— Ничего.
— Совсем ничего?
— Совсем. Я машину не вожу. Прав у меня нет. Но если бы я решился угнать машину, то подобрал бы себе что-нибудь новенькое, а не эту старую рухлядь, — Скворцов говорил громко, нервозно, все время глядя в глаза Ладе.
— Ну… А ваших товарищей не могла заинтересовать машина? Может, они решили покататься, прогулку совершить. Где-нибудь случайно стукнули машину, а потом спрятали.
— Не знаю. Я не стукал машину и не прятал ее.
— Кто из ваших товарищей умеет водить машину? — спросила Лада.
— Вы имеете в виду соседей по комнате?
— Да.
— Так и говорите. Не каждый из них мне товарищ. Точно знаю, что машину может водить Виктор Друзенко. Он работает в леспромхозе шофером. Остальных за рулем никогда не видел. И про их шоферское умение не расспрашивал.
Следующим в красный уголок леспромхоза вошел Релани. Худой, высокий. В синем вылинявшем комбинезоне, из-под которого выглядывал белый и свежий воротничок рубашки.
Посмотрел на Ладу, на Крюкова. Поздоровался.
Лада предложила ему сесть. Релани поблагодарил. Сел, вытянув перед стулом длинные ноги.
— Евгений Федорович, — сказала Лада. — У вас есть водительские права?
— Есть, — ответил Релани. — Я получил их в армии.
— А почему вы работаете не по специальности?
— Специальность — это слишком громко, — смутился Релани. — Я окончил водительские курсы. Но так сложились обстоятельства, что практики я не имел. Возил на мотоцикле три месяца командира заставы. Иногда подменял основного шофера. Вот и все… К тому же в леспромхозе и машин мало, и вакансий шоферских нет.
— Понятно, — кивнула Лада, мягко улыбнулась: — Евгений Федорович, что вы можете сказать о «Москвиче» вашего хозяина?
— Я слышал, что он исчез.
— Исчез или пропал?
— По-моему, это одно и то же. В гараже его нет.
— Факт зафиксированный. Скажите, а из ваших соседей по квартире никто не мог взять этот «Москвич» с целью покататься… Развеяться.
— Не думаю. Ни Скворцов, ни Крылов машину водить не умеют. А Друзенко и так целый день катается.
— Кстати, что он за человек, этот Друзенко?
Релани задумался, даже морщинки сбежались на лбу гармошкой. Наконец сказал:
— Битый.
— Битый? — переспросила Лада.
— Да. Он сидел. Правда, не знаю, за что… Себе на уме. У него есть любимое словечко — деловой. В его понимании высшая степень похвалы. Вот он и себя причисляет к клану деловых.
— Товарищ Релани, — сказал молчавший до этого Крюков. — Вы не помните, есть ли у Друзенко новые полуботинки с «елочкой» на подошве?
— Есть. Он купил их у сапожника Ашотяна.
— Они дружили? — спросила Лада.
— Не думаю… Просто Ашотян не только чинил туфли, но и перепродавал. У него были знакомства в городских магазинах. Он мне тоже достал хорошие югославские туфли. Десятку я переплатил. Но зато никаких забот.
— Понятно, — сказала Лада. — А с кем он дружит, этот Друзенко?
Релани опять задумался:
— Не знаю, можно ли к такому человеку, как Друзенко, отнести слово «дружба». Приятельские отношения у него со Степаном Скворцовым.
— В чем выражаются эти приятельские отношения?
— Они вместе выпивают… Уезжают куда-то к девушкам… Понимаете, обо всем этом я знаю мало. Потому что готовлюсь в институт, а библиотека есть только в Ахмедовой Щели. После работы я, как правило, отправляюсь в Ахмедову Щель и возвращаюсь часов в двенадцать, иногда позже. Как повезет с машиной… Да, кстати, Друзенко часто бывает в Ахмедовой Щели. И встречается там с комендантом общежития… Гольцевым, если я не путаю фамилию. Нет, точно. Фамилия коменданта Гольцев…
Сергей Крылов оказался щупленьким, маленьким. Похожим на подростка. Вид у него был перепуганный. И разговаривал он, немного заикаясь. Он сказал, что в леспромхозе работает всего сорок дней. Никого здесь не знает. И даже путает имена своих соседей по комнате, потому что у него с детства слабая память на имена. Он добавил, что в леспромхозе ему не нравится, условия работы отвратительные. А у него есть невеста в городе. И он намерен жениться. И перейти работать на судоремонтный завод.
Друзенко не поздоровался.
Лада сказала:
— Здравствуйте, Виктор Павлович.
Он ответил:
— Угу!
— Вы давно работаете в леспромхозе?
