вряд ли понял бы, что с ним происходит, но Шейла и прежде видела Джека, охваченного порывом вдохновения. Она переехала в Эйс Хай всего три года назад во время большого наплыва яппи. Шейла и ее муж Сэм решили, что городок в Нью-Мексико напоминает тот, откуда сорок лет назад уехали родители Сэма, и что он окажется более безопасным местом для их маленькой дочки, чем Южная Калифорния. Тогда они еще разделяли предрассудки горожан по отношению к жителям глубинки, но во многом благодаря Джеку сумели от них избавиться. И из-за этого же (но не только) Шейла сделала Джека своим клиентом. Обе стороны оказались довольны результатом.

— Честь воина, — сказал Джек. — Они во что-то играют? Какую музыку они слушают? Можно организовать из них рок-группу. Назвать ее «Электрические луддиты», пробиться с ней на MTV… Но готов поспорить: они играют в игры, во всяком случае, некоторые из них. Они не станут думать иначе, поскольку они такие, какие есть. Но я уверен, что они перестанут совершать поступки, которые настоящие мужчины расценивают как трусость. И должен быть способ показать им, что такое честь воина! Ради Гэри.

Джек даже не заметил, что Шейла не стала прерывать поток его размышлений. Она отщипывала кусочки лепешки, макала их в салсу и потягивала вино, пока Джек что-то записывал на бумажных салфетках с эмблемой «Римрока».

Джек знал, что сценарий его игры имеет исторические корни. В древности велись настоящие дебаты о моральном использовании лучников на войне. Многие считали трусостью и бесчестьем убивать врага с безопасного расстояния, когда ты можешь не смотреть ему в лицо. Правда, в древности все кончилось тем, что лишенные подобной щепетильности победили тех, кто считал использование лучников аморальным. И все же Джек верил, что и история может дать уроки морали. Рыцарство. Круглый Стол. Кодекс самурая. Мнение о том, что достойное поведение приносит воину больше чести, чем убийство врага.

Джек стал размышлять, какие психологические предпосылки приводят к заложенным в контекст игры эмоциям. Подростки из уличной банды избивают таких, как Гэри, потому что отчуждены от общества, им хочется быть не такими, как все. Но еще и потому, что они попросту не знают, что делать с достоинствами, которые у них тоже есть.

Он подумал, что мужество — это достоинство, которое способен уважать любой, кто ощущает в себе энергию воина. И это можно сделать стартовым толчком. Теперь надо увязать понятие «честь воина» с миром, где живут играющие в его игру подростки, а заодно и с фантастическим миром древности, на котором построен сценарий игры.

Что совпадает, а что отличается в древнем и современном контекстах? Джек прочертил на салфетке вертикальную линию. Совпадают агрессия сама по себе, упоение силой, успехи от ее применения… и мужество как достоинство. Не видеть во враге такого же человека, как и ты… Что ж, наверное, тоже совпадает. Но причины этого разные. Современная враждебность отличается от племенной замкнутости, хотя конечный результат очень похож.

Джек подумал о позитивных моральных принципах своей игры, которые у игрока должны быть неотделимы от ощущения успеха и продвижения вперед. Почему плунам важно сражаться, глядя противнику в глаза? Мужество? Да. Честь? Да. Но не сами по себе. Схватка с противником, которого ты можешь уважать, повышает чувство чести у воина. Игрок так же, как и персонаж, за которого он играет, способен принять этот принцип. А если он примет его, игра станет более захватывающей и трудной и удовольствие от нее будет больше.

Подошла Фрэнсис с кувшином воды, наполнила бокалы Джека и Шейлы, причем так, чтобы в бокал Шейлы не попали кубики льда. Шейла улыбнулась. Джек этого даже не заметил.

Заметки Джека начали обретать форму. Что общего у боевого отряда плунов с современной уличной бандой? Разумеется, физическая агрессия. Но, кроме того, и размер группы, где каждый знает друг друга. Личные взаимоотношения. Ксенон хочет, чтобы его воинские достоинства были признаны другими воинами. Значит, нужно ввести в игру персонификацию для других воинов отряда, с чьим мнением Ксенон будет считаться. Начнем с царя Филандера…

Нет… Джек вычеркнул эту идею. Салфетка порвалась. Он перевернул ее и стал писать на другой стороне. Начнем с молодых воинов. Придадим им качества, которые Ксенон уважает: упорство и выносливость в преследовании, мастерство охотников. Их мнением о чести воина Ксенон не может пренебрегать.

«Крутой парень — но невозмутимый», — написал Джек. Потом: «Еще более крутой, чей секрет в самоуважении». Подростки на дух не выносят нравоучений. При всем уважении к морали, Джек понимал, что есть разница между обучением и промывкой мозгов. Если игроки захотят победить в этой игре, отчего бы им, живущим в обществе, где здание цивилизации трещит по швам, не принять историческую концепцию чести воина, на основе которой построены столь многие цивилизации? Джек понял, что должен попытаться — ради Гэри.

Фрэнсис принесла заказанные блюда.

Джек даже не смог оценить, насколько вкусной была еда.

* * *

Честь воина, второй уровень.

Взлохмаченные волосы Джека напоминали воронье гнездо, но ему было все равно. Он знал, что делать дальше. На втором уровне электронная личность Ксенона получит дополнительную информацию… связанную как с его миром, так и с миром Джека.

