Если это случится, ее ждут тяжелые времена. Реплика, брошенная Беном насчет легковерия публики, лишь подчеркнула то, что Триш и так знала. Мысль о потрясении и страданиях, которые испытают ее друзья и родные, если услышат хотя бы малую толику этих обвинений, была нестерпимой.

Уилл смеется, но без тени юмора.

Триш подумала и о своей матери и потянулась к телефону. Она предпочла бы сначала хоть немного взять себя в руки, но была не в силах ждать. Телефон звонил в коттедже в Биконсфилде, пока не включился автоответчик.

— Здравствуйте, это Мэг Макгуайр. Спасибо за звонок. Извините, что я не ответила на звонок лично, но если вы оставите сообщение, я перезвоню вам, как только смогу.

– Понимаю, может, это даже неправда, а просто островные сплетни. Но когда Мойра уехала, Чарли как бы… замерз. – Он вздыхает. – Как будто того веселого, беззаботного парня, который часами гонял нас по Лонг-Страйду, когда мы были детьми, или учил плавать в Лох-Ду, никогда не существовало.

— Мам? Это я, Триш. Ты можешь мне перезвонить? Мне нужно с тобой поговорить. Я буду дома, когда ты перезвонишь. Пока.

Она положила трубку и снова взглянула на разоренный стол. На глаза навернулись слезы, она тряхнула головой и пошла наверх, чтобы смыть хоть часть грязи, которая, как ей казалось, толстым слоем облепляла ее.

Мы замолкаем, когда приходит официантка и забирает наши тарелки.

Простояв пятнадцать минут под колющим горячими иглами душем, она почувствовала себя чуточку лучше. Триш протерла глаза, удивляясь, почему их щиплет сильнее обычного, и взяла полотенце. И вот в этот-то момент, стоя одной ногой в душевой кабинке, а другой на полу, она обнаружила огромное упущение в допросе, учиненном ей сержантом Лейси. Та ни разу не упомянула, что ее интересует, где и с кем в субботу днем была Триш. Во время первого, утреннего, разговора констебль Хэррик требовал отчета о ее передвижениях, но Триш тогда слишком разозлилась, чтобы удовлетворить его любопытство. А Кэт Лейси забыла об этом спросить. Ошибка была из ряда вон выходящая, и допустить ее она могла только потому, подумала Триш, что ей все же неприятно было играть роль, которую ей поручили.

Увидев свое отражение в зеркале и впервые за этот день улыбнувшись, Триш сообразила, почему так щиплет глаза. Она совершенно забыла о подводке и туши, которые нанесла утром, а потом на протяжении всего дня старательно втирала в глаза. Еще больше похожая на пьяную панду, она оторвала клок ваты от толстого рулона, намочила его в жидкости для снятия макияжа, не содержащей масла, и принялась удалять потеки. Когда это было сделано, лицо стало бледным и каким-то незащищенным, хранящим, как показалось Триш, следы выдвинутых полицией обвинений.

– Ладно, Мэгги, – говорит Уилл, когда она уходит. – Все это чертовски уныло. Расскажи мне что-нибудь о себе. Ты постоянно задаешь мне вопросы.

– Думаю, сегодня мы уже достаточно поговорили обо мне, – возражаю я, и мое лицо начинает пылать.

Искушаемая желанием предоставить полицейским самим разбираться со своими версиями и выставить себя круглыми идиотами, она понимала, что не сможет поступить так безответственно. Ведь Шарлотту все еще не нашли.

Уилл смотрит на меня слишком долго. Как будто он уже знает обо мне все, о чем я не расскажу ему даже под страхом смерти. Когда молчание между нами затягивается, я с трудом подавляю желание скрестить руки на груди.

Натянув на себя ту же самую одежду плюс лифчик, носки и туфли, Триш взяла куртку и поехала в Кенсингтон, в полицейский участок на Черч-стрит. Она не хотела рисковать, оставляя по телефону сообщение, которое могли передать не туда, куда надо.

— Да, мисс? — с полным пренебрежением к политкорректности спросил полицейский за стойкой.

– Я просто не настолько интересна, Уилл.

— Я бы хотела видеть сержанта Лейси.

– А по-моему – очень даже настолько, Мэгги Маккей.

— Могу я узнать, в связи с чем?

— С делом Шарлотты Уэблок.

– Андерсон. – Я чувствую, как к лицу приливает кровь. – Я родилась в Крое, но мы переехали в Англию в…

— Если у вас есть информация, мисс, вы можете оставить ее мне, а я прослежу, чтобы сержант ее получила.

— Констебль, — сказала Триш, посмотрев на его униформу, — будьте так любезны, позвоните немедленно сержанту Лейси и скажите ей, что здесь Триш Макгуайр, которая желала бы с ней поговорить. Если ее нет или она занята, тогда, пожалуйста, скажите об этом старшему инспектору… — На мгновение она забыла имя мужчины, который так деликатно обращался с Антонией в понедельник утром, но тут же вспомнила: — Старшему инспектору Блейку.

– Ты шотландка? – Когда я киваю, он смеется и качает головой. – Ты шотландка, а я англичанин. Полагаю, ты сразу раскусила, что стоит за этим «традиция шотландцев – танцевать первый танец с местным жителем»?

— Я узнаю, мисс. Может, вы все же присядете? — Он махнул в сторону обтянутой пластиком скамьи, на которой сидела толстая женщина с какими-то тряпками и сумками и ругалась себе под нос.

Триш уловила едкий запах застарелой грязи и мочи, который шел от одежды старухи, и в порыве жалости почти забыла о Шарлотте. Сколькому еще предстоит научиться, сказала она себе. Нужно дозировать свое сострадание, ты не можешь помочь всем, кто нуждается в помощи. Ты доведешь себя до нищеты, измучишь и все равно не сможешь сделать всего. Единственный способ жить мало-мальски нормально — это помогать людям, которых ты знаешь, своим друзьям, родственникам и своим клиентам и остановиться на этом. Иначе ты ничего не сможешь дать себе — и тем самым никому другому.

Я улыбаюсь.

— Мисс Макгуайр?

Она отвернулась от грязной, бормочущей, перепуганной женщины на скамье и увидела обоих — сержанта Лейси и старшего инспектора Блейка. На их лицах застыло одинаково суровое выражение, под которым, однако, читалось волнение.

– Мама вышла замуж за моего отчима, Джеймса, когда мне было десять, и мы переехали в Эссекс, а затем в Хизер-Грин. После школы я поступила в Университетский колледж Лондона на факультет английской литературы и устроилась стажером, а затем и автором в женский журнал, о котором ты никогда не слышал.