— Вам это известно. С семьдесят девятого. И все вам известно, гражданка следователь. И что срок я отбывал, и что выпиваю. Только «Москвич» хозяина на меня не вешайте. И ребятам голову не морочьте. Сосунки они, чтобы машины угонять.
— Виктор Павлович, — поднялась Лада. — Я прошу вас успокоиться. Давайте договоримся так, я задам вам несколько вопросов, а вы на них ответите.
— Ничего отвечать я не буду, — побагровев, заявил Друзенко. Он был огромен и даже немного страшен. — Если надо официально допросить меня, присылайте повестку официально. А сейчас я должен ехать. У меня плановый рейс.
— Хорошо, — раскрывая сумку, ответила Лада. — Я выпишу вам повестку на завтра. Вас устроит?
— Мне все равно. Предъявлю повестку начальству, а дальше их забота.
Лада выписала повестку, передала Друзенко. Он повернулся и пошел к двери, когда Лада вдруг спросила:
— Виктор Павлович, а где сейчас находится ваш старший брат?
Друзенко вздрогнул, остановился, повернул голову в сторону Лады. Смотрел набычившись:
— Какой брат?
— Родной.
— У меня нет родного брата.
— Как же нет? А Геннадий Павлович?
— Геннадий — мой сводный брат. Мы родные только по матери. Мой отец усыновил его.
— Так где сейчас находится Геннадий Павлович? — повторила вопрос Лада.
— Спросите что-нибудь полегче, — процедил Друзенко. И вышел, не прощаясь, хлопнув дверью. Стена задрожала, штукатурка с шорохом посыпалась вдоль наличника.
— Нескладно получилось, — вздохнула Лада.
— Надо было сразу вызывать в прокуратуру, — Крюков поднялся с дивана, подошел к столу.
— Друзенко — это тип, на котором пробы негде ставить, — Лада постучала пальцами по скатерти. — Сделаем так: я вынесу постановление об обыске. К возвращению Друзенко из поездки работники уголовного розыска должны изъять полуботинки. Заметили, на нем сегодня стоптанные вельветовые туфли. Может, те ботинки он ликвидировал вообще.
— А если он сейчас переобуется?
— На мой взгляд, не следует придавать большое значение отпечаткам с «елочкой». Поскольку корабль пришел в порт…
— Судно, — поправил Крюков. — Корабль может быть только военным.
— Спасибо, — ядовито ответила Лада. — Поскольку судно пришло в порт, не только муж Симы Зонд мог привезти ботинки с такой подошвой. Вы согласны, инспектор?
— Согласен, товарищ следователь Иванова, — в тон ей ответил Крюков.
— Спасибо хотя бы на этом… Мне думается, сейчас целесообразно отправиться в Ахмедову Щель и повидаться с комендантом Гольцевым и его супругой. Какие все-таки дела у них с этим Друзенко?
— Наивный вы человек, — театрально покачал головой Крюков, улыбаясь при этом совершенно естественно. — Я отвечу вам сразу, не выходя из этой комнаты. Что возит на машине Друзенко? Лес. На какие деньги он пьет и гуляет? На зарплату? Нет, на зарплату не попьешь и не погуляешь. У Гольцева какой дом? Частный, деревянный. Его ремонтировать надо. Балки менять, полы и всякое прочее. А для этого что нужно? Лес, лес, лес… С Гольцевым и встречаться не надо. Нужно просто войти к нему во двор, заглянуть под дом, в сарай, на чердак… И тогда ясно станет, по какой причине комендант встречается с шофером лесовоза Друзенко.
— Все равно, поехали в Ахмедову Щель. Мне нужно переговорить с инспектором Жбания.
26
После полумрака красного уголка, единственное окно которого выходило на север, день показался ослепительно ярким. Лада вынула из сумки темные противосолнечные очки, протерла их платком и, когда села в машину, надела. Крюков покосился, но не сказал ни слова.
Рядом с конторой на разные голоса визжала пилорама, пахло свежими досками и опилками. У обочины напротив шофер в резиновых сапогах поднимал домкратом правый борт самосвала. Тут же на мокрой дороге лежало запасное колесо. Впереди виднелись горы, цветом похожие на море. Они были зеленые и синие, погруженные в легкое марево, как в воду. Марево пульсировало, словно дышало. Спокойно, будто во сне.
К сожалению, настроение у Лады Ивановой не соответствовало чистоте и величию погоды. В душе копошилось предчувствие ненастья, а к сердцу подкрадывалось ощущение непоправимых ошибок, сделанных где-то и когда-то. Но именно где и когда были сделаны эти ошибки, для нее оставалось неясным. И факт этот, реально существующий, обескураживал ее.
Не имея возможности опираться на опыт, которого у нее просто-напросто не было, Лада между тем интуитивно чувствовала, что она почти добралась до сути. Что суть эта не за семью замками и печатями, а здесь, рядом. Нужно только протянуть руку, схватить ее и зажать в кулак. Но как это сделать, как это осуществить, Лада не знала.
