— Несмотря на то, что она так вас третирует?

Ники кивнула:

— Если Лотти вернется, я буду ей нужна, я и Роберт. Только мы о ней беспокоимся, играем с ней, ну и все такое. Мы будем ей нужны. Мы не можем ее бросить.

— А если ее не найдут? — резко спросила Триш.

Ники только покачала головой, и по ее щекам покатились слезы. Она шмыгнула носом.

— Ее должны найти, — проговорила она через какое-то время. — Должны.

— Ники, — внезапно сказала Триш, — расскажите мне о журналах, которые нашли у вас под полом?

— А что о них говорить? Они омерзительны.

— Почему они там лежали?

— Не знаю. Честно, Триш, не знаю. Полиция мне не поверила, но вы должны. Если бы вы их видели, то поняли бы, что я их и в руки никогда не взяла бы. Они были… на них было страшно даже взглянуть.

Триш никак не отреагировала.

— Вы должны мне верить. Кто-то их мне подложил. Я знаю, что в мою комнату заходили каждый раз, когда я уходила из дома. И я знаю, что поднимали половицы, потому что один край был весь расщеплен, а до этого он был гладкий, но я решила, что просто делали обыск. Мне и в голову не могло прийти, что туда что-то подложили.

— Кто?

— Не знаю, — упорствовала она. — Не имеет смысла спрашивать, потому что я не знаю.

— Мог это сделать Роберт?

— Нет. — Такая краткость убедила Триш в ее искренности. Говори она с большим жаром, это определенно свидетельствовало бы о том, что у нее есть сомнения. Но что питало эту ее уверенность — знание или доверие?

— В этом доме никто, кроме Антонии, подложить не мог.

— Ники, вы не должны бросаться такими обвинениями просто потому, что она была с вами груба. Да и зачем такому человеку, как Антония, пачкаться о такую грязь?

— Потому что она меня не любит.

— Ой, не смешите меня, Ники. Послушайте, я сейчас ухожу, да и приходила-то я поговорить с Антонией. Могу я попросить вас передать ей, что я приходила и хочу, чтобы она позвонила мне, если ей что-нибудь понадобится?

— Да, — сказала она, и лицо ее сделалось непроницаемым. — Мисс Макгуайр, Триш, как вы думаете, есть ли надежда для Лотти?

Может ли в голосе человека, который знает ответ на вопрос, звучать такое отчаяние?

— Не знаю, Ники. Я бы хотела надеяться, что есть.

Ники кивнула и отвернулась.

— Подождите минутку, — внезапно позвала Триш. Ники обернулась. — Шарлотта рассказывала вам о своих страшных снах?

Страдание на лице Ники сменилось нежной, даже веселой улыбкой.

— Да. Бедняжечка! Я так ее жалела! Вы любите возиться в саду?

— Нет. Не люблю.

— Ну а она любила. Ей нравилось копать ямки, сажать семена, срывать цветы, но, разумеется, Антония не позволила бы ей делать это здесь. Ее драгоценный сад был слишком важен, чтобы в нем играл неаккуратный ребенок. Но одной из подружек Лотти родители выделили в саду участок, и когда мы ходили к ним на чай, Лотти всегда там копалась.

— Должно быть, ей это нравилось, — заметила Триш, видя, с каким почти ничем не омраченным удовольствием пустилась в воспоминания Ники.

— Да, пока однажды она не наткнулась на червяков. В тот день она была такая счастливая, копала вместе с Мэтти, но потом мы услышали отчаянные крики. Она наткнулась на комок таких огромных червей, каких я никогда в жизни не видела. Они были большие, жирные, розовато-голубые, переплелись друг с другом и шевелились вокруг зубцов садовых вил. Лотти перепугалась. И с тех пор ей снились кошмары про червей. Каждый вечер я устраивала проверку всех мест, где, по ее мнению, они могли спрятаться, и доказывала, что их нет.

— Мне тоже однажды пришлось, — сказала Триш.

— Да. Она мне говорила. Вы ей понравились, Триш. Еще что-нибудь? А то я пойду. Понимаете, Роберт голодный.

— Нет. Больше ничего, Ники. Спасибо. Я рада, что за ней смотрели именно вы.

Триш вышла из дома, пытаясь осмыслить свои чувства. Рассказ Ники был абсолютно правдоподобным, более того, гораздо более правдоподобным, чем любая другая интерпретация «шевелящихся червяков». Но если Ники и Роберт относились к Шарлотте так хорошо, как следовало из безыскусного повествования девушки, тогда не было никакого объяснения случившемуся с ребенком.

Снова направляясь на юг, Триш рассеянно отметила, что деревья, растущие вдоль тротуаров и возвышающиеся за домами, выглядят неожиданно пышными и зелеными в свете уличных фонарей, но она ни о чем не могла думать, кроме Шарлотты. Триш чувствовала: она могла что-то слышать или о чем-то догадаться, что дало бы ей ключ к разгадке. Но она потерпела неудачу. Тот факт, что полиция тоже буксовала, имея гораздо большие по сравнению с ней возможности, не утешал. Ответ был где-то рядом. Должен был быть.

Доехав до набережной Виктории и остановившись у светофора в ожидании зеленого сигнала, Триш стала размышлять о единственном человеке, которого она еще могла подозревать. Бен был столь же убедителен, как Ники, но он был старше и умнее и, возможно, умел лучше скрывать свои чувства. Если Антония встречается с ним, значит, у нее тоже родились какие-то подозрения. Никакая другая причина, по которой ее кузина могла искать с Беном встречи, в голову не приходила. Если Роберт прав и они сейчас вместе, то Белла, вероятно, дома одна. Хороший момент попытаться ее разговорить.