— Пожалуйста, пройдите сюда, — серьезно проговорил Блейк, открывая дверь в одну из комнат для допросов.

– Ты все еще живешь в Хизер-Грин?

Как только Лейси закрыла дверь и Блейк начал возиться с встроенным магнитофоном, Триш сказала:

— Послушайте, я пришла не для того, чтобы в чем-либо признаваться, как вы, наверное, решили. Магнитофон вам не понадобится.

– Нет. У меня есть – была – квартира в Блэкхите. По безумно завышенной цене. – И в основном за нее платил Рави, который настаивал, что если ему придется жить к югу от реки, то либо там, либо нигде…

Они оба остановились, взглянули на нее, потом друг на друга.

— Я пришла сказать, сержант Лейси, что вы так и не спросили, где я была днем в прошедшую субботу, и это осенило меня, только когда вы ушли. А я была с двумя друзьями, — спокойно сообщила Триш. — Мы обедали на виду у пятидесяти человек в кафе «Оксо Тауэр», потом пошли на выставку в Хэйуорд, а затем в кино: сеанс в пять тридцать в «Нэшнл филм тиэтр». Вы, разумеется, захотите поговорить с моими спутниками, — добавила она, прежде чем продиктовать их имена, адреса и телефоны.

– Там ты жила с человеком, который подарил тебе кольцо? – Уилл слегка касается большим пальцем выцветшей белой полоски кожи на моем пальце, и я инстинктивно снова сжимаю руки в кулаки.

— Почему же вы не сказали об этом раньше? — спросила Кэт Лейси, явно слишком рассерженная, чтобы обдумывать свои слова.

— Потому что констебль, которого вы привели с собой сегодня утром, вел себя настолько по-хамски, не имея на то никаких причин, что я потеряла самообладание. Это неправильно, но так случилось. А потом, днем, я была так потрясена — и встревожена — вашими обвинениями, что забыла о такой простой вещи, как необходимость предъявить алиби. А вы о нем так и не спросили.

– Его зовут Рави. – Мой голос срывается. – Мы познакомились в университете. Дружили много лет. Мне казалось, что между нами возникло нечто большее. В прошлом году он попросил меня выйти за него замуж. – Я откашливаюсь. – И я не смогла придумать причину, чтобы отказать ему.

— Не очень-то правдоподобная история, мисс Макгуайр, — возразил Блейк. — От кого-то я, может, ее и принял бы, но вы — адвокат. Вы слишком опытны, чтобы допустить подобную ошибку.

— Вы недооцениваете воздействие полицейского обыска и неудачного допроса, — сухо ответила Триш.

– Мэгги, – произносит Уилл, и, когда я смотрю на него, меня удивляет теплота в его взгляде. – Ты не должна мне ничего объяснять.

— Понятно. Или возможно, вы провели прошедший час, устраивая себе алиби с двумя подходящими друзьями?

— Я понимаю, что вам придется это проверить. Но хотя я не платила по счету в «Оксо Тауэр», я покупала билеты в кино и оплатила их своей кредитной картой. Вы сможете легко проверить этот платеж.

– У нас были ужасные отношения, – говорю я. Потом смеюсь, и почему-то это звучит нормально – чисто и ясно. – Я имею в виду, что они были действительно ужасными. – Осушаю бокал. – Даже по моим меркам.

— Это вряд ли доказывает, что вы видели фильм. Вы могли с легкостью уйти из кинотеатра, заплатив за билеты.

— Справедливо. Но думаю, вы обнаружите, что два человека, с которыми я туда ходила, надежные свидетели, — надежные с точки зрения правоохранительных органов. Они оба тоже адвокаты, и ни один из них не будет лгать, чтобы обеспечить мне алиби. Кроме того, их хорошо знают в «Оксо Тауэр». Поговорите с тамошним персоналом. Думаю, вы найдете кого-нибудь, кто видел нас троих вместе.

— В какое время вы вышли из кинотеатра?

Я не буду рассказывать Уиллу, как долго репетировала разговоры с Рави. Репетировала их перед зеркалом, чтобы он не смог заметить какую-то слабость или недостаток, о котором я не подозревала. Я ставила смайлики в телефонных сообщениях, зная, что он заметит, если я не сделаю этого. Я старалась не говорить слишком громко или слишком тихо, слишком жизнерадостно или слишком сдержанно. Я делала все, чтобы избежать его нетерпеливой заботы, его непринужденной снисходительности, его бесконечного разочарования. И уж точно не скажу Уиллу, что иногда я все еще веду эти воображаемые и глубоко нездравые разговоры. Потому что – хотя я ненавидела быть с Рави, ненавидела то, какой маленькой и слабой он заставлял меня чувствовать себя, – не могла избавиться от ощущения, что, возможно, он прав. Может, мне действительно нужен кто-то, кто будет меня сдерживать. Может, он действительно был единственным, кто уберег меня от того, чтобы меня сорвало с места и унесло прочь.

— Я точно не помню. Где-то около восьми.

— А потом?

Я думаю о докторе Абебе. «Может быть, вам стоит немного побыть одной, Мэгги… Проверьте это на практике».

— Я поехала домой. Но это вам уже не нужно. Ведь Ники за несколько часов до этого сообщила об исчезновении Шарлотты.

— Исчезновение — это только начало истории, — сухо сказала Кэт Лейси. — Вы должны это знать.

– Эй. – Уилл протягивает руку через стол и берет обе мои холодные ладони в свои, осторожно разжимая мои пальцы. – Я не должен был спрашивать.

— Вы считаете, что я могла нанять кого-то, кто похитил бы для меня Шарлотту. Да? — Уловив в глазах Блейка нечто похожее на подтверждение, Триш пожала плечами. — Тогда я сдаюсь. Бедная Шарлотта!

— Что вы имеете в виду?

– Прости.

— Когда судьба человека зависит от людей, готовых тратить столько времени на нелепые фантазии… если бы это не было так трагично, это было бы почти смешно.

Кровь бросилась в лицо Блейку.

– Всё в порядке.

— Нам нужно будет проверить эту информацию, — с непроницаемым выражением лица произнес он. — Я бы хотел, чтобы вы подождали здесь, пока мы это делаем.

Он продолжает смотреть на меня все так же пристально, и тепло от его взгляда распространяется по моей коже.

— Не сомневаюсь, что хотели бы, — вежливо улыбнувшись, сказал Триш. — Но я ждать не собираюсь. Я еду домой… если только вы меня не арестуете. Вы знаете, где меня найти. Исчезать я не планирую.