«…Ты проявил себя великим охотником, — сказал царь Филандер. — Посмотрим, какой из тебя получится воин».

Ксенон почувствовал, что в других воинах племени уверенность борется с сомнениями. Кортез — крупный, как Ксенон, и твердый, как кремень. Филон — худощавый, но настолько выносливый, что может измотать самого Кортеза. И все же Ксенон знал: он сильнее любого из них. Почти все они ходили с ним на охоту, но именно он, Ксенон, добыл огромного зверя — вдвое выше человеческого роста и с ногами толщиной с торс взрослого мужчины, — на его бивнях и восседал сейчас Филандер. Ни у воинов, ни у царя не должно быть сомнений в мужестве Ксенона.

Отряд выступил к деревне кронксов…

Физические ощущения на втором уровне остались прежними: жаркое солнце на крепких плечах Ксенона. Каменистые изрезанные склоны холмов. Кружащие в небе птеранодоны. Запахи сосны и скунсового медведя. Но, когда Ксенон наложил на тетиву стрелу, он услышал легкое покашливание Филона. Совсем негромкое, чтобы его не услышали часовые кронксов — но все же достаточное, чтобы за мгновение до пуска стрелы Ксенон понял, что и почему он делает неправильно.

Ксенон знал, почему кашлянул именно Филон. Не из-за слабости. Кортез был сильнее, почти столь же силен, как Ксенон. Но они оба понимали: на голой, выжженной солнцем тропе под иссушающим ветром Филон продержится дольше любого из них. В груди Филона был жив воинский дух чести плунов. Ксенон ощущал это, потому что знал Филона. И в кашле Филона Ксенон почувствовал предупреждение этого духа.

Поздравляю, — объявил компьютер. — Ты поднялся на третий уровень «Чести воина».


Перевел с английского Андрей НОВИКОВ


Факты

Эти роботы отыщут все мины

Насекомоподобный японский робот Comet-1 имеет шесть ног, снабженных встроенными металлодетекторами и ультразвуковыми сонарами. Каждый раз, делая очередной шаг, он на миг удерживает ногу в 3 см от земли, проверяя, не притаилась ли там мина. Если таковая обнаружена, робот помечает это место и сообщает координаты саперам. Работает Comet-1 невероятно быстро и эффективно, однако его изобретатель Кензо Нонами считает, что скорость обнаружения мин можно еще повысить, когда будет готова летающая модель Comet-2.

На территории Камбоджи, например, заложено около 6 млн мин: чтобы найти их традиционными методами и обезвредить, понадобится, ни много ни мало, 600 лет! Но дюжина шестиножек Нонами, как утверждают специалисты, способна отыскать все эти мины за считанные годы.

Лазер разгоняет

Прошли времена, когда гроза наводила панику на людей. Однако недооценивать опасность стихии нельзя — удар молнии может вывести из строя систему наземного наблюдения в аэропорту и даже полностью лишить энергии город, попади молния в электростанцию.

Лазер белого света, который разработали немецкие физики Роланд Зауэрбрай и Людгер Весте, способен обезвредить грозовые облака. Его луч на своем пути заряжает электричеством все частицы пыли, образуя плазменный шнур: лишь только он достигнет облака, оно моментально разряжается, не причинив никакого вреда. Подобная система — ее называют «терамобиль» — уже опробована в лаборатории, теперь предстоят испытания на практике.

Природа — лучший изобретатель

Акулы могут развивать удивительную скорость, и все благодаря своей шершавой коже, усеянной миллионами желобков и мелких зубчиков. Эти зубчики играют примерно ту же роль, что специальные планки на крыле самолета (интерцепторы), уменьшающие турбулентность набегающего потока. Когда акула плывет, вокруг нее практически не возникает никаких завихрений.

Этим трюком решили воспользоваться сотрудники британской фирмы «Speedo» и придумали специальный костюм, имитирующий кожу акулы. Он туго обтягивает тело человека, а многочисленные зубчики и желобки, расположенные между рядами петель «мохнатого» материала, значительно уменьшают завихрения обтекающей его воды. Скорость пловца возрастает почти на 10 процентов при том же расходе энергии.

Живые индикаторы

Группа ученых из Университета Цинциннати (США) удачно внедрила крошечным зебровым рыбкам… ген светлячка. И теперь эти трансгенные крохи начинают мерцать зеленоватым светом, лишь только в воде появляются различные вредные вещества, скажем, канцерогены или соли тяжелых металлов. Зебровые рыбки очень чутко, практически мгновенно реагируют на загрязнение окружающей среды, что делает их чрезвычайно удобными «приборами» для проверки воды в реках, озерах и колодцах.

«Метод биодиагностики несравнимо быстрее и дешевле традиционного химического анализа, — говорит руководитель группы Дэниел Неберт. — А на здоровье рыбок их новая профессия никак не скажется!» Сейчас ученые выводят трансгенных гусениц.

Проза

Майкл Флинн

Возведено на песках времени

Один мудрец заметил, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Ничего не скажешь, действительно толково, особенно потому, что этим изречением он вовсе не желал сообщить миру, будто частое купание вредно, как полагали некие недоумки в ирландском пабе. Просто хотел подчеркнуть, что времена меняются и ничто не стоит на месте. Вы уже не та личность, которой были вчера. Впрочем, и я тоже.