С того самого утра, когда позвонил прокурор Потапов и сказал, что на нее обрушивается еще одно дело, Лада оказалась воплощением старательности и собранности, отдавая себя работе всю без остатка. Однако старательность и собранность, видимо, важное, но не единственно главное в работе следователя. Она понимала, ей мучительно не хватает смекалки, способности анализировать факты и на этой основе делать выводы. Она старается охватить все. Это, конечно, правильно. Но выбрать из всего главное — для нее задача из задач.
…Объезжая лужи, переваливаясь с ухаба на ухаб, машина, наконец, выбралась на шоссе. Впереди над морем нависали большие тучи. Шоссе тянулось сухое, матовое.
— В Ахмедову Щель? — спросил Крюков.
— Да, — ответила Лада.
Они проехали минут пятнадцать. И впереди слева на склоне горы уже показались белые домики Ахмедовой Щели, разбросанные в зеленых садах, когда навстречу выкатил голубой «Запорожец». Он шел по центру шоссе, словно нанизанный на белую осевую линию. Скорость была где-то под девяносто километров.
Крюков ловко ушел вправо. «Запорожец» тоже вильнул вправо. Проскочил в опасной близости от бордюра. Вновь вернулся на осевую линию. И покатил дальше, виляя то вправо, то влево.
— За рулем пьяный, — сказал Крюков, останавливая машину. — Надо догнать.
— Высадите меня, — попросила Лада. — Здесь недалеко, я пройду пешком.
— Мне подъехать за вами к инспектору Жбания?
— Да. Я буду ждать вас у него.
Лада вышла из машины. Воздух был свежий, пахнущий мокрыми горными склонами. Дышалось легко.
Крюков пропустил самосвал. Затем быстро развернулся. Лада махнула ему рукой. Крикнула:
— Будьте осторожны!
Он услышал ее слова. Улыбнулся бесхитростно, по-детски. Кивнул. Она тоже улыбнулась ему. Какое-то время смотрела вслед удаляющейся машине. Потом повернулась и пошла к Ахмедовой Щели.
Шоссе пересекало Ахмедову Щель, разделяя на две неравные части: большую, уползающую в горы домами, садами, сараями, и меньшую, растянувшуюся вдоль дороги зданиями магазина, комбината бытового обслуживания, ресторана-столовой. Тут же располагалась и автостанция — низкий дом из стекла и бетона, широкая заасфальтированная площадка перед ним.
Поравнявшись с автостанцией, Лада увидела возле окошка Гольцева. Вернее, вначале она увидела блеснувший золотом бумажник в его руках, а потом сообразила, что это Гольцев. Даже с расстояния в десять метров было ясно, что это точно такой бумажник, какой она видела в гараже Сорокалета. Из Египта Сорокалет привез три бумажника. Один оставил себе, второй подарил Ашотяну, третий Гольцеву.
Расплатившись, Гольцев спрятал бумажник в карман черной кожаной куртки, поднял пузатый коричневый портфель, стоявший у его ног, повернулся к дороге. Лада кивнула ему. Подошла и сказала:
— На ловца и зверь бежит.
Гольцев, скорее всего, не уловил юмора в ее словах. Потому что смотрел удивленно, широко открыв глаза.
— Мне нужно с вами поговорить, Леонид Маркович.
— Пожалуйста, пожалуйста, — торопливо ответил Гольцев.
Лада обвела взглядом автобусную остановку, на которой толпилось больше десятка людей, подыскивая место, чтобы они могли уединиться. Гольцев уловил ее взгляд. Спросил:
— Вы одна?
— Временно.
— Тогда пройдемте ко мне в дом. Это близко.
— А вы не опоздаете на автобус?
— Ничего страшного. Они ходят каждые двадцать минут.
Они перешли через шоссе на другую сторону Ахмедовой Щели. И пошли по узкому, искрошенному тротуару, прижимавшемуся к заборам, над которыми свешивались мелкие, размером в полтинник, дикие розы темно-красного и белого цвета.
— Вот в город собрался, — пояснил Гольцев. — Белье выбивать. В прачечной стирают машинами. И белье просто горит, как подметки на асфальте. А рабочие ко мне с претензиями: почему белье с дырками, почему белье рваное?
— Хлопотная эта должность — комендант общежития?
— Не говорите. Все бы ничего, если бы не пили. А то с получки, с аванса. Бывает, что раньше двух часов ночи и домой выбраться не могу. Пока не угомонятся…
— Выселять таких надо.
— А кто в совхозе работать будет? — Гольцев открыл калитку, пропустил во двор Ладу. Потом поднялся на крыльцо, достал из-под тростникового половика ключ. Открыл дверь. — Проходите.