– Послушай, я давно хотел сказать… – Он качает головой. – Знаешь, ты можешь приходить на ферму. В любое время. Я имею в виду, я буду рад тебе всегда. Ну, если у тебя закончится сахар или еще что-нибудь, или просто, не знаю, чтобы увидеть меня… В любое время. По любой причине. – Он сжимает мои ладони, внезапно ставшие липкими, и я не могу сдержать дрожь, которая пробегает по моему телу, и мурашки, которые появляются на моих предплечьях.

— Мне бы хотелось, чтобы вы подождали.

– Хорошо. – Я не говорю больше ничего. Не могу. Потому что, когда я убираю руки, мне уже не хватает не только его тепла. Мне не хватает его. И я не знаю, что с этим делать.

– Мы когда-нибудь поговорим об этом, Мэгги? – спрашивает Уилл, указывая сначала на себя, а потом на меня, на мои руки, покрытые мурашками. – Или просто будем все ближе и ближе подходить к тому, что собираемся сделать, никогда не говоря об этом вслух?

— Не сомневаюсь, что хотелось бы, — повторила она. — Но удержать меня здесь можно только одним способом.

– Извини, – говорю я, вставая. – Мне нужно в туалет.

Блейку ничего не оставалось, как отпустить Триш. Она сознавала, что если он и его коллеги окажутся мстительными, они могут попытаться привлечь ее за хранение порнографии. Защититься против этого обвинения будет нетрудно, даже практически без помощи «Миллен букс», но на это уйдет время, и могут возникнуть неприятные последствия.

В туалете останавливаюсь у раковины и омываю запястья прохладной водой. Я смотрю на себя в зеркало. Я похожа на ту Мэгги, которую помню лишь смутно. У той Мэгги спутанные волосы, румяные щеки и ясные глаза. Всю свою жизнь я хотела быть кем-то – кем угодно – кроме себя, и вдруг мне это надоело. И я устала отказывать себе во всем, чего хочу, потому что мне стыдно, или страшно, или я думаю, что не заслуживаю этого. Я помню мамин смех, когда мы бежали по пляжу под дождем и раскатами грома, и натянутый нейлон нашего воздушного змея трещал на ветру. Я помню, что из всех вещей, которые мама ненавидела, она больше всего ненавидела трусость.

Триш снова поинтересовалась, какой недоброжелатель поведал полиции о ее крестниках и неудачных романах. Но Блейк тоже не пожелал ничего сообщить.

Когда я возвращаюсь к столу, Уилл смотрит на меня с обеспокоенным выражением лица.

Отказавшись от попыток заставить его заговорить, она покинула полицейский участок и отправилась на поиски телефона-автомата. Следовало воспользоваться тем, что она в Кенсингтоне, и повидать Антонию. Но у Антонии работал автоответчик, и Триш оставила очередное теплое сообщение, предлагая, как обычно, помощь и поддержку.

– Прости меня, Мэгги. Я не должен был этого говорить. Забудь, что я…

Вернувшись в Саутуорк, она обнаружила, что дверь в квартиру заперта только на один замок, и радостно улыбнулась. Вторые ключи были лишь у одного человека. Эти самовольные визиты и непрошеная доставка калорийных продуктов, чтобы забить холодильник, и огромного количества витаминов иногда раздражали Триш, но сегодня она едва не запрыгала от радости.

Толкнув дверь, она позвала:

– Дождь не прекращается, – говорю я, не садясь на свое место.

— Мам? Ты здесь?

— Триш, дорогая, как ты? — крикнула ее мать из дальнего конца огромной комнаты. Она двинулась к Триш, раскрыв объятия. И, чувствуя себя вновь двенадцатилетней девочкой, Триш шагнула навстречу и позволила себя обнять.

– Мэгги…

— Спасибо, — сказала она мгновение спустя, когда мать отпустила ее. — Мне тебя так не хватало.

— У тебя сейчас жуткое время, да? Мне подумалось, что небольшая компания тебе не помешает.

Я вспоминаю, как забилось мое сердце лишь оттого, что он коснулся моей руки тыльной стороной ладони в пространстве между нашими креслами, где никто не мог видеть.

— Глядя на тебя, я бы сказала, что у тебя тоже нелегкий период, — заметила Триш, вглядевшись в лицо матери. — Полиция и к тебе приходила, да? О, мама, мне так жаль. О чем они спрашивали?

Мать покачала головой, и ее подстриженные в кружок блестящие седые волосы взлетели свободной волной.

– Портье только что сказал мне, что погода на западе сильно ухудшилась. Лучше перестраховаться, как ты и говорил.

— Ни о чем таком, про что я не могла бы рассказать с абсолютной искренностью. Не смотри так, Триш! Нечего тебе волноваться еще и из-за того, что наговорила мне полиция.

Триш заглянула в ясные голубые глаза матери и с восторгом увидела в них ничем не поколебленное доверие.

Уилл ненадолго прикрывает глаза.

— Если они сказали тебе хотя бы десятую часть того, что сегодня пришлось выслушать мне, тогда я действительно тронута, что ты приехала сюда и так меня обняла.

На глазах у нее выступили слезы, одна слезинка скатилась по щеке, и Мэг смахнула ее.

– Верно. – Он встает, снимает плащ со спинки стула.

— Ах, Триш! Неужели ты подумала, что я поверю, будто ты могла намеренно причинить вред кому-то из своих крестников, или… или совершить какое-либо насилие над ребенком, или что ты имеешь какое-то отношение к тому, что произошло с Шарлоттой? Я помню про все случаи, о которых расспрашивали меня полицейские, и знаю, что все они были чистой случайностью, какие бывают у всех, кто присматривает за детьми.

— Спасибо! Ты даже не представляешь, как мне приятно это слышать.

Я беру свой плащ и смотрю на Уилла, пока он наконец не оглядывается на меня.

— Боже мой, да у меня была подруга, у которой младенец скатился со стола, на котором она его пеленала, и получил трещину черепа. Это гораздо опаснее, чем все царапины и ожоги, полученные детьми, за которыми смотрела ты, но никто не обвинил ее в том, что она сделала это нарочно.

— Видимо, это было давно, — печально сказала Триш и шмыгнула носом. — Сегодня ребенка с такой серьезной травмой сразу бы внесли в список риска.

– Поэтому я забронировала для нас номер, – продолжаю я.

— Пойди-ка найди носовой платок, — велела Мэг, словно Триш и правда снова было двенадцать лет, — а я поставлю чайник.