* * *

Пятничными вечерами в ирландском пабе стоит невообразимый гвалт, а уж суматоха хуже, чем на восточном базаре. Когда мы с О\'Нилом появились там, здешние завсегдатаи уже вовсю дули пиво, пытаясь опередить парней из того университета, что ниже по улице, и орали, как резаные. Это зовется у них дружеской беседой.

Народу набилось столько, что Хеннесси, компаньон О\'Дохерти, встал за стойку бара. Но даже шуруя в четыре руки, они едва успевали выполнять заказы. В задней комнате тоже тусовались дюжины полторы ребятишек, наблюдавших за очередной партией в пул и шумно болевших за игроков. Или против. В зависимости от обстоятельств. О\'Нил бросил вызов претендентам, торжественно выложив четвертак на перила, и пообещал позвать меня, как только получит право на очередную партию. Ну а пока он довольствовался тем, что изучал возможных соперников. Посчитав четвертаки, выстроившиеся в ряд, словно дети за причастием, я понял, что ждать придется долго, если не бесконечно, и направился к стойке.

Сэм О\'Дохерти, как настоящий друг, успел приберечь для меня свободный табурет и, не дожидаясь заказа, выставил пинту «Гиннесса». Ничего не скажешь, вот уж человек, знающий не только свои обязанности, но и постоянных клиентов. Вежливо кивнув незнакомому соседу справа, я уткнулся носом в пену.

Хеннесси — в противоположность партнеру, коренастому темноволосому коротышке — был высоким, светловолосым и угрюмым. Типичный представитель рыжеволосой расы с севера Ирландии. Длинное, толстощекое, унылое лицо приобрело, казалось, постоянно плачущее выражение, хотя до настоящих слез дело никогда не доходило. И еще он вечно сутулился, поскольку при своем росте был вынужден то и дело сгибаться, чтобы пообщаться с простыми смертными. Он даже улыбнулся мне, что в его понимании означало поднять уголки губ, обычно наползавших на самый подбородок, в почти горизонтальную позицию. В ответ я поднял кружку.

Но не успел я сделать первый отдающий горечью глоток, как услышал гнусавые жалобы дока Муни, расположившегося за другим концом овальной стойки. Само по себе это довольно привычно, поскольку стремление ныть и скулить, похоже, у Муни в крови. Только вот причина его сетований на этот раз оказалась несколько необычной.

— Кто из вас, бездельников, спер мою челюсть?!

Денни Маллони, сидевший через табурет слева от дока, вытаращил глаза.

— Да никто, судя по тому, как ты ею шлепаешь!

Док презрительно покосился на него.

— Я не о своей челюсти толкую, олух ты стоеросовый! Впрочем, сам мог бы догадаться, если бы напряг свои немногочисленные извилины! Челюсть, которая хранится на медицинском факультете! Учебное пособие! Я положил ее в карман перед уходом.

— Ну и ну, — вздохнул Денни, печально покачивая головой, — представляю, что творилось бы с твоей женой, выверни она карманы перед чисткой! Разве патологоанатому пристало таскать работу домой?

По бару прокатились смешки. Признаюсь, и я ухмыльнулся, хотя взял за правило никак не поощрять остроумие Денни Маллони.

Док слегка потемнел лицом и наставительно постучал пальцем по стойке.

— Я положил ее сюда, а теперь она исчезла. Кто-то ее слямзил!

— Надеюсь, вы не собирались оставить ее вместо чаевых, — осведомился я, заразившись духом общего веселья.

Док оскорбленно уставился на меня, не ожидая такого предательства.

«Et tu, Mickey?»[1], — словно говорил его взгляд.

Но тут вмешался Сэм.

— Полагаю, это зависит от того, сколько зубов осталось в челюсти. Стоит положить ее под подушку, и можно вытянуть у гномов кругленькую сумму, — заметил он, лукаво сверкнув глазами.

Хеннесси только головой покачал, поражаясь вздору, который способны нести простые смертные.

— Кому нужно красть подобные вещи? — вопросил он, вступая в общий оркестр голосов.

— Самсону, — предположил Денни, — если бы филистимляне вздумали сюда забрести.[2]

Денни, человеку религиозного склада, легко приходили на ум примеры из Библии. Док, весьма неплохо разбиравшийся в Священном Писании, перегнулся через беднягу, сидевшего между ним и Денни и вынужденного слушать перепалку с обеих сторон, и протянул сладким голоском:

— По-моему, речь идет не о твоей челюсти!

— Слишком много пены, — пробормотал вышеуказанный бедняга.

Денни и док дружно выпрямились, ошеломленные подобным кощунством. Сэм так и взвился:

— Слишком много пены, говорите? Черт возьми, я всегда наливаю по мерке, а тот, кто утверждает обратное, грязный лжец!

Мужчина растерянно моргнул.

— Что? А, это…

Он вытаращился на толстостенную пивную кружку.

— О, я не имел в виду ваше прекрасное пиво. Просто отвечал на вопрос джентльмена относительно его челюсти. Я говорил о квантовой пене.

Хеннесси задумчиво поскреб подбородок.

— Квантовая пена, говорите? Так речь идет об австралийском пиве?

— Нет. О вневременности, наступившей до Большого Взрыва. Мы называем ее «квантовой пеной».