Хотя уже шел одиннадцатый час, Триш изменила маршрут и вместо того, чтобы ехать в сторону дома, направилась по набережной на запад и пересекла реку по мосту Челси.

Подойдя к парадной двери дома в Клэпэме, Триш уловила восхитительный запах. Она одобрительно принюхалась и осознала, что проголодалась. На звонок открыла Белла в огромном, как у мясника, фартуке в белую и голубую полоску и с деревянной ложкой в руке.

— Ты не взял ключ? — спросила она, еще не видя, кто на крыльце. — О, это вы.

— Бена нет?

— Нет. Если вам нужен он, я могу передать, чтобы он позвонил вам, когда придет. — Белла не то чтобы загораживала вход, но всем своим видом давала понять: этой гостье она не рада.

— Это слишком срочно. Могу я войти и подождать? Я бы хотела поговорить с ним лично, — сказала Триш с успокаивающей улыбкой. — Если, конечно, это удобно.

Белла пожала плечами:

— Я готовлю. Вы не против?

— Нет, конечно нет. — Следуя по темному коридорчику за Беллой и изумительным запахом, Триш вошла в кухню, которая была такой же пестрой и где царил все тот же хаос. На плите, в широкой сковородке томилась огромная гора нарезанного лука, на двух задних конфорках на медленном огне кипели накрытые крышками кастрюли. На заваленном рабочем столе, среди корзинок с лимонами, горшков с проросшим базиликом и кориандром и стопок книг, остывали на решетке четыре свежеиспеченных буханки хлеба. На стене над холодильником висели четыре детских рисунка.

— Какие замечательные, — сказал Триш, пока Белла энергично помешивала содержимое кастрюль. — Это ученики Бена?

Белла взглянула на Триш и проследила направление ее пальца.

— Нет. Это рисунки крестника Бена, Алекса, и его брата. Они были здесь в выходные. Вы знаете их, Уоллингфорды?

— Нет, кажется, не знаю. Должно быть, они появились уже после меня.

— Великие маленькие художники, правда? — Лицо Беллы светилось искренним энтузиазмом, что дало Триш необходимую зацепку.

— Да. Вы, наверное, любите детей, если они доставляют вам столько радости.

— Вряд ли я с ними работала бы, если б не любила, — сказала Белла, глядя на нее с легкой насмешкой.

Поскольку она, видимо, намеренно добивалась какой-то реакции, Триш лишь улыбнулась и заметила, что, судя по карамельному запаху, лук подгорает. Белла поспешно стала перемешивать жарящуюся груду. Снова повернувшись к Триш, она произнесла уже более любезным тоном:

— Знаете, Бен много мне о вас рассказывал.

— Должно быть, вам это было скучно, — сказала Триш с такой убежденностью, что Белла улыбнулась.

— Было трудновато, когда мы начали жить вместе, — признала она с неожиданной для Триш прямотой. — Он все время говорил: «Триш тебе понравится, позволь мне ее пригласить», «Тебя заинтересует работа Триш, почему бы тебе ей не позвонить? Она могла бы присылать тебе клиентов». И в конце он всегда добавлял: «Триш чудесная, она обязательно тебе понравится».

— Боже мой, Белла, простите, — сказала Триш. — Ничего подобного я и представить себе не могла. Не удивительно, что у вас был такой вид, словно вы меня сейчас убьете, когда я пришла в первый раз. Как мог Бен быть таким бестактным? Обычно он прекрасно улавливает чужие чувства.

— Вероятно, вы были слишком важны для него. Он не мог понять, почему я не хочу видеть вас в своем доме.

— Ну а я могу. Но давайте теперь заключим мир. Что бы ни было между мной и Беном — а почти ничего и не было, клянусь, — это закончилось много лет назад. С тех пор я давно ушла вперед, он тоже. Давайте будем хотя бы друзьями.

Белла не ответила, только взяла маленькую зеленую бутылку и спросила:

— Налить вам имбирной настойки?

— Вообще-то, — сказала Триш, надеясь, что она не уничтожает свой шанс помириться с Беллой, — я не очень люблю имбирь. Можно просто воды. Я умираю от жажды.

— Конечно. С газом или без?

— С газом, пожалуйста. Спасибо.

Белла положила лед в высокие стаканы и наполнила их жидкостью, спросив через плечо:

— Вы едите копченые устрицы? У меня есть баночка.

— Ой, — только и сказала Триш, жалея, что не может солгать, но зная, что проглотить копченую устрицу для нее будет даже тяжелее, чем съесть сырую куриную печенку, которая была ее худшим кулинарным кошмаром.

— Не любите? Понятно. Не так-то много у нас общих пристрастий. Кроме Бена. — Тут Белла засмеялась, и Триш подумала, что все будет хорошо.

— Не много, — согласилась она.

— Вот. — Белла пододвинула к ней один из стаканов.

— Спасибо. Хлеб пахнет чудесно. Я просто потрясена, что вы еще и хлеб печете, хотя так заняты на работе.

Белла посмотрела на нее, новая, дружеская улыбка исчезла.

— Я готовлю, когда переживаю. Для меня это единственное лечение. Но приходится выставлять Дейзи в сад. Она с ума сходит, когда чувствует еду, а я не могу с ней справиться. Она только недавно прекратила лаять.

— Из-за чего же вы сейчас переживаете? — спросила Триш, оставив без внимания незавидное положение Дейзи.

— Из-за Шарлотты, разумеется. А вы нет?

— Да. — Триш почувствовала, как ломит лоб. — Но я-то ее знаю. А вы нет.

— В такой ситуации я бы волновалась за любого ребенка. Но самое худшее, что это ранит Бена. Он так хорошо себя чувствовал, пока она не пропала.