По винтовой лестнице Триш поднялась наверх умыться. Подкрасив ресницы, она вернулась вниз, чувствуя, что отчасти овладела собой.

* * *

Мэг подала ей дымящуюся кружку. Триш уловила запах и воскликнула:

— «Мармайт»! Я словно вернулась в детство.

– Боже, Мэгги, ты дрожишь, – замечает Уилл.

— Пей. Попозже я приготовлю ужин. Сегодня ты явно не ела, несмотря на все запасы твоей еды. Нет, ты все же безнадежна, Триш! Не удивительно, что ты довела себя до такого состояния.

— Иногда я забываю, — сказала она, прежде чем послушно выпить восхитительный напиток. Именно его она всегда пила в детстве, когда болела или чувствовала себя несчастной. — А потом, когда я пытаюсь поесть, я вспоминаю о Шарлотте и о том, что, возможно, с ней делают, и не могу проглотить ни кусочка. Но вот это просто здорово! Мне нужно было вспомнить о «Мармайте» раньше. Спасибо, мам.

– И ты тоже.

— Да мне самой приятно, — ответила Мэг, приготовившая себе чай. — А теперь рассказывай. Полиция выяснила хоть что-нибудь про исчезновение Шарлотты?

Триш пожала плечами:

Он смеется – возможно, от нервов.

— Нет, иначе они не набросились бы на меня сегодня.

– Наверное, да.

— По-видимому, она мертва, да? — Мэг несколько раз моргнула, отгоняя невыплаканные слезы. — Столько дней прошло.

Мы стоим лицом друг к другу посреди крошечного гостиничного номера, оформленного в разных оттенках коричневого, и крепко держимся за руки. Я вижу крошечные красные прожилки в белках его глаз, большие черные зрачки. Уилл наклоняется еще ближе, касается своими губами моих, отстраняется.

— Скорей всего, да. Если только ее где-нибудь не прячут… как в том ужасном случае в Бельгии. Прости, мам!

Мэг на мгновение прикрыла глаза рукой. Потом решительно улыбнулась и отпила чаю.

– Ты уверена?

— Просто она так похожа на тебя, Триш. Я видела ее, по-моему, всего один раз, но на фотографиях, которые Антония прислала на Рождество, она в точности ты в этом возрасте. И тогда я… я каждый раз раскисаю, думая о тебе и о том, что ей, возможно, пришлось… Прости, Триш. Слезами горю не поможешь. — Она высморкалась. — Тебе известно, что предпринимает полиция?

— Все, что может… даже я это вижу. Первым делом связались со всеми соседями и близкими подругами Шарлотты на случай, если она пришла к кому-то из них. Но никто ее не видел. Полицейские обошли все дома вокруг парка и опросили их жителей. Всю неделю на всех перекрестках в парке дежурили полицейские, расспрашивая прохожих. Перекопали сад Антонии и, полагаю, обыскали и ее дом, хотя она мне об этом не говорила. Не вижу, что еще можно сделать.

И я без колебаний киваю. Потому что – хотя кажется невероятным, что я могу быть хоть в чем-то уверена, хотя есть тысяча причин, по которым эта идея просто ужасна, – я не собираюсь отступать. Я давно не доверяла себе, не была уверена ни в чем, но здесь и сейчас эта уверенность вдруг пришла ко мне.

— Да. Если они копают, то, скорей всего, тоже считают ее мертвой, да? О, Триш, ну зачем кому-то убивать ее, такую маленькую? Я знаю, они думают на какого-нибудь педофила, но разве это вероятно? Всего лишь четырехлетняя девочка… разве кто-нибудь?…

Триш пожала плечами.

— Именно это все мы предположили с самого начала… газеты тоже. В наши дни именно это предполагают первым делом, когда пропадает ребенок.

Я касаюсь его лица, и меня пробирает дрожь, когда он закрывает глаза… когда я слышу его учащенное дыхание. И я целую его без всякой нежности, неуклюже и так настоятельно, что он теряет последние остатки нерешительности и крепко прижимает меня к себе. И так же крепко целует в ответ.

— Мы слишком много знаем, верно?

Спотыкаясь, мы делаем шаг к кровати, и Уилл отпускает меня, чтобы присесть на ее край. Он стягивает с меня джемпер и футболку, прижимается лицом и губами к горячей коже моего живота, пока я сражаюсь с лифчиком. Когда он накрывает ладонями мои груди, я скидываю свои джинсы, одновременно расстегивая молнию на его штанах. Уилл выводит слова на моей коже, шепчет их, но я тянусь вперед и толкаю его обратно на матрас. Мне не нужна прелюдия. Мне не нужна нежность. Они мне не нужны. Мне нужен только он.

— Да. Но это все же лучше, чем бывало прежде, когда детям, рассказывавшим всякие ужасы, не верили; иногда даже наказывали, если те пытались кому-нибудь пожаловаться на то, что с ними делают. Хотя на самом деле я считаю, что сегодня мы порой делаем скоропалительные выводы. Я имею в виду, что убитые дети — не обязательно жертвы педофилов. Иногда они просто попадают под руку выведенной из себя матери, которая может ударить или встряхнуть ребенка гораздо сильнее, чем хотела.

Я сажусь на него верхом, и он выдыхает что-то неприличное, подается навстречу мне, хватает меня за бедра. Его лицо раскраснелось, я вижу, как бьется пульс на его шее. Я дергаю и тяну за одежду, пока не обнажаю его в достаточной степени, вырываю презерватив из его рук, раскатываю нетерпеливыми пальцами. А потом снова опускаюсь на Уилла с такой силой, что мне становится больно. Он стонет, притягивает меня ближе, чтобы поцеловать, и мы двигаемся навстречу друг другу без усилий; слишком быстро, слишком резко. Такое ощущение, что я занимаюсь сексом впервые в жизни, и я почти в панике от желания прикоснуться к Уиллу, трахнуть его, быть к нему так близко, как только могу. Он кричит, толкается в меня в последний раз, и, когда я достигаю оргазма, я почти рыдаю от облегчения, от освобождения. От абсолютной правильности случившегося.

— А что — трясти ребенка тоже опасно? — спросила Мэг. — Я знаю, что у совсем крошечных младенцев от этого иногда случается сотрясение мозга, но я думала, что Шарлотта уже слишком большая.

Я прижимаюсь к нему, прерывисто дыша, сердце все еще неистово колотится. А он смотрит на меня, дыша так же тяжело. На его губах застыла ошеломленная улыбка.