О\'Дохерти налил очередную кружку и торжественно водрузил ее на стойку перед незнакомцем.

— В самую точку, парень, и, пожалуй, стоит поставить добрую пинту, чтобы узнать, какая связь между этим самым Большим Взрывом и челюстью дока Муни.

— Это не моя челюсть, — снова запротестовал док, но никто уже не обращал на него внимания.

— Не челюстью, — поправил мужчина, — а исчезновением челюсти.

* * *

— Меня зовут Оуэн Фицхью. Сам я физик, служу в университете, но моим хобби всегда были капризы и странности Вселенной. Квирки[3] и кварки, — как любит говаривать мой коллега. Одной из таких причуд я называю то, что принято именовать «фантомной памятью» и «беспричинные или необоснованные предметы». Нетомистические события, если хотите получить достойное философское наименование моей теории[4]. Приходилось ли вам когда-нибудь безуспешно разыскивать предмет, помещенный, как вы твердо помните, в определенное место? Или наоборот, находить небольшие вещицы, о существовании которых понятия не имели? Вспоминать телефонные номера или свидания, которых, как позже выяснялось, в природе не существовало?

— Как-то у меня на брелоке висел ключик, — вставила Мора Лафферти, — который не подходил ни к одному замку. Я и сейчас не представляю, откуда он взялся.

— Однажды я должен был встретиться с девицей в Бридли Линч, — добавил Денни, — но когда пришел, она клялась, что ни о каком свидании слыхом не слыхивала.

Док расплылся в злобной улыбке:

— Подумаешь! Тут нет ничего таинственного.

Фицхью кивнул.

— Мои любимые аномалии напрямую связаны с маленькими объектами или обрывками информации. Обычно, если мы вообще соизволим заметить что-то неладное или необычное, относим это на счет плохой памяти, но я от природы скептик и задался вопросом: а вдруг это не мы, а сама Вселенная иногда страдает забывчивостью?

Денни и док пригвоздили беднягу к месту скептическими взглядами. Сэм одернул передник и, наклонив голову, с интересом воззрился на клиента.

— О чем это вы?

— История — это цепь случайностей, — изрек Фицхью.

Сэм кивнул.

— Так оно и есть.

Но Денни поскреб в затылке.

— Если и так, я в жизни этим не заражался.

— Мне следовало бы сказать, что история — цепь причинно-следственных событий, — поправился физик. — Одно ведет к другому, к третьему и так далее. Часто великие деяния основаны на крошечных, вроде бы ничем не связанных происшествиях.

Из кабинки за спиной физика донесся голос Уилсона Картрайта, университетского профессора истории:

— Святая правда. В 1762 году курьер конфедератов потерял копию карты диспозиции войск генерала Ли. Двое северян-фуражиров нашли документ, и Маккеллану с величайшим трудом удалось выиграть битву при Антитаме, что дало Линкольну повод обнародовать Манифест об освобождении рабов. Когда новость достигла Англии, кабинет министров пересмотрел свое решение послать помощь конфедератам. Вследствие чего… — он поднял кружку и отсалютовал всему бару, — …мой дед стал свободным человеком.

Хеннесси кивнул.

— Па точно так же познакомился с мамой. Еще один незначительный факт, хотя исход был не столь монументальным. Как война и свобода. Он был в бегах… все это происходило в Тревожные годы[5], когда Большой Парень сцепился с Длинным Парнем и это плохо кончилось для них обоих. Так вот, па оказался не на той стороне… ну, вы понимаете, о чем я. В итоге па улизнул в Уотерфордские холмы и, оказавшись на перекрестке, подбросил монетку. Так простой шиллинг послал его в Баллинахинч, где моя старушка-бабушка содержала паб, а ма обслуживала столы. Ну, па был не из тех, кто пройдет мимо паба, не промочив горло, вот и…

Длинное мучнистое лицо Хеннесси внезапно залилось краской:

— Вот и появился я. Упади монета решкой вверх, он давно уже валялся бы мертвым в канаве, поскольку его враги сидели в засаде на другой дороге. Одно вело к другому, и…

Он показал отвислым подбородком на стену напротив, где висело фото, на котором совсем молодые Хеннесси и О\'Дохерти красовались во всем черно-белом великолепии перед только что открытым ирландским пабом, скрестив руки на груди.

Док Муни поднял кружку.

— Я всегда считал вас необыкновенным человеком, Хеннесси. Не похожим на других.

— Именно это я и хотел подчеркнуть, — обрадовался Фицхью. — Все на свете необыкновенно. Уникально и, следовательно, хрупко. Недолговечно.

— Хрупко, — повторил Хеннесси. — Любопытное слово.

— Хрупко, — утвердительно кивнул физик. — Слабый толчок, едва заметный удар… Видите ли, квантовая пена подвержена внезапным, спонтанным возмущениям. Я сказал бы, нарушениям равновесия. Это создает вероятностные волны в континууме, который распространяется вниз по временному потоку, создавая новое прошлое. И стирая старое. Того, что было вначале, нет и уже не будет.

Сэм поморщился от неуклюже переделанной цитаты, но Денни Маллони мгновенно просветлел, что, на мой взгляд, было плохим знаком.

— Желаете сказать, — пропел он, — что все эти скелеты динозавров и тому подобное могли попасть в землю всего несколько тысяч лет назад?

Фицхью задумчиво мигнул.