Триш нахмурилась.

— Он в основном преодолел ту травму, что нанесла ему Антония, и вами он переболел, Триш, и вот теперь это, и вы вернулись в его жизнь, ставя под вопрос обретенную им веру в себя, а теперь эта девочка…

Триш ощутила холод сжатого в ладонях стакана. Она посмотрела на пузырьки, весело поднимающиеся на поверхность и лопающиеся от соприкосновения с воздухом, и не знала, что сказать. В конце концов она подняла голову:

— Вы знали, что он наблюдал за Шарлоттой в парке?

— Сначала нет. — Лицо Беллы исказилось, словно от приступа боли. — Но после ваших звонков я заставила его мне рассказать. Я… мне было немного больно, что он скрывал это, но я могу его понять. Если у нас с ним не может быть своих детей, то для него важно, что Шарлотта могла быть его дочерью. Я могу это понять.

Морщинка на переносице углубилась, когда Триш пришлось признать великодушие Беллы.

— А он сказал вам, что встречается с Антонией?

— О, конечно! Он обо всем мне рассказывает… в конце концов. Как-то вечером она позвонила ему и сказала, что боится того, что ее новый возлюбленный мог сделать с Шарлоттой. Она была в истерике. Бен посоветовал ей сообщить в полицию, а потом, когда она заплакала в трубку, предложил встретиться.

— Но почему, после всего, что она ему сделала? Неужели вам не?… Белла, вы никогда не задавались вопросом, не мог ли Бен в припадке некоего… ну, своего рода безумия похитить Шарлотту?

— Нет. Ох, ладно, конечно, задавалась. Но я знаю, что он этого не делал. А если бы и сделал, то уже рассказал бы мне. В конце концов он всегда мне все рассказывает. Он поехал к Антонии, потому что не может we помочь, когда кто-то в беде. Вы же знаете, какой он великодушный человек.

— Да. По крайней мере, я так думала.

— И единственным, что хоть как-то поддерживало в прошлом его самоуважение, была как раз его способность помогать людям?

— И это тоже. Тогда я этого не осознавала, но с тех пор поняла. Он хочет вылечить мир.

— Это потому, что ему никогда не разрешали почувствовать, что он сам заслуживает того, чтобы о нем заботились, — сказала Белла с печалью, так что Триш устыдилась своей прежней, ребяческой неприязни. — Мне нужно было предвидеть, что к этому идет, сообразить, что если Антония когда-нибудь его о чем-нибудь попросит, он все бросит и постарается дать ей это. Вы не пьете. Вода плохая?

— Нет. Прекрасная вода, — сказала Триш и торопливо выпила полстакана, стукаясь носом о плавающие кубики льда. — Белла, вы очень многое понимаете, у вас есть предположение, что движет Антонией?

Последовало краткое молчание, пока Белла перекладывала жареный лук на блюдо, чтобы он остывал. Потом уточнила:

— В каком смысле?

— Не поймите меня неправильно, но у Бена не самый сильный характер, — осторожно начала Триш, по-прежнему стараясь разделить Беллину веру в него. — И Роберт Хит явно слабый человек и — ну, скажем, — неискренний. Что в характере Антонии заставляет ее любить слабых мужчин?

— Я бы сказала, страх быть контролируемой, нет?

— Может быть, — сказала Триш, вспоминая прошлое. — Она действительно не выносит ничего, в чем видит угрозу своей власти.

— Совершенно верно. — Белла отвернулась к плите. — Все, что я слышала, позволяет предположить, что она на грани психического заболевания. Поэтому, не находись она в Штатах, я бы волновалась о том, что она могла сделать с Шарлоттой.

— О, Белла, не смешите меня! Вы ее не знаете. Поверьте мне на слово, она психически здорова. И Шарлотта никогда не представляла собой никакой угрозы ее власти.

— Нет? Вы в этом уверены, Триш? От полиции, а теперь и от Антонии Бен наслушался про девочку, и ясно, что бесхарактерной ее не назовешь. Если девочка заупрямилась и стала перечить Антонии в тот момент, когда та решила, что ее контроль над другими людьми начинает ослабевать, она могла…

— Но ее здесь не было, — быстро сказала Триш, тут же припомнив все, что рассказывала ей Ники про обращение Антонии с Шарлоттой.

— Да. По счастью. Вы ее сестра, Триш, вы должны знать про ее детство. Что у нее были за родители?

— Я знаю очень мало. Видите ли, наши семьи никогда особо не общались. Дело в том, что наши бабушки были сестрами и моя вышла замуж за ирландца. Родители ее выбора не одобрили, и они больше никогда друг друга не видели. Мы с Антонией ни разу не встречались до окончания университета. И она почти ничего не рассказывала про своих родителей. Понимаете, они оба умерли. Ее мать умерла, когда Антонии было лет семнадцать, а отец, кажется, года два спустя.

— Жаль.

— Белла, вы сказали, что полицейские разговаривали с Беном о Шарлотте, рассказывали ему о ней.

— Да. А что?

— Значит, они виделись с ним несколько раз?

— Вот именно. Они не оставляют нас в покое. Они дважды были у него в школе, приходили в мою консультацию. Приезжали сюда. Разговаривали с соседями.

— Они расспрашивали Бена обо мне?

Белла с удивлением оторвалась от готовки:

— Не знаю, Триш. А с чего бы?

— Кто-то рассказал им очень много о моем прошлом, это не имеет отношения к Шарлотте, но полиция истолковала это как повод подозревать меня в… — Триш умолкла. — В причинении ей вреда. Мне интересно, не от Бена ли пошла часть информации.

Белла немного подумала, а потом встряхнула своими светлыми кудрями.