— Возможно, я точно не знаю. Нет, ты, должно быть, права. Но ведь остаются еще побои. А кто-нибудь мог бить Шарлотту. — Триш жалобно улыбнулась. — Все сходятся во мнении, что бедняжка унаследовала фамильный характер.

— Ты верно сказала: бедняжка!

– Боже, Мэгги…

Они замолчали, вспоминая прошлое, вспоминая, скольких усилий стоила Триш борьба с собственной вспыльчивостью.

— Ты кого-то подозреваешь? — спросила через какое-то время Мэг.

Глава 14

— Вначале самым подозрительным мне казался Роберт Хит, — сказала Триш, отгоняя воспоминание о себе шестилетней, раздражавшейся на свою неизменно терпеливую мать. — И Антония говорила мне, что полицейские ежедневно его допрашивают, но теперь подозрения уже, наверное, сняты.

Я должна чувствовать себя виноватой. За то, что настолько явно нарушила самое простое из правил доктора Абебе: никаких новых отношений и никакого секса. Но я чувствую себя виноватой только за то, что не чувствую себя виноватой. Хотя, когда мы возвращаемся через пролив на Килмери, я начинаю ощущать беспокойство. И оно лишь усугубляется, когда Уилл останавливает машину на травяной обочине дороги, ведущей в Блармор.

— Видимо, да, иначе они не терзали бы тебя.

— Да, пожалуй. Но мне он все равно кажется самым подходящим. Он, правда, похож на крысу, мам. Даже тебе он вряд ли понравится.

– Не хочешь пообедать?

Мэг нахмурилась, и в форме ее распрямившихся бровей Триш вдруг с радостью увидела что-то свое. Она с удовлетворением отметила, что наследственность у нее не только отцовская.

— Триш, — с необычной серьезностью проговорила Мэг, — я знаю, ты никогда его не любила, но тебе никогда не приходило в голову, что ты можешь быть несправедлива?

– Что? – Я представляю, как мы вместе заходим в «Ам Блар Мор». – Нет.

— К Роберту Хиту? Нет! Он опошляет, почти из принципа, все, что дорого другим людям. А уж как он доволен собой. И…

— И давай взглянем правде в глаза, моя дорогая, тебе не нравится, когда матери-одиночки впускают в свою жизнь мужчин.

– Мэгги, послушай. – Уилл выключает двигатель, смотрит, как я нервно сплетаю и расплетаю пальцы, лежащие на коленях. Дождь стучит по лобовому стеклу. – Я ничего не скажу. И я хочу, чтобы ты знала, что я ничего не жду. Если хочешь, я отвезу тебя обратно в Ардхрейк прямо сейчас. Но я бы предпочел пойти в паб и пообедать. – Он улыбается, тепло и осторожно. – Они все равно будут говорить о нас.

Триш внимательно посмотрела на мать. В ее милом мягком лице с такими знакомыми морщинками сейчас читалась какая-то странная неумолимость. Волна стыда, накрывшая Триш, смыла ее прежние представления о долге матери перед маленьким ребенком и ту чуть высокомерную, хотя и нежную, снисходительность, с которой она, женщина, добившаяся немалых успехов в своей профессии, смотрела на мать, чей житейский опыт ограничивался исключительно сферой быта.

— Ты из-за меня больше не вышла замуж? — спросила она после долгой паузы.

Я смотрю на мутное от дождя лобовое стекло.

Оглядываясь назад, Триш всегда ощущала, что все ее детство прошло под знаком ухода отца и ее подозрениями, что его подтолкнул к этому тяжелый характер дочери. Когда она выросла и узнала, что большинство детей в разведенных семьях считают себя ответственными за неудачи и жестокость своих родителей, она попыталась осмыслить прошлое в более рациональном ключе. И начала понимать, что всегда следует принимать во внимание и чужую точку зрения.

— Не совсем, — сказала Мэг, глядя на нее с чрезмерной любовью. — Скорее всего, я не захотела бы снова рисковать, но ты могла бы облегчить мне возможность иметь друзей… друзей-мужчин.

– Я не всегда могу сообразить, что для меня хорошо, а что нет.

— Прости, — сильно нахмурившись, сказала Триш. — Послушай, мама, я действительно очень раскаиваюсь. Правда, я делала это не нарочно. В смысле, в то время я ничего не понимала.

Уилл протягивает руку к моим дрожащим пальцам, поглаживает тыльную сторону моей кисти раз, другой, третий. А я лишь наблюдаю за ним. И не отстраняюсь.

— Я это знаю. Спасибо, — сказала Мэг, даже не задумываясь, что в извинениях необходимости не было. Несмотря на всю свою самокритичность и критический взгляд на собственную роль в жизни матери, Триш была немного задета.

– Я постараюсь быть хорошим для тебя. – Я невольно улыбаюсь. Он смеется. – Или я слишком пошлый?

— Ну а теперь, дорогая, может, примешь душ и переоденешься? Смоешь все воспоминания о гадкой полиции, а я тем временем приготовлю куриные грудки, которые нашла у тебя в холодильнике, пока они не испортились. Еще я заметила там виноград, лук-шалот и сметану, так что у нас будет к ним замечательный соус.

— И вино есть. Хорошее сухое белое немецкое вино в глубине холодильника. Можем выпить.

Наконец я убираю руку – якобы для того, чтобы проверить телефон. Как обычно, сигнала нет, но по дороге из Сторноуэя пришло сообщение.

— Отлично. Я открою его, пока ты будешь в душе. Давай, Триш. Ну-ка, живо!

«Гордон Кэмерон просил переслать вам его номер».

Триш ощутила, как вместе с улыбкой все ее мышцы расслабились. Лицо матери, столь непохожее на ее собственное, гораздо более круглое, выражающее гораздо больше доброты и терпимости, сияло неизменной непоколебимой любовью.

— Спасибо, мама. Ты даже не представляешь, скольким я тебе обязана, но поверь, что это так!

Это номер мобильного телефона. Я сохраняю его в своих контактах.

– Ладно, – говорю Уиллу.

Глава девятнадцатая

— Мисс Ники! Мисс Ники!

– Ты согласна?

Хриплый, густой крик Марии донесся до Ники с площадки, где начиналась лестница, ведущая в ее комнату в мансарде. Девушка лежала на постели одетая и смотрела в потолок, думая о Шарлотте, и изо всех сил старалась больше не плакать. Слезы не помогали. От них она чувствовала себя больной и не могла нормально дышать. А это выводило Антонию из себя в тех случаях, когда им все-таки приходилось встречаться.