— Разумеется, это вполне возможно, — медленно протянул он. — Да. Предположим, эволюция с самого начала шла иным путем. Что если эти странные создания из Берджесс Шейл, о которых я читал, задушили наши привычные филюмы[6], и через некоторое время странные твари населили нашу землю шестьдесят миллионов лет назад, твари, не имевшие никаких возможностей превратиться в человека. Потом в пене лопнул пузырек, пославший рябь по временной линии, и вот теперь вместо безымянных существ в глине оставили свои скелеты динозавры. Поэтому, да, в одном смысле новое прошлое могло образоваться несколько тысяч лет назад, но в другом… как только это самое прошлое было создано, иного просто не существует.

Денни поджал губы. Не думаю, что задавая свой вопрос, он представлял себе иную эволюцию. Но сидящие вокруг стойки ошеломленно пожимали плечами и покачивали головами. Заметив волну недоумения, пробежавшую по бару, Фицхью объявил:

— Может, с помощью рисунка станет яснее.

Он схватил салфетку и принялся энергично чертить. Со своего места я никак не мог понять, что он там малюет, и Хеннесси, видя мою досаду, поманил меня внутрь заповедной зоны.

— Идите сюда, — пригласил он. — Сегодня яблоку негде упасть и лишние руки не помешают.

С этими словами он удалился утолять ненасытную жажду.

Подвязав передник, я возвратился к стойке — как раз вовремя, чтобы услышать объяснения Фицхью.

— Это континуум в исходном состоянии.

Я взглянул на салфетку и увидел три буквы:

А→ В→ С

— Потом квантовое возмущение изменяет событие «А» на событие «А*». Блуждающий хронон — квант времени — вылетает из пены и ударяет, как бильярдный шар.

Фицхью повернулся к доктору Картрайту, который давно выполз из кабинки и стоял позади.

— Возможно, ваш курьер-конфедерат вовсе не потерял пакет.

Он снова поднял салфетку.

А* В→ С→ D

* * *

Верзила-историк задумчиво свел брови и кивнул. Мора Лафферти, присоединившись к мужчинам, перегнулась через его плечо.

— А зачем вы добавили «D»?

— О, время не останавливается только потому, что где-то все переворачивается с ног на голову, — отмахнулся физик. — Настоящее — это… назовем его «фронтальной волной» Большого Взрыва, прокатившейся через бесформенность, аморфность и оставляющей за собой время. Но за ней должна хлынуть «фронтальная волна» нового варианта, изменяющая все первоначальные последовательности «А». Когда гребень волны достигает «В», событие «В» перестает существовать, а вместо него происходит нечто другое, назовем его «G».

А*→ B G C→ D→ E

— Почему «G»? — удивился Денни, сосредоточенно вглядываясь в рисунок. — Почему не назвать его «В*»?

— Да какая разница, болван ты этакий! — возмутился док Муни. Фицхью сделал гримасу.

— Собственно говоря, разница есть. Не хочу даже предполагать, что «В» происходит иначе, потому что оно может вообще не случиться.

— Верно, — поддакнул Картрайт. — Если бы Маккеллан не перехватил приказы Ли, исход Антитама был бы совершенно отличным от первого. И вообще, не случилось бы никакого сражения при Антитаме. Маккеллан пошел в атаку лишь потому, что таков был приказ Ли. Без этого произошла бы иная битва в другом времени и другом месте.

Теперь уже почесал в затылке я:

— Но вы не изменили «С», «D» и «Е»!

— Потому что волновой фронт еще не достиг их.

Фицхью снова опустил нос в салфетку.

— Вот, это следующий квант времени в следующую парасекунду.

A*→ B G→ C Н→ D I E→ F

— Как видите, исходная причинная связь все еще распространяется, и событие «Е» приводит к событию «F». Но перемены уже наступают. Теперь волны движутся быстрее времени, точно так же, как вода течет быстрее по прорытому каналу, чем по целине. Но для того, чтобы объяснить это на более высоком уровне, необходимы два разных типа времени. Рано или поздно волна перемен докатывается до настоящего, смешивается с первичной волной Большого Взрыва, и замещение полностью совершено.

Он в последний раз показал нам салфетку.

А*→ B G→ C H→ D I→ E J→ F K→ L

— Даже наши воспоминания преобразуются, — добавил он. — Соответствующая волна — и мы можем сидеть здесь, обсуждая победу Ли.

Доктор Муни потер подбородок и нахмурился.

— Да, но есть одна проблема, — заметил он со смешком, словно подозревая, что его попросту дурачат. — Если наши воспоминания переформируются, то как мы способны узнать, что прошлое было вовсе не таким, каким его представляют?

По лицу Фицхью пробежала тень.

— Обычно… никак.

Док Муни хлопнул себя по лбу:

— Старый дурак! Собирался было положить челюсть в карман, но так и оставил на письменном столе! Подумать только, все это время она преспокойно лежала в лаборатории!

Он вызывающе воззрился на оппонента. Фицхью серьезно кивнул. Правда, его рыбьи глаза при этом ничего не выражали.

— Да. Хотя, по-видимому, далеко «не все это время». Если в тот момент, когда вы положили челюсть на стойку, настоящее накрыла волна перемен, вас на кратчайший миг «зажало» между двумя противоречивыми, я бы сказал, конфликтующими воспоминаниями. Фрагмент первоначального воспоминания мог сохраниться. И вот вы сидите в «L», вспоминая частицу «F» вместо «К». У французов есть для этого подходящий термин…

Он щелкнул пальцами в поисках нужного слова.