Комната, в которую они вошли, оказалась небольшой и несветлой, потому что прямо перед окнами росла большая старая шелковица, и крона ее бросала густую тень.
В центре комнаты стоял круглый стол, в простенке между окнами холодильник, рядом с дверью во вторую комнату на тонких черных ножках возвышался телевизор. Диван был накрыт клетчатым желто-голубым покрывалом.
— Леонид Маркович, меня интересует шофер леспромхоза Друзенко. У хозяина дома, где Друзенко квартирует, пропала машина. Старый, казалось бы, никому не нужный «Москвич». И вот мы…
Лада не смогла продолжить фразу. На клетчатом покрывале лежал бумажник из кожи с тисненым золотым сфинксом. Бумажник не мог принадлежать Сорокалету, потому что бумажник Сорокалета Лада держала в руках и видела, какой он потертый, старый. И даже рваный. Наверняка он по-прежнему находился в гараже. Второй лежал в кармане куртки Гольцева. Значит, бумажник, лежащий на диване, мог принадлежать только сапожнику Ашотяну.
— Я мало знаю Друзенко, — сказал Гольцев, перехватив ее взгляд. — Он приезжал сюда, предлагал доски соседям. Мне тоже нужны доски. Может, об этом не следует говорить следователю прокуратуры. Но дом требует ремонта.
Лада видела, как застекленели глаза Гольцева, как он поднимает руку, но не могла шевельнуться, не могла одолеть оцепенения. Потом Гольцев взмахнул рукой. И желто-голубой диван прыгнул Ладе навстречу…
27
Преследуя синий «Запорожец», Крюков связался по рации с ближайшим постом ГАИ, но уже через три километра настиг «Запорожца» и заставил его остановиться. Два правых колеса оказались на посыпанной мелким гравием обочине, машину несколько занесло влево. К счастью, «Запорожец» не перевернулся, остался стоять под углом к дороге. Шофер в машине прилег на руль, обняв руками его, как подушку.
Крюков подошел к «Запорожцу», открыл левую переднюю дверь. Шофер внезапно вывалился на дорогу, ударившись головой о ноги Крюкова. Был момент, когда инспектору подумалось, что водителю плохо, что у него инфаркт или инсульт. Однако менее чем через десять секунд он услышал мощный, здоровый храп, сдобренный запахами алкоголя.
Вскоре подъехала машина с поста ГАИ. Крюков передал им невменяемого водителя. Развернулся и направился в Ахмедову Щель.
…Инспектора Жбания он застал на месте. Жбания радостно пожал ему руку. Сказал:
— Хорошо, что приехал. Есть ли какие новости о «Москвиче» Веселого?.
— Как сквозь землю провалился, — ответил Крюков, наливая воду из графина в стакан.
— Мне кажется, — решительно заявил Жбания, — его надо искать в городе. На стоянках. Во дворах. Кто обратит внимание, если во дворе пятиэтажного дома среди других машин появится старый «Москвичок»? Никто.
— Логично, — согласился Крюков.
— А здесь, в горах, его спрятать негде. Понимаешь, съездов нет. Это, может, где-нибудь в Подмосковье, дело другое. А у нас… — Жбания разочарованно махнул рукой.
— Лада к тебе приходила? — спросил Крюков.
— Нет.
— Странно. Она хотела с тобой поговорить.
— Может, вначале она заглянула в дирекцию совхоза. Я сейчас позвоню. — Он набрал номер телефона. Сказал: — Люся, привет. Следователь Иванова у вас? Что? Не приходила. Так. — Жбания положил трубку. — Ее там нет.
— Возможно, она пошла к коменданту Гольцеву.
— Гольцеву?
— Да. Она хотела поговорить с тобой о нем. И о шофере леспромхоза Друзенко.
— Так. Она что-то подозревает?
— В свое время старший брат Друзенко, как выяснилось, сводный, носил в Ростове кличку Кардинал.
— Интересно. Ну а Гольцев тут при чем?
— Ботинки с подошвой «елочка» Ашотян продал Друзенко. Этот же Друзенко несколько раз приезжал к Гольцеву. Лада хочет выяснить зачем.
— Сам знаешь, Алексей, среди шоферов, к сожалению, встречаются и такие, кто стремится подкалымить за государственный счет. Лес, он людям нужен. Доски, они гниют. Обновлять их надо.
— Я тоже так думаю. Я Ладе сказал то же самое, что ты мне, почти слово в слово.
Жбания позвонил в общежитие. Дежурный вахтер ответил, что комендант Гольцев уехал в город по делам службы.