— Мисс Ники! Мисс Ники! Идти!

Я киваю.

Какой в этом смысл? — подумала Ники. Мы с Марией ничего не сможем друг другу рассказать. Я даже не могу передать распоряжения Антонии или заставить Марию прочитать записки, которые та ей оставляет; Мария их и не читает, а попадает все равно мне. Это несправедливо.

– Я пообедаю с тобой.

— Как интересно! — сказала Антония во время их собеседования. — Не знала, что в наши дни человек может закончить школу, не выучив хотя бы одного иностранного языка. Что ж, тебе будет чем заняться в выходные: можешь учить испанский, и это будет полезно нам обеим. И для твоего резюме неплохо.

— Даже и не подумаю!

Тогда Ники этого не сказала, но произнесла это вслух в своей комнате, пока снизу доносились вопли Марии. Если бы Лотти не была так мила во время их первой встречи, Ники ни за что не согласилась бы на эту работу. Она сразу же поняла, что Антония будет вести себя заносчиво. Так и оказалось. Но Ники даже не представляла, что она может быть такой невыносимой, какой она стала после исчезновения Лотти.

Потому что понимаю – я намерена продолжать. Несмотря на все, что узнала вчера, – о датах, о клоуне, о маме, которая, возможно, выдумала всю эту историю, – я собираюсь продолжать расследование того, что случилось с Робертом. Я не готова уехать. Сдаться. Может быть, я до сих пор не могу заставить себя поверить в то, что это неправда… что это действительно всего лишь совпадение: тот факт, что Роберта прежде звали Эндрю и что я живу в том же доме, где жил он. А может быть, я просто не хочу возвращаться в Лондон, к своей прежней жизни, к себе. И, может быть – скорее всего, – ни одну из этих причин нельзя назвать правильной. Но я все равно остаюсь. Снова смотрю на Уилла. Я буду осторожна. Я могу быть осторожной. У меня были годы практики.

— Мисс Ники! Идти!

Она услышала тяжелые шаги на последних ступенях лестницы, ведущей к ней в мансарду, и поднялась. Она категорически не желала, чтобы Мария увидела ее лежащей на кровати. Все тело у Ники болело, и она мечтала только об одном: забраться под одеяло и ни о чем не думать и никого не видеть.

* * *

Вид ее комнаты был ей ненавистен. Она была довольно унылой, а Антония объявила, что не потерпит никаких постеров или картинок на белых стенах. Но Ники привезла с собой свои книги, расставила фотографии Шарлотты в рамках и обычно приносила вазу с цветами, так что в целом было вполне уютно. Но теперь, когда по всем признакам в ее отсутствие в комнате бывали посторонние, рылись в ее вещах, перекладывали их с места на место, комната стала Ники отвратительна. Но идти ей было некуда. И в любом случае она не могла уйти, пока не найдут Лотти. Не могла.

Когда мы входим в барный зал, я в смятении осознаю́, что паб полон. И весьма заинтригован нашим прибытием. За двумя столами сгрудились не знакомые мне люди, которые встречают Уилла громогласным «Привет!». За двумя другими столами расселись шумные и грязные археологи. Юэн и Кора сидят за маленьким столиком в одной из темных ниш, и, когда Уилл машет им рукой, они машут в ответ.

Внезапно Ники поняла, что шаги принадлежат не Марии. И поднимался не один человек. Спотыкаясь, она подошла к белому туалетному столику из ДСП и посмотрела на себя в зеркало. Глаза покраснели и опухли, нос снова покраснел. Кое-как пригладив расческой волосы, она собрала их в узел как раз вовремя, чтобы повернуться к двери, когда раздался стук.

– Привет. – Донни хлопает Уилла по плечу, а затем забирает с барной стойки поднос, полный напитков. – Вы, ребята, пришли пообедать? На этой неделе у нас гостят дети. Почему бы вам не присоединиться к нам?

— Войдите.

— Николетта Бэгшот? — сказала незнакомая женщина, которую Ники никогда раньше не видела. — Я сержант Кэтлин Лейси.

Он кивает в сторону соседнего столика, за которым сидят Джиллиан и Брюс, а рядом с ними – маленькая девочка с тугими черными кудряшками и мальчик помладше, лет пяти, болтающий ногами на низком табурете.

Ники смотрела на нее. Она разительно отличалась от тех полицейских, которых Ники видела, когда приходила в участок, и выглядела гораздо представительнее констебля Дерринг, которая в воскресенье утром заставила ее спуститься на кухню, чтобы ответить на вопросы.

— Это констебль Сэм Хэррик. У нас ордер на ваш арест по подозрению в убийстве Шарлотты Уэблок. Вы можете ничего не говорить. Но это может повредить вашей защите, если вы не ответите на вопрос о чем-то, на что потом будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть обращено против вас. Вы поняли?

Уилл поворачивается ко мне, извиняясь взглядом.

— Нет, — ответила Ники, держась за живот, словно ее ударили. Ей показалось, что ее сейчас стошнит. Когда же она все-таки сумела открыть рот, то проговорила: — Нет, я не понимаю. Вы нашли ее? Я хочу сказать, ее… ее тело?

– Ты не против?

— Нет.

— Тогда почему вы говорите о подозрении в… нет, я не могу это произнести. Что вы нашли?

– Конечно, – отвечаю. – Я закажу напитки.

— Я хочу, чтобы вы сейчас поехали с нами в полицию. Возьмите с собой, что нужно: белье, туалетные принадлежности, но никаких ремней и острых предметов. Понятно? Вы можете ничего не брать, но, возможно, вам будет удобнее, если вы что-то возьмете. «Тампакс», например, если вам нужен… что-то подобное.

— Нет.

– Я пойду принесу стулья, – говорит Уилл, вид у него при этом по-прежнему такой извиняющийся, что я заставляю себя улыбнуться.

— Тогда идемте, Николетта. Не надо устраивать глупых сцен. Вам придется пойти с нами, и вы можете облегчить всю эту процедуру как для себя, так и для нас. Вы сможете задать все интересующие вас вопросы в участке. Раньше вы когда-нибудь подвергались аресту?

— Нет. — Она осознала, что ее голос звучит безжизненно, а не гневно, как следовало бы.

Когда он уходит, а я делаю заказ у незнакомого бармена, я понимаю, что Донни все еще стоит рядом со мной и держит поднос с напитками.

— Что ж, тогда пойдемте. Это далеко не так страшно, как вы думаете.