— Сомневаюсь. Насколько я могу судить по его рассказам, о вас они сведения не собирали, а учитывая его отношение к вам, я не думаю, чтобы он сообщил им что-нибудь вам во вред. Хотите поесть, пока ждете его?

Белла приготовила сандвичи с тонко нарезанной ветчиной, салатом и майонезом, и они поели прямо на кухне за рабочим столом. После чего, поскольку говорить было больше не о чем, а Бен так и не появился, Триш поехала домой, а Белла отправилась за Дейзи.

Вернувшись в свою квартиру, Триш набрала номер Антонии, полная решимости сделать еще одну попытку, несмотря на поздний час.

— Да? — раздался ее встревоженный голос.

— Привет, это я, Триш, — быстро проговорила она. — Ты получила мое сообщение?

— Я получила их все. Поскольку нам практически не о чем говорить, я решила не тратить время на ответные звонки.

— Антония, прошу тебя, — взмолилась Триш, страдая от враждебности кузины. — Пожалуйста, если наши отношения хоть когда-нибудь что-то для тебя значили, скажи мне, что не ты рассказала полиции всю эту чушь, будто я причиняла травмы детям, за которыми присматривала.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Какие дети? Триш, чем ты занималась?

— Я ничем не занималась. В том-то и дело. Но кто-то сказал полиции, что занималась.

— И ты решила, что это я? Триш, как ты могла? — Негодование ее казалось почти искренним. — Я ни слова им не сказала, кроме первого дня, когда объяснила, что ты бываешь в этом доме и что ты моя троюродная сестра.

— Разве они не спрашивали обо мне и Шарлотте? Про тот вечер, когда я отвела ее в постель?

— Ах, это, — с удивлением проговорила Антония. — Да, конечно. И я рассказала им все, что знала, совсем немногое. Что ты вызвалась отвести ее назад в спальню и оставалась с ней двадцать минут.

— Они спросили, что я делала?

— Конечно, спросили. И разумеется, я сказала им, что ты не делала ничего из того, что они предполагают. Триш, как ты можешь? В разгар всего этого? По-моему, мне и так достаточно.

— Антония, прости! Я не хотела тебя обидеть. Я просто хотела убедиться, что ты не думаешь, будто я могла… причинить Шарлотте вред.

— Может, заткнешься? — заорала она. — Я слышать этого не могу! Вы без конца пристаете ко мне, все вы, убеждая, что не причинили ей вреда. Все мы знаем, что кто-то это сделал. Я не могу доверять никому из вас. Это невыносимо! Я больше не хочу разговаривать!

— Антония! Антония! — Триш услышала ровный гудок, означавший, что на том конце положили трубку. Гнев ее отступил, но боль осталась. Мысль о том, что Антония, которая так давно ее знает, могла посчитать ее способной причинить вред Шарлотте — ребенку вообще, — была нестерпима. И в то же время картина горя Антонии, когда рядом только изменник Роберт и Ники, тоже была ужасной. Если бы Триш не была абсолютно уверена, что Антония сильно рассердится, то немедленно прыгнула бы в машину и помчалась бы в Кенсингтон.

Глава двадцать четвертая

На следующее утро Триш снова разбудил почтальон. Он, казалось, был разочарован при виде ее длинной, измятой футболки с изображением женщины на вершине горы и надписью «Женщина наверху» и вручил ей еще один тяжелый пакет от исполненного надежд издателя.

— Спасибо, — сказала Триш, моргая заспанными глазами.

Спалось ей лучше, возможно благодаря заключенному с Беллой миру, а возможно, просто потому, что организм в конце концов востребовал необходимый ему сон. В результате Триш пошатывало и очень хотелось пить.

Две большие кружки чая, а потом долгий, горячий душ — и она начала толком просыпаться. Одевшись, она сразу же вскрыла пакет Криса и обнаружила там новые, еще более страшные свидетельства жестокостей, совершенных над детьми взрослыми, которым они доверяли. Не в силах заниматься этим именно сейчас, Триш сложила материалы рядом с кипами других бумаг на своем длинном, захламленном столе и принялась анализировать собственные, так долго подавляемые страхи.

Через некоторое время она набрала Эммин номер, в глубине души надеясь попасть на автоответчик, но в этот раз трубку сняла сама Эмма.

— О, все не так плохо, — сказала она в ответ на первый вопрос Триш. — Нам предложили за эту квартиру столько, что у меня еще останутся деньги на депозит за собственное жилье. И иногда мне даже нравится быть одной.

— Ну и хорошо!

— Но потом я срываюсь. Я могу тебе чем-то помочь, Триш?

— Эмма, ты помнишь день, когда ездила к Антонии проводить тест на полиграфе?

— Конечно.

— Когда ты потом приехала сюда, ты сказала одну странную вещь: что мне бы следовало волноваться из-за Антонии, а не из-за Ники. Что ты имела в виду?

— Не помню. А я так сказала?

— Да.

Последовало краткое молчание, прежде чем Эмма осторожно произнесла:

— Пожалуй, она мне не понравилась. И я подумала, что резкая тирада, с которой она налетела на Ники, была недоброй и довольно глупой, но потом я напомнила себе, что она ничего не знает про детекторы лжи и не могла понимать, насколько контрпродуктивно ведет себя. Кажется, это все. Она показалась мне очень неприятной женщиной.

— А! Значит, ты не имела в виду, что она могла что-то сделать с Шарлоттой?

— Боже мой, Триш, нет, конечно! Она мать Шарлотты. Да и вообще, она же была за границей.

— Да. У меня уже ум за разум заходит, Эмма. Не обращай внимания.

— Мне кажется, ты уже плохо владеешь собой, Триш. Ничего удивительного. Это, должно быть, ужасно.