— Слушай, — радостно сказал Жбания. — Я знаю, где Лада. Сегодня к нам в обувной магазин завезли финские сапожки…
28
Лада с трудом открыла глаза и не увидела ничего. Тьма была полной, непробиваемой, как броня. Она имела вес, давила, обволакивала. Запах сырости, и не только сырости, забивал дыхание, першило в горле. Протянув руку, Лада нащупала большой скользкий клубень. Поняла, что лежит на картошке и что этот острый, забивающий дыхание запах есть запах прелости уже подгнивших прошлогодних овощей.
Ей вдруг вспомнилось студенчество и поездка на уборку картошки: в осеннюю грязь, распутицу.
Их поселили в пионерлагере, где уже, конечно, не было пионеров, как и не было кроватей. Спали на матрацах, положив их прямо на пол. Справедливо отметить, что матрацев дали больше нормы. И девчонкам выпало по два матраца — спать было не холодно.
Запомнилось два момента, нет, пожалуй, три.
У нее была новая японская куртка цвета молодой зелени. Из этой куртки она вырвала клок, зацепившись на складе за ящик. Цена куртки была такова, что за все две недели весь их отряд не заработал денег даже на этот вырванный клок, не говоря уж о куртке в целом. Лада очень тогда жалела и себя, и куртку…
В Ладу влюбился агроном. Ну, может быть, слово «влюбился» слишком определенное и прямое. И не полностью соответствовало чувствам и устремлениям агронома, которого ни один человек никогда не видел ни трезвым, ни пьяным, а только слегка «поддатым». Во всяком случае, Лада приглянулась агроному, и каждый вечер он приносил ей полную сумку розовощеких отборных яблок из колхозного сада. Будущие юристы, естественно, понимали, что яблоки попадают к агроному не совсем законным путем. Но, как ни странно, понимание этого факта не портило студенткам аппетита и не снижало вкус яблок.
Запомнилась еще и песня, которую они пели под гитару, лежа на старых матрацах.
Работа есть работа.
Работа есть всегда.
Хватило б только пота
На все мои года…
А за стенами шепелявил дождь, булькала в лужах вода. Лежать на матрацах было хорошо, расслабившись, согревшись.
…Лада вздохнула. Оцепенение отпускало ее, как отпускает боль, вытекая по капле. Возникла потребность сдвинуться с места, подняться, ощутить силу, способность действовать, жить. Она поджала под себя ноги. И они послушались ее. Тогда она села. И никакой боли не было нигде: ни в ногах, ни в пояснице. Она подняла правую руку вверх, коснулась пальцами холодного шершавого потолка. По руке прошел озноб, она ощутила тяжесть в лопатке. Опускала руку с облегчением.
Развернувшись, Лада передвинулась на коленях примерно на метр вперед, в поисках люка подняла на этот раз левую руку и сразу же нащупала электрическую лампочку. Лампочка была плотно ввернута в патрон. И надо полагать, что где-то здесь в погребе, а может быть, там, в доме наверху находился выключатель. Скорее всего, все-таки наверху. Логика подсказывала, что удобнее включать свет, а потом уже открывать люк и спускаться в погреб.
«Значит, надо искать люк», — подумала Лада. И, забыв о тяжести в правой лопатке, подняла обе руки и стала ощупывать потолок погреба.
29
— Ты чо? Ты чо? В рыло захотел?
— Рыло? Это у тебя.
— А у тебя чо?
— У меня личность.
— Личность?
— Личность… Ты свинья. Потому у тебя нет личности, а рыло.
— Ты чо? Хошь, я из твой личности рыло сделаю?
Последовал удар. Высокий мужчина в очках, одетый в длиннополую клетчатую куртку, надломился. И, опрокинувшись на спину, сбил фанерный щит, на котором была приклеена афиша кинофильма, демонстрирующегося в местном клубе. «Вам и не снилось», — было написано на афише.
Мужчина в клетчатой куртке пытался подняться на ноги. Ударивший его мужик в засаленной солдатской шапке и грязном ватнике протягивал ему руку помощи и удивленно повторял:
— Ты чо? Ты чо?
Инспектор Жбания счел своим долгом вмешаться в инцидент.
— Граждане, в чем дело? — решительно направился он к нарушителям общественного порядка.
— Все в норме, начальник, — ответил тот, что в ушанке, помогая подняться напарнику.
— Странная у вас норма, — отметил Жбания и добавил: — Придется пройти в отделение.
— Начальник, побойся бога.
— Я не верующий.
— Это очень плохо, — сказал мужик в ушанке.
— Ему по службе не положено, — поправляя очки, пояснил вставший на ноги мужчина в длиннополой куртке.
— Я пройду к магазину, — сказал Крюков инспектору Жбания.
— Хорошо. Я скоро буду.
…Возле деревянного магазина, похожего на обыкновенный жилой дом, стояла очередь — в основном женщины. Мужчин было совсем мало. Но один из них оказался знакомым: худой, лысый, с изогнутым носом.