Откуда ты знаешь? — мысленно спросила Ники. Но ее прошлый богатый опыт научил ее скрывать свои надежды и страхи, и она не произнесла этих слов вслух. Под коленкам и под мышками ползли, как влажные червячки, капли холодного пота. Горло горело, словно она проглотила целую морковку, завернутую в наждачную бумагу, а в голове раздавался какой-то воющий звук.

– Итак, – говорит он, и я не вижу на его лице прежней озорной улыбки. – Ты уже решила, как долго будешь здесь торчать?

— Идемте же, Николетта. — Сержант говорила быстро, но голос у нее был добрый, чего нельзя было сказать о выражении лица мужчины. Оно было наглым и безжалостным, словно констебль хотел кого-нибудь ударить, подумала Ники, особенно ее. — Пожалуйста, собирайте свои вещи побыстрее.

Ники повернулась к ящику, где хранила белье, прежде чем до нее дошло, что подчинилась приказу. Ей хотелось протестовать, но она почти всегда все же подчинялась приказам — так безопаснее. Даже когда они ошибочны.

С раковины в углу она взяла зубную щетку и полотенце и запихала их в красную нейлоновую косметичку. Она замешкалась, собираясь задать вопрос, и сержант снова поторопила ее. Теперь она казалась менее любезной, даже чем-то напоминала Антонию.

Донни недовольно хмурится, и я понятия не имею, потому ли это, что мы с Уиллом провели ночь в Сторноуэе, или потому, что его родители рассказали ему о разговоре в коттедже Айлы в понедельник. Я не вижу причин, по которым что-то из этого могло бы его рассердить, но начинаю подозревать: есть много вещей, которые я не знаю или не понимаю, много вещей, которые люди не говорят, возможно, даже скрывают. Я не знаю, может, я просто хватаюсь за соломинку, но сама возможность – само подозрение – выводит меня из себя настолько, что я начинаю огрызаться в ответ.

— Мне нужно оставить записку.

– А почему ты спрашиваешь?

— Очень хорошо, только мне придется ее прочитать, — сказала сержант.

— Ладно. — Ники сунула свои немногочисленные вещи в маленький рюкзак и села к столу у окна.

Он пожимает плечами, быстро меняя выражение лица на более дружелюбное, и перегибается через стойку, чтобы поставить на поднос наши напитки.

— Пожалуйста, побыстрее.

Дорогой Роберт,

– Просто поддерживаю разговор.

Полиция арестовала меня за убийство Лотти. Я не убивала. Ты знаешь, что нет. Меня увозят в полицейский участок. Скажи, пожалуйста, Антонии.

Ники.

Я смотрю через его плечо на стену с фотографиями и вижу, что Мико и Феми сидят одни за ближайшим к ней столиком.

Она сложила листок простой бумаги вдвое и надписала: «Роберту Хиту», прежде чем передать его сержанту Лейси. Та развернула листок, и по ходу чтения на ее лице проступил интерес, затем она бодро произнесла:

— Тогда мы просто оставим это внизу, хорошо? Пойдемте, берите сумку.

– Пойду поздороваюсь с ними, – извещаю я и так же неискренне улыбаюсь ему в ответ, после чего отхожу от стойки.

Молчаливый, но высокомерный констебль шел впереди, сержант Лейси блокировала путь назад, и Ники, преодолев четыре пролета, спустилась на первый этаж. Удивительно, что ей это удалось, что ноги по-прежнему работали нормально, несмотря на какие-то непонятные ощущения.

Мария ждала внизу, опираясь на пылесос. Ее злобные глазки светились возбуждением.

Прохожу вдоль красной стены, изображая непринужденное любопытство. Быстро оглядываюсь через плечо на зал, затем достаю из сумки фотографию и вешаю ее на место, загораживая своим телом. Когда я оборачиваюсь и иду к столику Мико, она приветствует меня вежливой улыбкой.

— Уходить, мисс Ники?

— Да. Пожалуйста, передай это мистеру Хиту, — сказала Ники, подавая записку.

– Как дела, Мэгги?

— Идемте, — сказала сержант, слегка подтолкнув Ники в спину. Ники споткнулась, и на мгновение ей показалось, что она сейчас упадет, но она все-таки устояла на ногах.

– Всё в порядке, спасибо. Как продвигаются раскопки?

Как только парадная дверь открылась, раздались возгласы и вспышки фотокамер. Ники закрыла глаза рукой, не обращая внимания на вопросы, и услышала, как сержант вежливо попросила «пропустить их». Две минуты спустя Ники помогли сесть на заднее сиденье темно-синего автомобиля без опознавательных знаков. Сержант села рядом, констебль — за руль.

Ники обернулась на дом и увидела, как журналисты сгрудились около открытой двери, расспрашивая Марию. Скорее всего, они не знают испанского. Во всяком случае, она надеялась, что не знают. Мария ненавидит ее и наговорит невесть что.

– Мы находим очень интересные артефакты, – отвечает она, слегка пожимая плечами. – Пока не нашли ни одной могилы-спутника, как я надеялась, но главный курган по-прежнему приносит тонны керамики бронзового века. Вчера мы нашли золотой торк, что-то вроде браслета высокого статуса, который может относиться даже к неолиту, так что…

Ники тихо сидела в машине, задыхаясь от ненависти к Марии, Антонии и полиции. Она не могла думать ни о чем, кроме вопросов, которые, вероятно, будут задавать. А нужно было бы думать о Шарлотте и о том, почему полиция настолько убеждена в ее смерти, что начала арестовывать людей, но Ники не могла. Она думала только о том, что ждет ее. Она попыталась думать о Джордже Смайли и о том, как поступил бы он.

Хорошо, если допрашивать ее будет сержант. С женщинами легче говорить, чем с мужчинами. Не с Антонией, конечно. С другими.

Феми фыркает.

Автомобиль свернул в проезд между полицейским участком и рядом магазинов и остановился у двери с решеткой. Сержант Лейси вышла и потянула за собой Ники. И снова предводительствуемые констеблем, они подошли к зарешеченной двери, подождали, пока он набрал код на двери и поднялась тяжелая решетка, потом вошли в участок.

В нос Ники ударил специфический запах, и она закашлялась. В нем не было ничего неприятного — дезинфицирующее средство и мастика для пола, — но он напугал ее. Она вспомнила о мужчинах, которые копали в саду Антонии, и о кошмарах, которые преследовали ее с тех самых пор, как ее толкнули лицом вниз на влажную землю и держали так, пока она не начала задыхаться.