— Да. Спасибо, Эмма. Послушай, мне надо ехать.

— Ладно. Обращайся, если еще что-то потребуется.

— Обязательно. Пока.

Триш положила трубку, понимая, что не может это так оставить. Придется все-таки поговорить с Антонией. Она купит цветы и сделает вид, что извиняется за поздний ночной звонок. С этого она начнет, а потом просто заставит Антонию говорить. Что-нибудь придумает.

Рядом с домом хороших цветочных магазинов не было, поэтому Триш остановилась на полпути в Кенсингтон у своего любимого магазина, где подобрала ярко-красные и ярко-синие цветы, из которых составили тугой, округлый букет, связав его рафией. Осторожно положив на переднее сиденье завернутые в жесткий прозрачный целлофан цветы, Триш пробралась по раздражающе забитым улицам к дому Антонии, припарковалась у счетчика и позвонила в дверь.

Звук пылесоса внутри был настолько громким, что ей пришлось позвонить второй раз, а потом постучать, прежде чем ее услышали. В конце концов рев агрегата резко оборвался, послышалось бормотание по-испански и звук тяжелых шагов. Дверь чуть-чуть приоткрылась.

— Да? — отозвалась Мария, выглядывая в щелочку, ее темные глаза блестели. Узнав Триш, она захлопнула дверь, чтобы снять цепочку, а потом широко распахнула ее.

— Мисс Антония нет. Вы ждать?

— Да. Спасибо, Мария. Поставь это в воду, пожалуйста.

— Ладно.

— Ники здесь?

— Нет. И мистер Антония. Никого дома.

— Ладно. Я подожду в гостиной, хорошо? — спросила Триш, проходя вперед, несмотря на неразборчивые протесты Марии.

Смысл их стал ясен Триш, как только она вошла в комнату. Повсюду лежали орудия труда Марии — тряпки, метелки из перьев для смахивания пыли, полироль, куски ткани и, наконец, пылесос.

— Наверх чисто, — сурово сказала Мария.

— Хорошо, — согласилась Триш, не веря своей удаче. — Я подожду там, можно?

Мария энергично закивала и так замахала руками и дорогими цветами, словно хотела физически вытолкать Триш из гостиной. Та послушно поднялась по идеально чистой лестнице и задумалась, откуда начать.

Стол в кабинете Антонии составлял яркий контраст с ее собственным, что вызвало у Триш прилив стыда. Компьютер аккуратно прикрыт, а немногие документы разложены по лоткам из красного дерева. В такой же подставке для канцелярских принадлежностей лежали скрепки, несколько карандашей и фломастеров. Помимо чистой промокательной бумаги, на столе находилась еще только большая фотография Шарлотты в возрасте примерно двух лет. Девочка широко улыбалась в камеру влажными губами, и темные глаза светились удивительно озорным блеском.

Как мог кто-нибудь покуситься на такого ребенка? Триш прошла в комнату Шарлотты и остановилась, оглядывая все уголки, которые обыскивала на предмет страшных червяков. Не было только кукольной коляски, которую Триш обыскала с особой тщательностью. Желто-белая коробка с игрушками по-прежнему стояла слева от камина, а большущий медведь, которого подарил девочке ее крестный-банкир, величественно восседал в плетеном кресле у окна. Он был огромен, слишком велик, чтобы его мог удержать ребенок.

Облака рассеялись, позволив солнцу залить комнату ярким светом, от которого заблестел рыжеватый мех медведя, а от его стеклянных глаз заиграли блики. Они показались Триш разными.

Секунду спустя Триш стояла на коленях перед медведем, вглядываясь в его глаза и понимая, что левый очень напоминает объектив камеры.

Она с самого начала недоумевала, почему Антония, увидев синяки на руках Шарлотты и заподозрив, что виновата Ники, — заподозрив до такой степени, что приезжала днем домой, чтобы застать няню врасплох, — не установила видеокамер. Теперь не приходилось сомневаться, что она это сделала. Триш пошла в ванную комнату при детской и нашла еще одну камеру, прикрепленную к стенке водонагревателя. Третья пряталась в причудливой резной раме уродливого зеркала, висевшего на стене в спальне Ники, и в его объектив идеально попадала узкая кровать.

Что увидела на этих пленках Антония? — спросила себя Триш, отодвигая зеркало от стены, чтобы посмотреть, как прикрепляется камера.

— Здравствуй, Триш. И чем это, скажи на милость, ты занимаешься?

Триш отпустила зеркало, которое, покачиваясь, вернулось на прежнее место, и повернулась. Лицо Антонии было искажено яростью и даже, как с тревогой отметила Триш, ненавистью.

— Ты их видела, да? — сказала Триш. — Ники и Роберта, резвящихся на ее кровати в разгар рабочего дня, когда он должен был находиться на работе, а она — с Шарлоттой. Не удивительно, что ты так злилась на них обоих.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— О нет, прекрасно понимаешь! Я удивилась, когда ты сказала, что приезжала домой, чтобы накрыть Ники, когда во всех газетах пишут про подобные камеры. Я подумала, что если бы ты действительно волновалась, ты бы их установила. Но мне и в голову не приходило, что ты могла их установить и утаить это от полиции. Почему, Антония? Что там было такого, чего не должна была узнать полиция?

— Не смеши меня!

— Почему ты не позволила им узнать про Ники и Роберта? Этого я понять не могу.

Антония отвернулась:

— Я не обязана выслушивать эту чушь. Мария сказала, что ты наверху, и я решила выяснить, что ты задумала. А теперь я выяснила и хочу, чтобы ты покинула мой дом.

— Я не оставлю тебя, пока ты не скажешь мне, что именно происходит, Антония.