— Merde[7]? — с невинным видом предположил док.

— Дежа вю? — подсказала Мора.

Фицхью покачал головой.

— Нет. Дежа вю — это когда волна перемен не влияет на вашу личную историю, так что вместо воспоминаний о давнем прошлом вам кажется, что происходящее сейчас уже когда-то с вами было. — Он оглядел каждого, и на этот раз мне показалось, что в его глазах светилось безбрежное одиночество. — Поэтому фантомные воспоминания почти всегда включают в себя всякие пустяки.

Сэм поднял пустую кружку Фицхью, покачал в ладонях и пристально уставился на физика:

— Почти всегда, — многозначительно сказал он.

Фицхью потряс головой и показал на кружку:

— Еще одну, пожалуйста.

— Решайтесь, — посоветовал Сэм. — Лучше выложить все, как есть, чем носить такое в душе.

— О чем это он? — прошипел Денни.

— Чушь собачья, — буркнул док.

Музыкальный автомат на весь зал заиграл «Гимн примирения», и Фицхью поморщился от раздирающих уши воплей свистулек и скрипок. Кто-то из парней заорал: «Хо!» — и захлопал в ладоши.

— Вы считаете меня идиотом. Чокнутым.

Сэм пожал плечами.

— А если и так, какая разница?

— Верно, — поддержал док Муни. — Все мы знаем, что Денни — психованный осел, но это не мешает мне время от времени ставить ему кружечку.

Денни, удивительно быстро чуявший, куда дует ветер, особенно когда ставки были высоки, немедленно протянул ему кружку.

— Вы все слышали?

Честно говоря, док не так уж часто попадался на собственную удочку, но если уж так случилось, достойно смирился с поражением. Пока я наполнял кружку Денни, Фицхью, похоже, заглянул в самый дальний уголок своей души.

— Видите ли, — наконец выговорил он, — мозг накапливает воспоминания как голографическим, так и ассоциативным способами. Поскольку память — это голограмма, можно восстановить целое по уцелевшему фрагменту. Так как воспоминания хранятся ассоциативно, одно всплывшее в голове воспоминание может вести к другим. Эти осколки записанных одно на другом воспоминаний внедрены в наши умы наподобие лишних генов в ДНК. Именно с их помощью можно объяснить существование наших «прошлых жизней», синдром ложной памяти, непостижимые случайности, необратимые изменения личности или… или…

Он запнулся и вздрогнул.

— Ах, Господи, что я наделал?

— Вероятно, такое, что нуждается в исповеди, — предположил О\'Дохерти.

— Вам?

Сэм не оскорбился.

— Нам, — согласился он, — или таким, как отец Макдевитт.

Фицхью опустил голову. Теперь в его глазах плескались страх, скорбь и отчаяние. Что же за исповедь предстоит выслушать нам, не имеющим силы ни осудить, ни отпустить грехи?

Мора положила руку на плечо физика.

— Продолжайте, — попросила она.

Картрайт пробурчал что-то ободряющее, а у Денни хватило совести держать рот на замке.

Наконец Фицхью прерывисто вздохнул и выцедил воздух сквозь стиснутые зубы.

— Человек не может отвечать за то, чего никогда не было, верно?

Сэм пожал плечами.

— Так или иначе, ответственность — вещь редкая в нашем мире: внебрачный ребенок, от которого часто отказываются.

— Все началось со сна, — сообщил Фицхью.

— Так часто начинается. И кончается тоже.

— Я не женат, — продолжал он, — и никогда не был женат. Время от времени появлялись женщины, и мы неплохо ладили, но долго никто не задерживался. Знаете, как это бывает: думаешь, что жениться слишком рано… пока не становится чересчур поздно.

— Ну уж нет, никогда не поздно, — возразил О\'Дохерти, — особенно если попадется ТА САМАЯ.

Фицхью ответил слабой улыбкой.

— В этом вся проблема. Может, однажды и нашлась бы такая. Но…

Он снова погрустнел и тяжело вздохнул.

— Я живу один в доме на Тринадцатой улице. Дом немного великоват для меня, да и соседи не так чтобы очень, но арендная плата невелика, а я люблю, когда места много. Гостиная, столовая, кухня плюс две спальни, одну из которых я использую как кабинет. Лестница из кухни ведет в захламленный, неоштукатуренный подвал. Так вот, последнее время я вижу один и тот же сон. Будто спускаюсь по ступенькам и попадаю не в собственный подвал, а в совершенно другой дом, и прохожу мимо пустых спален, кухни, где в раковине громоздится немытая посуда, а плита покрыта слоем жира, и наконец попадаю в гостиную, обставленную удобной, но старомодной мебелью. На всем лежит толстый слой пыли и отпечаток полной запущенности, но в то же время все настолько знакомое и родное, что я часто просыпаюсь со слезами на глазах.

— Это подсознание, — заметил док, — играет с вами злую шутку. Всему бедой этот ваш убогий подвал.

Фицхью коротко мотнул головой.