– Я скажу тебе, что на самом деле интересно. – Он смотрит не на меня, а на Мико. – С тех пор как мы начали расчищать место первого раскопа, а также юго-западный хребет, стали происходить странные вещи…

Ей велели остановиться у стола, за которым стоял мужчина в униформе. Ники постаралась подавить кашель, чтобы лучше слышать.

— Это Николетта Бэгшот, — обратилась к нему сержант Лейси тем же энергичным и приветливым тоном, каким разговаривала с Ники. — Ее арестовали по подозрению в убийстве Шарлотты Уэблок.

– Феми… – произносит Мико, и я различаю предупреждение в ее голосе, хотя Феми этого не слышит.

— Понятно. Так, Николетта, пожалуйста, выньте все из карманов и дайте мне свой рюкзак.

Ники выкладывала свои немногочисленные пожитки на стол перед сержантом, принимающим арестованных, удивленная будничностью его тона, а он составлял их опись. Потом вернул все, кроме денег и запасной пары колготок, которые принесла с собой Ники. Кроме того, он попросил ее снять и отдать ему ремень. И спросил, не колготки ли надеты у нее под джинсами. Она ответила, что носки, но он не поверил, и ей пришлось в доказательство задирать штанины. Надо было побрить ноги. Ужас, какие они волосатые! Полицейский ничего не сказал; он, казалось, только не понимал, зачем она захватила с собой чистые колготки. Ники попыталась объяснить, что плохо соображала, когда сержант Лейси велела ей собрать вещи, и схватила то, что лежало в ящике сверху. Что попалось под руку.

– Иногда по утрам, – продолжает он, не останавливаясь и подаваясь ближе, – когда приходит первая смена, все выглядит так, будто кто-то шарил на раскопе ночью. Грязные следы или сдвинутые брезенты. Два дня назад земля выглядела так, словно ее потревожили вокруг самой недавно раскопанной части основного кургана. – Смотрит на меня. – Так вот, о чем я подумал…

Потом она сообразила: они опасаются, что она повесится. Они считают, что она убила Лотти, и теперь думают, что она может покончить с собой. Ники уставилась в пол, не желая, чтобы они увидели ужас в ее глазах.

Мико пихает его локтем так сильно, что он вздрагивает.

Сложив колготки и ремень и убрав их в пластиковые пакет с биркой, на которой стояло имя Ники, сержант сказал, что у нее есть право сообщить о своем аресте одному человеку, и спросил, кого следует известить.

Тогда, впервые с того момента, как сержант Лейси вошла в ее комнату, Ники почувствовала, что в глазах снова защипало и они наполнились слезами. Она несколько раз сморгнула, изо всех сил стараясь не расплакаться перед всеми этими людьми, которые считают ее способной на убийство, на убийство не просто какого-то человека, а единственного живого существа, которое ей было позволено любить. Слезы все-таки полились, и Ники зашмыгала носом, вытирая горевшие глаза. Но чем больше она старалась успокоиться, тем сильнее плакала, и в конце концов рыдания стали просто душить ее. Она не могла ни остановить их, ни заставить себя замолчать, без конца повторяя:

– Мы же вроде договорились, что твои мысли не следует обсуждать?

— Я этого не делала! Не делала! Не делала! Не делала!

Я с запозданием понимаю, что Джаз сидит за переполненным столом археологов позади нас. Он замечает мой взгляд и неловко кивает.

Дежурный сержант принес бумажные носовые платки и пластиковую чашку с водой, и это немного помогло. Постепенно Ники удалось взять себя в руки, она прекратила всхлипывать и сделала глоток воды. Но теперь ей нечем было дышать, и пришлось отдать чашку сержанту, чтобы высморкаться. После этого она взяла чашку и допила отдающую мылом воду. И тут увидела, что констебль Хэррик наблюдает за ней глумливым взглядом злобных глазок, и решила, что плакать больше нельзя.

— Извините, — пробормотала она сержанту.

Феми пожимает плечами.

— Ничего, детка. Такое бывает. Так кому нам позвонить?

– Я просто объясняю – потому что, знаете ли, дома Лонг-Страйда находятся слишком далеко, чтобы из них можно было увидеть, что происходит на раскопках ночью, верно? – Он поворачивается ко мне. – Но ты говорила, что живешь на Ардхрейке, верно? Я просто подумал, может, ты проследишь, не появится ли кто…

Ники покачала головой, по-прежнему не в силах никого вспомнить. Роберта она беспокоить не могла, у него и так проблемы на работе, да и вообще, она оставила ему записку. Больше она никого не знала. Другие девушки из парка помочь не смогут. Они такие же, как она: не имеют никакого веса. Подошла бы директор ее колледжа, она всегда была доброй и дала ей отличные рекомендации, но Ники не решалась ее побеспокоить. В любом случае прошло уже более двух лет со дня их последней встречи. Она, вероятно, забыла, кто такая Ники.

– О боже, не обращай на него внимания, – говорит Мико. Она снова хлопает его по руке и закатывает глаза.

— А твои родители, детка?

– Я тебе говорю… – Феми громко сморкается и качает головой. – Это какая-то странная хрень, подруга.

— У меня их нет, — ответила девушка, снова вынужденная воспользоваться грязной салфеткой. Ники подумала о Рени Брукс: та хорошо обращалась с ней, пока Ники жила у них в Бакстоне, больше других напоминая настоящую мать, но это было еще раньше. И потом, Рени никогда даже не пыталась связаться с Ники после того, как социальные работники отдали ее в другую семью, так что, наверное, она все же далека от настоящей матери. Не было никого, кто мог бы, по мнению Ники, помочь ей. К Антонии обращаться нельзя ни в коем случае, да она и не приедет, раз Ники обвинили в убийстве Шарлотты. Зачем это ей?

Видя на лице сержанта жалость, смешанную с растущим нетерпением, Ники постаралась собраться с мыслями. Есть еще женщина в агентстве по найму нянь, но она, конечно, не откликнется. Только, скорей всего, рассердится, да и вообще, меньше всего на свете Ники хотелось, чтобы во время возможного допроса рядом с ней находилась эта женщина. При мысли о том, какие ей могут задать вопросы, в голове у Ники прояснилось, и она вспомнила единственного человека, имеющего хоть какой-то вес и обращавшегося с ней дружелюбно после исчезновения Шарлотты.

– Ну, я, наверное, живу не настолько близко, чтобы что-то увидеть. – Я думаю о непроглядной тьме, которая опускается на остров каждую ночь, как занавес. А потом о том, как кто-то на цыпочках бегает вокруг «черного дома», стуча в окна. – Но, конечно, если я увижу, то дам вам знать.