— Какого черта — не уйдешь? Ты сделаешь то, что тебе говорят. От тебя и так куча неприятностей. Все это время ты притворялась, что ты на моей стороне, а сама была заодно с Ники. Ты с самого начала приняла ее сторону, верно? А потом, когда я убедила полицию присмотреться к ней повнимательней, ты раздобыла ей лучшего лондонского адвоката, чтобы она перестала отвечать на вопросы. Как ты могла оказаться такой коварной?

— Антония, прости, если я заставила тебя так думать. Все это время моей единственной целью было выяснить, что все же случилось с Шарлоттой и — если получится, — найти…

Заметив в глазах Антонии нечто, напоминающее удовольствие, Триш умолкла. Ее мозг заработал как калькулятор, складывая, вычитая, умножая, и выдал ответ.

— Но ты не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что в действительности произошло, так?

— Ты ненормальная, — отрезала Антония в тот момент, когда внизу зазвонил телефон. — И больная.

— Потому что это ты все организовала, чтобы наказать Ники и Роберта за их роман, верно? Ты хотела, чтобы заподозрили их, но не желала, чтобы это явно шло от тебя: все эти искусные протесты, что ты якобы уверена в их невиновности, служили для отвода глаз, да? Хотя ты ясно дала мне понять — и, видимо, полиции тоже, — что серьезно подозреваешь эту пару. Что ты сделала с Шарлоттой? Вреда ты ей не причинила, я в этом уверена. Даже ты не могла…

— Мисс Антония, — прокричала снизу Мария. — Мисс Антония, телефон! Это полиция.

— Подожди, — сказала Антония, бросаясь в свою спальню. Но Триш не послушалась и пошла за ней, остановившись перед дверью, когда Антония сняла трубку.

— Да? — совсем другим тоном проговорила Антония. — О, как… как удивительно! Как она? Она цела? Что случилось? Как она туда попала? Что? Да, понятно. Конечно, я приду. Немедленно. Скажите ей, что я иду.

— А теперь ты организовала ее чудесное появление, да? — сказала Триш, когда Антония выбежала из комнаты.

— По-моему, ты совсем спятила, Триш, но я знаю, что ты достаточно любила Шарлотту, чтобы порадоваться ее возвращению. Я бегу в полицейский участок. Она, по-видимому, в ужасном состоянии, и они должны обследовать ее на… на предмет разных вещей. Мне надо идти.

— Могу я пойти с тобой? — настойчиво попросила Триш. — Прошу тебя, Антония. Я… Пожалуйста.

Антония с подозрением уставилась на нее, а потом засмеялась:

— Теперь, раз она жива, мне на все наплевать. Да, если хочешь, пошли. Но поторопись.

Уверенность Триш в своей правоте поколебалась, но ее решимость присоединиться к Антонии и лично убедиться, что Шарлотта действительно цела и невредима, осталась неизменной.

Они выскочили из дома и, преследуемые журналистами, которые почуяли горячий материал, примчались в полицию совсем запыхавшиеся. Представителей прессы остановили у стола дежурного, а Триш и Антонию провели прямо в комнату для работы с изнасилованными, которая оказалась самой уютной и удобной в участке. Шарлотта находилась там вместе с сержантом Лейси и констеблем Дерринг и двумя другими женщинами в штатском. Полицейских мужчин поблизости видно не было.

Лицо Шарлотты было слезах и грязных разводах, она плакала и сжимала в руках большую мягкую зеленую рыбу. Увидев Антонию, она бросила игрушку, сломя голову кинулась к матери и прижалась чумазым личиком к короткой красной юбке, всхлипывая:

— Мама, мамочка, мама, мама! Я потерялась! В парке! Я потерялась!

Антония не сумела полностью скрыть победную улыбку, которая на мгновение осветила ее лицо. Триш заметила ее за секунду до того, как она сменилась маской сочувствия, когда Антония подхватила дочь на руки и их лица оказались на одном уровне.

— Но ты же нашлась, — сказала Антония, и ее голос звучал абсолютно искренне.

Шарлотта положила голову на плечо Антонии и заплакала навзрыд. Триш душила такая злоба, что она даже не решилась заговорить. Она была убеждена, что исчезновение Шарлотты устроено Антонией.

Она поняла бы ее, если б Антония пошла на это, стремясь уберечь Шарлотту от опасности и выявить тем временем источник угрозы. Но если бы это было так, она ни за что не стала бы отрицать всего того, о чем поведала Триш камера в спальне Ники. Нет, в этой операции Антонией двигала жажда мести.

Поступок Роберта и Ники взбесил бы любого человека на месте Антонии, но то, что ей вообще пришла в голову идея использовать Шарлотту в качестве орудия мщения, было отвратительно.

Как и предполагала Белла, столкнувшись с вызовом со стороны человека, которого она считала слишком слабым, чтобы противостоять ей, Антония потеряла хладнокровие и всякое чувство меры. Разумеется, Ники и Роберт — а с ними и многие другие люди — понесли моральный ущерб, но было совершенно очевидно, что больше всех пострадала Шарлотта.

Триш не расслышала, что именно сказала одна из женщин сержанту Лейси, которая тихо ответила:

— Еще рано. Сейчас она нуждается в своей матери.

Словно подхватывая реплику, Антония спросила поверх плеча Шарлотты:

— Я могу забрать ее домой? Сейчас ей нужно побыть со мной дома.

— Миссис Уэблок, — сказала женщина, обращавшаяся к Лейси, — я врач, педиатр. Меня попросили осмотреть Шарлотту.

Руки девочки крепче обхватили шею Антонии, а ее плач превратился в рев.

— Думаю, сейчас ей лучше поехать домой. Нельзя ли сделать это через день или два, когда она начнет чувствовать себя в безопасности?