— Здравствуйте, товарищ Крюков, — сказал он.
И тогда инспектор вспомнил его — это же начальник отдела кадров совхоза.
— Здравствуйте, — кивнул Крюков.
— Сапожками интересуетесь? — спросил начальник отдела кадров.
— Не совсем. Ладу Борисовну ищу. Вы, случаем, ее в очереди не видели?
Начальник отдела кадров озадаченно и напряженно посмотрел на Крюкова, и тогда его изогнутый нос стал совсем как у хищной птицы.
— В очереди я ее не видел. Но двадцать минут назад она шла этой улицей вместе с комендантом Гольцевым.
— Однако в общежитии нам сказали, что Гольцев уехал в город.
— Совершенно верно. Некоторое время спустя. Минут через семь Гольцев проследовал на автостанцию один. Разумеется, с портфелем. Он всегда неразлучен с портфелем…
30
Это было как чудо, как подарок. Выключатель, гладкий и круглый, вмещался в ладонь, а кожа ладони ощутила кнопку, которую просто нужно нажать. И тогда вспыхнет свет, и тьмы не станет…
Лада с испугом подумала: «Вдруг лампочка давно перегорела и радость моя преждевременна». Потом зажмурилась, с отчаянной решимостью нажала кнопку. Удача! Даже с закрытыми глазами можно отличить свет от тьмы.
Открыв глаза, Лада увидела просторный погреб. Картошку, наваленную на полу. Связки чеснока и лука, висящие на стенах. В дальнем углу — три бочки с солениями.
Квадрат люка темнел рядом с выключателем. Крышка была обита снизу черным линолеумом с разводами под мрамор. Ни ручки, ни замка на крышке не было. Лада уперлась в нее руками, силясь поднять. Чем больше она напрягалась, тем яснее ей становилось, что крышка заперта сверху на замок или задвижку.
«Скорее всего на задвижку, — подумала Лада. — Едва ли хозяева станут вешать в доме замок на погреб. А там кто его знает».
От люка вниз шла лесенка в четыре ступеньки. Лада попробовала сдвинуть ее с места: вдруг какой-нибудь секрет кроется здесь. Нет. Лестница была закреплена прочно, наглухо.
Когда-то в детстве отец учил Ладу:
— Ты не суетись. Все надо делать спокойно.
— Я не могу спокойно. Я беспокойная.
— Это неверно. Каждый человек может быть спокойным. Если чувствуешь, что волнуешься, закрой глаза и посчитай до десяти.
— А потом?
— Потом принимай решение.
— Хорошо. Я всегда буду поступать так, — пообещала она, но на самом деле никогда так не поступала.
Отец уже позже несколько раз напоминал ей о том давнем разговоре, но в ответ на это повзрослевшая дочь не без высокомерия заявляла, что у каждого человека свои методы.
Потолок в погребе был низкий. Двигаться можно было лишь на корточках или, как любил говорить отец, «согнувшись в три погибели». Закрыв глаза, Лада посчитала до десяти. Потом внимательно осмотрела погреб, поворачиваясь от стены к стене.
На полке за лестницей увидела три лома: большой, средний и маленький. Взяла средний. Что было сил ударила им в край люка. Крышка не отскочила, однако несколько подалась вверх, образовав щель на стыке с потолком. Ладе удалось просунуть в щель конец лома. Она повисла на ломе, поджав колени. Что-то там вверху хрустнуло, и крышка соскочила с петель. Взяв лом в левую руку, Лада стала осторожно подниматься по лестнице…
31
Улица была узкая, без всякого покрытия, ветер гулял по тополиным макушкам, и тени на вымытых дождем камнях двигались взад-вперед, как морские волны. Белоцветный лиано-ломонос и соперничающий с ним греческий обвойник оплетали заборы, прикрытые ежевикой, взбирались на ближние ветки по стволам тополей. Длинные голуботелые стрекозы то проносились стремительно, то зависали в воздухе неподвижно, предвещая устойчивое тепло.
Крюков, меряя дорогу широкими шагами, шел быстро. Когда они решили пройти в магазин, он оставил машину возле отделения милиции. И теперь жалел об этом.
За желтым штакетником молодая женщина в голубом платке ровняла грядку, исподлобья посмотрела на Крюкова и отвела глаза. Рядом стоял мальчик лет пяти. Буденовка на его голове была великовата. В руках он держал алюминиевую миску с посадочным луком.
На штакетник слетел воробей. Повернулся в сторону Крюкова. Выжидательно наклонил голову, словно ожидал вопроса.
Подмигнув воробью, Крюков остановился. Через забор обратился к женщине:
— Извините, пожалуйста. Вы, случаем, не видели, к вашему соседу не приходила молодая женщина, блондинка в голубом плаще?
