Мэй просит подождать пять минут и открывает на своем компьютере журнал хост. Согласно последнему обновлению Джери, директора координаторов, Рейган до недавнего времени была образцовой хостой. Но за последние несколько недель координаторы сообщили о незначительных изменениях в ее поведении: несколько случаев опоздания, лишние вопросы (о том, кто ее клиенты, о причинах, по которым в «Золотых дубах» введены те или иные порядки). Джери спрашивает себя, не влияет ли на Рейган дурно общение с Лайзой Рейнс. Эти двое, если верить отчету, «близкие подруги, буквально неразлейвода».

Мэй чувствует, как у нее начинает болеть голова. Обычно такое воздействие на нее оказывают мысли о Лайзе. Лайза, вечно сующая нос не в свое дело и делающая из мухи слона, – не только источник почти всех неприятностей Мэй, но и самая прибыльная хоста, какую Мэй когда-либо нанимала. Тем не менее Мэй рассталась бы с ней после того, как Лайза родила первого ребенка во время пробного периода работы «Золотых дубов», если бы это было в ее власти. Но клиенты Лайзы живут на Манхэттене, богатые, однако пытаются «не отрываться от реальности», садясь иногда в метро и надевая рваные джинсы, – они из числа тех, кто чувствует необходимость компенсировать свою удачу, поддерживая менее везучих. Они проглотили наживку Лайзы в виде истории о бедной белой девчонке, выбившейся в люди, а с нею крючок, леску и грузило, да так глубоко, что создали стипендиальный фонд в ее честь (хотя и названный именами их мальчиков) в Виргинском университете, альма-матер Лайзы, куда она ездила в бесплатную поездку, которая, по ее словам, ей не понравилась. Весьма характерная неблагодарность.

Мэй пишет Джери сообщение, в котором спрашивает, не считает ли та, что в случае Рейган может быть полезным психиатрический скрининг, а затем сообщает Ив о готовности принять гостью.

Через несколько секунд дверь распахивается.

– Как вы могли отменить встречу Джейн с дочерью?

Рейган явно ищет ссоры. Она набрала несколько фунтов, что ей к лицу, но Мэй чувствует: сейчас не самое подходящее время, чтобы делать комплимент.

– Присаживайтесь, Рейган. – Та остается стоять, ее обвиняющий взгляд устремлен на Мэй. – Прошу вас. Так мы сможем поговорить. Я сама в замешательстве и хотела бы знать ваши мысли.

Рейган удивлена. Она оглядывает кабинет, словно пытаясь сориентироваться, и медленно опускается на один из двух стульев с гнутыми спинками перед столом Мэй.

– Джейн не видела дочь несколько месяцев. Она этого не заслуживает.

Мэй подумывает, не пойти ли в наступление и указать, что Джейн должна была держать приезд дочери в секрете, но в конечном итоге решает: это лишь подольет масла в огонь. Лучше сразить Рейган добротой и пониманием.

Мэй отвечает просто:

– Да, не заслуживает.

– Так зачем вы это сделали? Она раздавлена, – произносит Рейган ледяным тоном.

Мэй осторожно продолжает:

– Все это конфиденциально. Надеюсь, я могу доверять вам, Рейган.

Рейган распрямляет сложенные на груди руки и слегка наклоняется вперед.

– Как вы понимаете, мы следуем протоколу, учитывая реальный риск болезни Лайма как для хосты, так и для ребенка. – Мэй смотрит на Рейган, та коротко кивает. – Ваши «Уэллбэнды» снабжены GPS-трекерами. – Лицо Рейган остается непроницаемым. – Клещ, найденный у Джейн, оказался переносчиком болезни Лайма. Это первый случай, и мы относимся к нему серьезно. Мы проанализировали данные GPS, чтобы понять, где Лайза и Джейн шли и где нам, возможно, потребуется распылить инсектициды. Оказалось, они сошли с дорожек. По причинам, которые никто из них не может объяснить, они проигнорировали правила и зашли довольно далеко в лес, где в изобилии водятся клещи.

Рейган выглядит так, будто собирается что-то сказать, но потом передумывает.