— Я посоветуюсь с суперинтендантом, — сказала Кэт Лейси. — Уверена, мы это как-нибудь утрясем.

В ушах Триш возник знакомый звон.

— Сержант Лейси, можно вас на два слова?

— Конечно, мисс Макгуайр. Идемте.

— Триш, — позвала Антония поверх головы Шарлотты. Триш остановилась. — Я нужна Шарлотте.

Глядя на ребенка, прижавшегося к своей матери, Триш осознала, что на сей раз Антония сказала правду. Она вспомнила полные отчаяния слова Ники о том, как сильно Шарлотта любит мать. Что бы ни произошло потом, сейчас Шарлотте, скорее всего, действительно необходимо побыть с Антонией.

— Мисс Макгуайр?

— Извините, сержант. Я передумала. Я… В такой момент слова излишни. Я зачем-нибудь нужна тебе, Антония?

— Совсем не нужна, Триш, — сказала она, и снова в ее глазах промелькнуло торжество. — Я позвоню тебе через пару дней, когда мы с Шарлоттой немного побудем вдвоем.

— До свидания, Шарлотта, — сказала Триш, ласково касаясь головки ребенка. Девочка чуть-чуть приподняла голову, так что показался один глаз, и почти улыбнулась.

— Можно мне будет тебя проведать? — спросила Триш, абсолютно уверенная, что Антония больше никогда не пустит ее на порог. Шарлотта дернула головой, лежавшей на недавно безукоризненно чистой шелковой блузке Антонии. Большой палец девочки скользнул в рот. Антония слегка пошатнулась, и Лейси быстро подвинула ей стул. Остальные женщины сгрудились вокруг.

Глава двадцать пятая

— Что ж, ничего не поделаешь, — три недели спустя сказал суперинтендант, бросая папку на свой стол. — Девочка рассказывает только об уроках плавания, мороженом, гамбургерах и о том, как хорошо ей было с хорошими людьми по имени Сью и Сэмми, как они пели и играли. Никаких следов физического насилия. Никаких даже намеков, кто эти Сью и Сэмми. Ничего подозрительного в отношении пары, которая нашла потерявшуюся и плачущую Шарлотту в парке и привела к нам. Шарлотта много раз повторила, что они — не Сью и Сэмми. Неизвестно, где находится дом, в котором ее держали, кроме того, что он стоял в поле. Кто нас дурачил, Джон?

Последовала пауза. Блейк, и сам раздраженный и измученный этими днями поисков Шарлотты, когда впустую было потрачено столько времени, денег и сил и пережита такая тревога, не хотел усиливать негодование суперинтенданта необдуманными обвинениями.

— Ну-ка, ну-ка, Джон, у вас должна быть какая-то идея! Вы уже несколько недель опрашиваете всех этих людей. И вы далеко не дурак.

— Я думаю… я думаю, что Антония Уэблок заплатила выкуп, — неохотно проговорил Блейк.

— И мы не подозревали, что все то время она вела переговоры? Мы поставили телефон на прослушивание с первой же минуты, еще до ее возвращения из Штатов. Как мы могли не знать, что происходит?

— Я не знаю, как они общались, — с отчаянием сказал Блейк. Он был ужасно зол на Антонию, но даже самому себе не признавался в этом. Кэт скупо рассказывала ему, каково это — быть беременной, а потом потерять ребенка, и он обладал достаточным воображением, чтобы представить себе чувства матери в ситуации, в которую попала Антония. Но ей следовало довериться им. Из-за нее он испытал адские муки. Когда-нибудь он, может, и простит ее. Но будь он проклят, если поделится своими чувствами с суперинтендантом.

— Мы не знаем, сколько у нее мобильных телефонов, сэр. И как она собирала выкуп, как передала его похитителям. Я допрашивал ее снова и снова, но она держится своей версии, что ничего никому не платила, а возвращение девочки — необъяснимое чудо. Так она все время его называет. Но другого подходящего объяснения нет. Она должна была заплатить выкуп. В конце концов, ей в ее положении гораздо легче, чем большинству людей, не вызывая подозрений, перебросить деньги со счета на счет в любой точке земного шара… и получить доступ к большим суммам. Это единственное разумное объяснение.

— А как же Макгуайр? Совсем недавно вы с уверенностью говорили о своих подозрениях на ее счет. Вы считаете, она могла участвовать в поддержании связи между Уэблок и похитителями?

— Я так не думаю. И… — Блейк помедлил, по-прежнему не желая выказывать свои чувства. Это дело перевернуло его душу, и ему понадобится много времени, чтобы прийти в себя. Слава богу, что есть на свете Кэт. Одна мысль о ней позволит ему сохранить здравый рассудок, не то что общение с этим надутым бессердечным придурком!

— Ну же, выкладывайте, Джон. Не забывайте, что мне нужно отчитаться перед вышестоящим начальством… и перед средствами массовой информации.

— Забудьте о средствах информации, сэр. Они уже достаточно порезвились, опубликовав все эти потрясающие фотографии и рассказы про возвращение Шарлотты. Поскольку скандала тут нет, они очень скоро забудут о нашей загадке. Я удивлен, что они еще до сих пор не успокоились, но с первых страниц это дело исчезло уже больше недели назад и не сегодня-завтра исчезнет совсем. Я только собирался сказать, что не думаю, будто Макгуайр стала бы за нашей спиной помогать с выплатой выкупа. Она слишком честная, слишком предана закону.

— Что-то вы по-другому запели. С чего это?

— Я собрал о ней дополнительные сведения, — медленно ответил Блейк. Его поразило уважение, с каким отзывались о Триш Макгуайр люди, которым он мог доверять. — Я поговорил с теми, кто с ней работал — с нашими в том числе, — и никто из них не разделяет мнения Антонии о ее характере, сексуальности и ее интересах.