— Я за своими соседями не подсматриваю, — недружелюбно, раздраженно ответила женщина, продолжая подгребать грядку. — Меня их личная жизнь не интересует.
Крюков обиделся:
— Зря вы так. Меня тоже чужая личная жизнь не интересует… А вопрос мой к вам чисто служебный.
Услышав последнее слово, женщина зажмурилась, точно от солнца, облизала языком тонкие посиневшие губы, сказала похоже что подобревшим голосом:
— Заинтересовались, значит. Я всегда знала, рано или поздно ваша служба соседом Гольцевым заинтересуется.
— Откуда такая уверенность?
— Отсюда, — женщина приложила ладонь к груди. — Двойной он.
— Двойной?
— Да. Как чемодан с двойным дном. Когда вот так… с человеком забор в забор живешь, многое можно увидеть и услышать.
Воробей взмахнул крыльями и рванул в сторону дома, заслоненного от улицы высокой виноградной беседкой.
— Проходила с Гольцевым ваша блондинка. В плаще голубом и сумка через плечо… В дом проходила. Обратно Гольцев вышел один. Замок на дверь повесил. Я еще удивилась…
— Извините, как вас зовут?
— Галина Петровна.
— Фамилия?
— Плотникова.
— Галина Петровна, а не могли вы просмотреть, не заметить, как ушла женщина?
Плотникова с сомнением пожала плечами:
— Не должна. Я никуда не уходила. — Она вдруг сердито посмотрела на сына и закричала: — Да поставь ты миску на землю! Чего держишь ее перед собой, как нищий на кладбище?
Мальчишка испуганно поставил миску на землю, захныкал.
Крюкову стало не по себе. Словно обидели его. Обидели просто так, походя, чтобы согнать секундное раздражение.
Не сказав больше ни слова, он повернулся и пошел к дому Гольцева.
Калитка, к которой вел мостик из трех досок, перекинутых через неглубокую канаву, оказалась закрытой только на щеколду. За ней выступал угол выкрашенной в синий цвет террасы, которую огибала дорожка, выложенная битым кирпичом. Терраса глядела во двор золотистыми от солнца стеклами. Двери подпирали две широких зацементированных ступеньки. Рядом с ними слева круглилась бочка с дождевой водой, над которой свешивался оцинкованный желоб.
Белый прямоугольник двери с черным амбарным замком по центру напоминал игральную карту — пиковый туз. Кроме того, дверь была заперта на обыкновенный внутренний замок. Прорезь его темнела под дверной ручкой.
Приподнявшись на носки, Крюков заглянул через стекло на террасу, но не увидел там ничего, кроме непокрытого клеенкой облезшего стола и ящика для обуви, из которого выглядывали стоптанные тапочки.
Тогда он решил обойти вокруг дома.
Два окна, выходящие в сад на запад, оказались закрытыми изнутри ставнями. Два восточных окна были задернуты бежевыми шторами с красными петухами и половниками. Рамы были старые, когда-то белые, теперь изрядно облупившиеся. Между рамами и подоконниками тянулись щели. Рядом с окнами росли кусты красивой, как ее здесь называют, персидской сирени.
Крюков залюбовался сиренью, даже нагнул ветку и понюхал кисть. Именно в этот момент до его слуха донесся глухой стон. Крюков замер и напрягся. Стон слышался из дома… Отпустив ветвь сирени, Крюков прильнул к стеклу. Конечно, ничего из-за штор не увидел. Но зато вновь услышал стон.
Не теряя времени, Крюков вынул из кармана складной нож. Всунул его в щель под шпингалетом. Усилие. И рама распахнулась. Обхватив пальцами шершавый подоконник, Крюков подтянулся, стал на подоконник коленями. Раздвинув шторы, он увидел лежащую на полу рядом с диваном Ладу. В руке у нее лом. На диване вывернутая сумка…
32
— Он мне должон, — мотнув головой, сказал мужик в стеганке.
— Сколько? — спросил инспектор Жбания.
— Рупь, — ответил тот твердо.
— Совсем нет, — возразил высокий мужчина в клетчатой куртке. — Я платил за пиво тридцать пять копеек.
— Когда?
— Тогда.
Зазвонил телефон. Поднимая трубку, инспектор Жбания укоризненно поморщился, сказал задержанным:
— Выйдите в коридор. И постарайтесь выяснить сами, кто кому сколько должен.
Переглянувшись, мужчины поспешно вышли.
— Инспектор Жбания слушает.