– Джейн придется поставить капельницу с антибиотиком, – продолжает Мэй. – Возможно, болезнь Лайма может передаваться ребенку в утробе матери. Я знаю, случившееся совершенно не в характере Джейн. Но поскольку она не хочет объяснять, что произошло, мне пришлось применить дисциплинарные меры. Я старалась быть с ней как можно мягче. Я не стала урезать ее выплаты, как того требует протокол. Отмена встречи с дочерью… – Мэй беспомощно разводит руками. – Я подумала, это самое меньшее наказание.

Мэй делает глоток чая, наблюдая, как Рейган ерзает на стуле. Координаторы обнаружили царапины на груди и спине Лайзы и небольшие синяки на коленях, но спермы во влагалище не было. Они не догадались проверить анальную полость до следующего дня. Бойфренд Лайзы посетил ее в то утро, о котором идет речь, но записи на камерах показывают, что они не оставались наедине значительное время и что он покинул «Золотые дубы» сразу после обеда. Одна из координаторов предположила, что он пробрался обратно, но как он мог это сделать, избежав камер и миновав находящуюся под напряжением ограду, которая окружает территорию фермы?

– Я уверена, должно быть какое-то объяснение, какое-то смягчающее обстоятельство… Но Джейн не хочет сотрудничать.

Голосом таким тихим, что Мэй приходится напрягать слух, Рейган спрашивает:

– Вы говорили с Лайзой?

– С Лайзой? – спрашивает Мэй так, словно Лайза не была ее главной подозреваемой. – Да, говорила. И она подтверждает рассказ Джейн. Той приспичило в туалет, и она постеснялась сделать это на дорожке. Впрочем, они были не так уж далеко от дормитория. И пользоваться уборной, конечно, удобнее, чем присаживаться под кустиком. В любом случае клиент не удовлетворен этим объяснением и потому на данный момент не может позволить Джейн покидать ферму. Случившееся – позор для всех нас.

Мэй поворачивается к компьютеру, якобы чтобы заполнить некую таблицу. Снаружи кричит птица. Мэй выжидает.

– Лайза тоже наказана? – спрашивает наконец Рейган.

– Вы знаете, я не могу этого разглашать.

– Она говорит, что нет, хотя это несправедливо. Потому что она… потому что она тоже ходила в лес.

– У нас есть протокол… но мы должны согласовывать его с требованиями клиентов. А клиенты Лайзы очень… либеральны с ней. Правила просто не распространяются на Лайзу таким же образом, как на других.

– Значит, у нее не было неприятностей? – не верит своим ушам Рейган.

– Я правда не могу говорить с вами о Лайзе. Это было бы несправедливо по отношению к ней.

– А это справедливо по отношению к Джейн?

– Я не так много могу сделать, – мягко отвечает Мэй. – Джейн или Лайза должны объяснить, что произошло в лесу.

Рейган вскакивает на ноги.

– Это чушь собачья.

Мэй ждет, пока Рейган выйдет из кабинета, а затем звонит дежурному координатору центра наблюдения и запрашивает специальный канал для 82-й хосты. Мэй входит в дистанционное приложение на компьютере и видит в режиме реального времени Рейган, быстро идущую по коридору. Изображение на секунду исчезает, когда происходит переключение на другую камеру. Вот она стоит у двери комнаты Лайзы. По жестикуляции Рейган видно, что она говорит оживленно. На Лайзе только футболка, она чистит зубы, и ее лицо непроницаемо.

Мэй в сотый раз жалеет, что Леон не разрешил снабдить «Уэллбэнды» микрофонами. Его постоянная забота об «этичности» («Как выглядел бы заголовок на первой странице «Нью-Йорк таймс», если бы выяснилось, что мы подслушиваем разговоры хост?») кажется Мэй чистой паранойей. Она пишет сообщение одной из координаторов и поручает ей сделать тайную вылазку в надежде выяснить что-нибудь интересное.

Снова раздается стук в дверь, входит Ив.

– Пришла доктор Уайльд. Впустить?

Похоже, весь этот день Мэй придется тушить пожары. Прогресса в работе над проектом «Макдональд» не предвидится, тем более что они с Итаном в шесть идут в «Рэкет-энд-теннис-клаб»[55] дегустировать варианты закусок для свадебного ужина.