— Вы считаете, что Антония была искренна в своих отзывах о ней?

Блейк вынужден был признать, что этот человек не так глуп, как иногда кажется, даже если он и настоящая сволочь.

— Вероятно, нет. Я подозреваю, что мы слишком много крутились в ее доме и подобрались слишком близко, так что ей пришлось подсунуть нам другой след, пока мы не обнаружили, что она ведет переговоры с похитителями. Я думаю, она решила пожертвовать Макгуайр. Допускаю, что на ее месте я поступил бы так же. Разве можем мы обвинять ее за то, что она сделала все возможное для спасения своего ребенка?

— Я могу! Может, привлечь ее за пустую трату времени полиции? — предложил суперинтендант, раздраженно и с шумом передвигая бумаги на столе.

— Вы думаете, суд примет это, сэр… учитывая, что ребенок жив? Я думаю, что все симпатии будут на стороне матери, которая имела возможность выкупить свою дочь и сделала это со всей осторожностью. И даже если иск примут, присяжные, скорее всего, ее оправдают. А вы как считаете?

— Может, и оправдают. Но мне это надоело, Джон.

— Понимаю. Но не могу не восхищаться ею — в некотором роде.

— А я могу, — снова, еще резче, возразил начальник. — Посмотрим, не удастся ли через пару месяцев привлечь ее за отмывание денег. Если она действительно переводила деньги через офшорную зону, чтобы выкупить дочь, то должны остаться следы. Я этим займусь.

Блейк колебался.

— Что еще?

— Ничего, сэр.

— Хорошо. Ах да, кстати… я перевожу Лейси. С глаз долой, Джон, и все такое. Смиритесь с этим.

Блейк спросил себя, сколько еще людей хотели бы удавить суперинтенданта. И пошел искать Кэт.

По крайней мере, думал он, раз мы больше не будем работать в одном отделении, нам не придется так осторожничать в разговорах. В разговорах, а быть может, кое в чем другом. Нет худа без добра. Вперед и с песней!

Глава двадцать шестая

— Почему ты не можешь мне все рассказать? — спросил Стивен. — Боишься, что этот человек не сможет содержать тебя так, как я все это время? Или мириться с твоими выходками? Дело в этом?

— Нет, — процедил сквозь зубы Майк.

— Значит, никакого нового поклонника? Правда? Мне трудно в это поверить.

— Ненавижу этот твой сарказм. Я же тебе сказал. Почему ты мне не веришь?

— Потому что знаю, с какой легкостью ты лжешь. И как любишь новых воздыхателей, которые не знают тебя так, как знаю я. Новых воздыхателей и новые красивые вещи. Хорошенькие новые кашемировые свитера. И не менее хорошенькие новые дорогие туфли. Давай, Майк, ты спокойно можешь рассказать мне все. Ты же знаешь, в конце концов я выясню, кто он.

— Да нет никого! Ну почему ты мне не веришь? Ты же знаешь, я тебя люблю.

— Ты никогда этого раньше не говорил. Как интересно! Ты скрывал это и скрывал, пока у меня не осталось к тебе никаких чувств. Поклонника я могу и простить, но не альтернативу.

— Что ты хочешь этим сказать? — со страхом спросил Майк, почти не слыша этих слов, не говоря уже о том, чтобы понять их смысл.

— У тебя завелось слишком много денег. Это бросается в глаза. Если это не новый богатый поклонник, — а мне кажется, я почти в это верю, — тогда ты снова занялся распространением наркотиков в этом своем мерзком спортклубе. Верно? Неужели полиция, прошмонавшая всю эту квартиру, клуб и спортивный зал, не напугала тебя настолько, чтобы ты навсегда завязал с этим идиотизмом? Неужели воспоминаний о Фелтэме недостаточно, чтобы остановить тебя?

— Прекрати. Прекрати! Я же говорил тебе, что ничего не распространяю и даже не употребляю. Полиция арестовала всех, кто употреблял. С меня подозрения сняли. Я сказал, что не буду, и не делаю этого.

— Я тебе не верю. У тебя завелось слишком много денег, — почти выкрикнул Стивен. — Я сто, тысячу раз говорил тебе, что будет, если ты вернешься к наркотикам. Послушай… иди-ка ты собирай свои вещи. Я больше не хочу иметь с тобой дела. Давай! Выметайся!

Стивен остался за идеально накрытым обеденным столом, чувствуя, как аромат еды, которую готовил Майк, сменяется резким запахом гари. Он позволил блюду сгореть, и квартира наполнилась едкой угарной вонью, а дорогая сковородка фирмы «Куизинокс», без сомнения, испортилась. Он ждал, слушая, как за стеной, в их спальне Майк возится в шкафах и ящиках.

Стивен знал, что, вполне вероятно, рискует отцовскими часами и своими запонками, а также наличными, отложенными про запас в дальнем углу верхнего левого ящика. Но ему было наплевать. Он словно оледенел. Когда-нибудь он оттает, а может, и нет. Возможно, он навсегда останется таким, как сейчас: окаменевшим от обиды и разочарования, безразличным ко всему на свете.

Он любил Майка и какое-то время думал, что ему удастся пробудить в юноше искреннюю, бескорыстную любовь. Как он мог так ошибиться? Когда же он образумится? Что ж, одно он знает точно — больше он подобного промаха не допустит!

Прошло с полчаса, как он отправил Майка собирать вещи, запах гари стал рассеиваться. Стивен по-прежнему сидел за столом, крепко сжимая пальцами стоявшую перед ним старинную веджвудскую тарелку.