— Сегодня в четырнадцать часов сорок минут на двадцать третьем километре Приморского шоссе, — голос оперативного дежурного был холодный и строгий, — совершено нападение на такси, перевозившее кассира с зарплатой для работников совхоза «Ахмедова Щель». Похищены деньги в сумме свыше шестнадцати тысяч рублей, достоинство и номера купюр устанавливаются. В нападении участвовало трое преступников, один из которых вооружен. Его приметы: возраст сорок пять — пятьдесят лет, высокий, худощавый, форма лица прямоугольная, нос вытянутый. Волосы черные, подкрашенные. Одет в черную кожаную куртку… Преступники скрылись на «Москвиче-400» серого цвета в направлении города Новороссийска. Всем отделениям милиции, патрульным машинам, постам ГАИ принять меры к задержанию. Следует иметь в виду, что преступники могут переменить вид транспорта, воспользоваться другой машиной или рейсовыми автобусами. При задержании соблюдать особую осторожность.
Положив трубку, инспектор Жбания достал из кобуры пистолет, на всякий случай проверил обойму. И, убедившись, что все нормально, спрятал пистолет обратно в кобуру. Встал из-за стола, одернул китель.
Крюков не вошел, не вбежал, а, можно сказать, влетел в кабинет.
— Гольцев покушался на жизнь следователя Ивановой. Оглушил ее и сбросил в погреб. Лада уверяет, что Гольцев убил сапожника Ашотяна. Лада видела бумажник Ашотяна у Гольцева.
Жбания как-то странно посмотрел на Крюкова и вдруг рывком схватил трубку:
— Алло! Алло! Товарищ майор, младший лейтенант Жбания. Переданные вами приметы совпадают с приметами коменданта совхозного общежития Гольцева Леонида Марковича. Около часа назад он покушался на жизнь следователя прокуратуры Ивановой… Фотографии. В отделе кадров есть фотографии… Я вас понял. Будет сделано.
Когда Жбания и Крюков вышли из кабинета, милиционер в коридоре спросил:
— А с этими что делать? — И он показал на споривших мужчин.
— Пусть идут домой проспятся. Разбираться будем завтра.
33
«Здравствуйте, дорогие мои старики, мои мамочка и папочка!
Слово «старики» я употребляю исключительно в том значении, которое оно получило в последнее время, когда вчерашние школьники, встречаясь друг с другом, говорят: привет, старик! Привет, старуха!
Я совершенно уверена, что и в сорок пять лет, и даже в пятьдесят буду считать себя молодой женщиной. Потому что душа у человека стареет гораздо медленнее, чем тело. А возможно, даже не стареет никогда.
Я пишу вам это короткое письмо лишь по той причине, что нахожусь сейчас в командировке, а вы можете мне позвонить и, не застав меня, будете беспокоиться. Тогда маме придется вызывать «неотложку» и принимать кучу таблеток. Папа тоже будет волноваться и без всякой причины по нескольку раз в час протирать свои очки.
Командировка моя легкая. Больше похожа на обыкновенный отдых, чем на командировку. Единственное неудобство, что постоянно приходится находиться в помещении, ограничивать себя в движениях. А так охота побродить, походить вдоль берега, послушать море.
Работой своей я довольна. Чувствую себя здесь нужной и полезной. Много учусь. Но теперь уже не по книжкам. У жизни учусь, у работы, у товарищей. Мой коллега Виктор Сергеевич Пулькин уверяет, что настанет час, когда я превзойду все добрые пожелания друзей и близких и стану настоящим юридическим асом. Он говорит, этот час не так и далек, как могут думать скептики.
Мамочка и папочка, я вас убедительно прошу не проявлять никаких инициатив в отношении моей судьбы. Весь человеческий опыт учит тому, что судьбы детей очень редко совпадают с судьбами родителей, очень редко бывают на них похожими. Мы же все-все еще со школьных лет знаем: жизнь — это движение. А движение означает перемены. Сегодня не похоже на вчера. Завтра не будет похоже на сегодня. У вас своя жизнь. Свои заботы, интересы, надежды. Свои понятия успеха и прозябания. Хорошего и плохого. У меня эти понятия свои. В чем-то они совпадают, в чем-то расходятся… Если бы дети ни в чем не отличались бы от своих родителей, человечество до сих находилось бы в каменном веке.
Я не хочу возвращаться в Москву. Мне хорошо здесь. Страхи мамы о том, что вдали от столицы я никогда не выйду замуж, напрасны. Уверяю, порядочные молодые мужчины есть не только в Москве. Во всяком случае, я не чувствую себя одинокой женщиной, на которую никто не обращает внимания.
Через пару месяцев у нас наступит разгар курортного сезона. Приглашаю вас на ласковый берег Черного моря. Ни о каком предмете, одушевленном или неодушевленном, нельзя судить, не увидев его или не выслушав.
По первому снежку обещаю приехать к вам в гости.
Крепко целую.
Когда вернусь из командировки, позвоню.
Любящая вас дочь — Лада».
Надписав адрес и заклеив конверт, Лада передала его медицинской сестре и попросила опустить в почтовый ящик…