— Сначала я тоже так думал. Только… ну вот, все началось с повторения этого сна. Всего лишь молчаливая прогулка по пустому дому, сопровождаемая чувством необъяснимой потери, вот и все. Однажды, перед тем как открыть глаза, я успел распахнуть дверь и выйти наружу. Обычный городской пейзаж, ничего особенного. Вот только я никогда не видел этого места. Дом стоял на небольшом пригорке — угол квартала. Не слишком оживленное место. Можно предположить, что это жилой район в захолустном городе, в стороне от оживленных магистралей. Я много путешествую, езжу на конференции и симпозиумы, но так и не узнал города.

Он сосредоточенно уставился в кружку с пивом. Мы терпеливо ждали.

— Что-то странное было в этом сне. Он больше походил на воспоминания. Может, все дело в грязной посуде или потертой мебели?

Очередная нервная улыбка.

— Если это волшебный мир, почему он такой унылый и обыденный?

Я отошел от компании, чтобы ответить на отчаянные призывы, несущиеся с другого конца стойки, где отсутствие пива грозило клиентам безнадежным обезвоживанием. Когда я вернулся, Фицхью отвечал на вопросы дока Муни.

— …Чем больше я раздумывал и недоумевал, тем более реальным все это становилось. Я припоминал вещи, которых не видел во сне. Мне казалось, что над раковиной должны быть отдельные краны для горячей и холодной воды. Что наверху располагаются кабинет, комната и еще одна спальня. Поэтому, как видите, подобные мелочи имеют текстуру воспоминаний. Как я мог запомнить все эти вещи, не будь они реальными?

Док, как всегда, скосил глаза, по-видимому, заподозрив очередную тонкую шутку на свой счет.

— Воображение может быть таким же детальным, как любое воспоминание. Ваш сон оставил пробелы, и вы невольно начали их заполнять.

Фицхью кивнул:

— Именно этой реакции я и ждал. Если бы только я мог с вами согласиться!

— И что случилось дальше? — полюбопытствовал Сэм. — Наверняка не только сон причина такой меланхолии.

Физик грустно развел руками.

— Как-то вечером, читая книгу, я вдруг остро осознал стоящую и комнате тишину. Нет, поверьте, я из тех, кто любит одиночество и покой, но на какой-то момент сама тишина вдруг показалась странной… неприятной… и я вдруг спросил себя: «Что оно затевает?»

— Оно? — переспросил Денни. — Скорее уж, «кто». Что затевает этот «кто-то»?

Фицхью покачал головой.

— Тогда я не знал. Но уставился в потолок, будто там все написано, хотя понимал, что наверху ничего нет, кроме перекрытий и чердака. И тут послышался женский голос.

— Женщина?! — воскликнул Сэм. — Я так и знал! И что она сказала?

— Понятия не имею. Не смог разобрать слов — только интонацию. Я сознавал, что обращаются ко мне, сердце неожиданно подпрыгнуло и упало одновременно. Иначе не могу объяснить. Словно я всю жизнь жаждал и страшился услышать этот голос.

Видите ли, ассоциативная память означает, что одно восстановленное воспоминание ведет к другим, и как только был найден фрагмент голограммы, в мозгу всплыли остальные. Стоило лишь закрыть глаза и представить воображаемый дом. С каждым возвращением воспоминания становились все реальнее, а с ними росло убеждение, что я когда-то жил там, причем не один. Голоса… теперь их было уже два… становились все отчетливее. Часто рассерженные, но не всегда. Однажды, как ни совестно это говорить, даже пригласили заняться сексом. И в один прекрасный день я ее увидел.

Фицхью поднес кружку к губам, но пить не стал. Долго пялился на темную блестящую поверхность.

— Я стоял в гостиной, шлифуя деревянную панель, чтобы потом как следует проморить. Именно такая механическая работа позволяет хорошенько отвлечься. Я унесся мыслями столь далеко, что вдруг почудилось, будто я оказался на кухне своего «второго дома» и вытираю посуду. Рядом высокая женщина с соломенными волосами мыла тарелки в раковине. Что-то в ее облике было неуловимо знакомое, словно я уже видел ее. Возможно, на студенческой вечеринке… но так и не набрался храбрости подойти и представиться. Или сумел познакомиться… не помню. Я понимал, что она злится, хотя бы потому, что буквально сует мне в руки посуду, этак молчаливо-агрессивно, как всякая разгневанная женщина. И вид у нее был измотанный, будто вся ее былая красота вдруг стала ненужным бременем. Никакой косметики. Самая простая, «практичная», короткая стрижка. Возможно, она винила в этом меня. Позже я припомнил уничтожающие реплики. Наверное, так и было, и всему причиной оказался наш брак. Не знаю, почему она так и сыпала оскорблениями.

Фицхью с сожалением улыбнулся.

— Но в тот раз она повернулась и произнесла очень отчетливо: «У тебя нет ни малейшего честолюбия, никаких стремлений». Я так растерялся, что мгновенно выпал назад, в реальность, и вновь очутился в собственной гостиной.

Он скривил губы и провел пальцем по запотевшему стеклу.

— Один.

— Вполне естественно, — решил док Муни, — что холостяк рано или поздно затоскует и примется воображать что-нибудь в этом роде. Картины супружеской жизни, которой у него никогда не было.

Фицхью невесело рассмеялся.

— Но почему такие неприятные картины?

— Пытаетесь понять, правильный ли был выбор.

— Так вы не патологоанатом, а психиатр? — ехидно осведомился Фицхью, и док залился краской. Физик припал к животворной влаге и устремил взгляд на противоположную стену. Остальные, предположив, что история пришла к печальному концу, занялись своими делами. Мы с О\'Дохерти наполняли стаканы, остальные их осушали, так что подобное разделение труда в результате себя оправдало. Раза два я мельком взглянул на Фицхью, заметил его рассеянный взгляд… Интересно, какой невидимый остальным ландшафт ему представляется? В уголках его глаз стояли слезы. Когда он протянул мне кружку, я покосился на Сэма, и тот подал мне тайный знак, поэтому я налил Фицхью безалкогольного пива. Правда, он, по-моему, этого не заметил.

— У меня был сын, — признался он, когда я подал ему выпивку. Остальные промолчали. Док — из оскорбленной гордости, Денни — потому что я решительно качнул головой.

— Сын, вот как? — спросил Сэм. — Радость для каждого мужчины!

Фицхью наморщил нос.

— Ленни вряд ли можно назвать радостью. Капризный, угрюмый, скрытный. Редко приходил домой, даже к обеду. Лайза и в этом винила меня.

— А в чем же вас можно здесь винить?

Фицхью растерянно встрепенулся.

— Разве это нормальное поведение для подростка? Надеюсь, другим родителям не приходится терпеть ничего подобного. Припоминаю, как он постоянно бурчал себе под нос, а как-то я вроде бы даже расслышал грязные ругательства, которыми он так и сыпал. В одном из фрагментов воспоминаний передо мной вроде бы возникает полисмен, стоящий на пороге. Он держит Ленни за руку и читает мне мораль. Порой, поверите, больше всего на свете я жалел, что мы с Лайзой вообще встретились. Уж лучше бы я женился на другой женщине, от которой родились бы совершенно иные, более послушные дети, и все обернулось бы куда лучше…

— В таком случае, — заметил я, — вам повезло, что какой-то пузырек в пене стер прошлое.

Фицхью был здоровым мужиком, не слишком мускулистым, но и не худосочным, однако безутешно воззрился на меня, положил голову на руки и зарыдал, как малый ребенок. Мы с О\'Дохерти переглянулись, а Уилсон Картрайт прошептал:

— Я знаю, где он живет. Отвезу его домой.

Фицхью поднял голову.

— Иногда у меня перед глазами встают и мирные сцены. Мы с Лайзой сидим за столом, обсуждая полное надежд будущее. Хохочущий мальчишка показывает мне лошадку, слепленную из глины. Мы с Лайзой держимся за руки. Мимолетные мгновения простых удовольствий. Радость ушла, просочилась, как песок сквозь пальцы, но когда-то… когда-то она была, эта радость.

Тоскливая, но банальная история. Кто из нас сам не бывал в такой ситуации? Ну, если и не сам, то наблюдал терзания друга или знакомой семьи. Всякое вино может со временем превратиться в уксус, но разве можно забыть, каким оно было сладким?

Сэм кивнул, старательно вытирая кружку.

— Хотите рассказать до конца?

Фицхью охнул, как от удара. Его глаза воровато обежали нашу маленькую компанию и нашли меня.

— Это был не случайный пузырек, — объявил он, покачивая головой.

Я отчего-то испугался.

— Тогда что?

— Не знаю, какие исследования проводило мое второе, сонное «я». Я вспоминаю достаточно соблазнительных отрывков, чтобы понять: все происходящее шло совершенно по иному пути, чем предполагалось. Но я до сих пор воскрешаю в памяти один особенно яркий сон. Я построил источник излучения хрононов.

Док Муни фыркнул, но Сэм только кивнул, будто именно этого и ожидал. Мора Лафферти подняла брови и спросила:

— Что это такое?

— Мне самому не до конца ясно, — с горечью выпалил физик. — Полагаю, это устройство для возбуждения временных квантов. В прошлом, разумеется. Где нет ничего, кроме бесформенности, в которую должна выплеснуться фронтальная волна. Вероятно, у меня возникла мысль о возможности посылать предупреждения по поводу различных катастроф и стихийных бедствий. Словом, не знаю. Источник излучения был всего только опытным образцом, способным посылать один хронон в определенное место… Достаточно, чтобы вызвать рябь на поверхности пруда, но слишком мало, чтобы передать послание.

Он осушил кружку и почти уронил ее на стойку.

— Назовите это «кием», если будет угодно. Что-то такое, что может послать бильярдный шар в уже упорядочившиеся хрононы прошлого и породить произвольные рикошеты причин и следствий.

Вчера у меня не было лекций, поэтому я остался дома, чтобы покрасить столовую. И думал о переменчивом времени, а потом случайно поднял руку — вот так.

Он поднес правую ладонь к лицу.

— Должно быть, имелась некоторая конгруэнтность между моей позой и течением мыслей, потому что в тот же момент я очутился в лаборатории перед какой-то большой установкой. Мои пальцы сжимали переключатель, и помню, мы с Лайзой поссорились из-за Ленни… и я подумал, что если направить хронон в то место, где мы впервые встретились… Я мог бы создать рябь, возмущение вероятностей, и этого никогда бы не случилось. Никогда и ничего. Сердечной боли, злобы. Скандалов, невыносимой атмосферы, выходок Ленни…

Он замолчал.