– Красивые цветы, – говорит доктор Уайльд, входя в комнату. На ней расстегнутый белый медицинский халат поверх твидового платья «Шанель» прошлого сезона. Она внимательно изучает стол Мэй. – Однако запах не очень.

– Их прислала моя мать. Она собирается взять на себя ответственность за свадебные цветы, но ее вкус немного… наивный.

Доктор Уайльд становится серьезной.

– Пришли анализы хосты номер восемьдесят.

– И?

– У плода трисомия по двадцать первой хромосоме.

Мэй делает вдох, чтобы в голове прояснилось.

– Продолжайте.

К счастью, в ее голосе не слышно разочарования, которое сейчас копится у нее в груди.

– У плода так называемый мозаичный синдром Дауна. Не все его клетки несут дополнительную хромосому. Хорошая новость в том, что плод имеет низкий процент аберрантных клеток. Плохая новость в том, что пренатальный скрининг не может определить мозаичный синдром Дауна с достаточной точностью.

– Что это значит для ребенка?

– Поскольку часть его клеток будет соответствовать норме, он может иметь менее выраженные характеристики синдрома Дауна…

– Значит, ребенок будет в основном нормальным? – перебивает доктора Мэй, уже обдумывая, как она преподнесет новость клиентам. У них горы денег, они запросто наймут персонал для присмотра за ребенком с легкой степенью инвалидности.

– Может, да… а может, нет. Некоторые дети с мозаичным синдромом Дауна отличаются очень мягкой степенью заболевания, но у других почти все черты полной трисомии.

Мэй удается сохранить спокойное выражение лица.

– Спасибо, Мередит. Дайте мне время подумать, как лучше информировать клиентов. Будет неплохо, если вы поприсутствуете во время разговора с ними на случай, если у них возникнут вопросы.

– Конечно.

Доктор Уайльд встает, разглаживает юбку и, извинившись, уходит.

Черт, черт, черт! За три года работы Мэй в «Золотых дубах» – пять, если считать пробный период, – у нее никогда не было такой черной полосы. Хоста номер 80 уже на шестнадцатой неделе. Клиенты будут в шоке.

Мэй заставляет себя сосредоточиться на главном – на информации. Решение тогда хорошо, когда хороша информация, на которой оно основано. Она пишет сообщение доктору Уайльд с просьбой как можно скорее представить подробный отчет о возможных исходах мозаичного синдрома Дауна. Она просит Фиону, ее знакомую в юридическом отделе, проверить, содержит ли контракт с хостой номер 80 пункт о возврате вознаграждения в случае вынашивания дефектного ребенка, и посмотреть, как именно определяется термин «дефектный».

Затем она просматривает список имеющихся в наличии хост. Если клиенты решат прервать беременность, они захотят сразу же имплантировать другой плод. Проблема в том, что возможности Mэй по части хост на данный момент ограничены. Клиенты отказываются рассматривать черных или латиноамериканских хост, а большинство белых и азиатских либо уже беременны, либо находятся в обязательном периоде отдыха после родов, в течение которого имплантация не разрешена. Поиск же новых хост отнимает много времени и требует многочисленных проверок биографических данных. Чего стоит только наем частных детективов, которые должны гарантировать, что кандидатки осторожны или их можно принудить быть осторожными, если они захотят проигнорировать договор о неразглашении.

К счастью, Мэй набрала горстку скаутов, которым можно доверять. Она пишет нескольким из них и просит предложить по крайней мере одну подходящую белую или азиатскую кандидатку в течение сорока восьми часов за хороший бонус сверх обычной платы. После минутного раздумья она снова пишет доктору Уайльд и Фионе, на этот раз чтобы узнать, можно ли сократить период отдыха любой из белых хост, как они дважды делали в случае с Лайзой. Если хоста подписывает отказ от заботы о здоровье, «Золотые дубы» юридически в безопасности и сокращение сроков приносит огромные гонорары… Хотя в данном случае, возможно, Мэй следует отказаться от денег. Из-за трисомии.

Мэй обращается к цифрам, зная, что именно на них сфокусируется Леон. Она быстро составляет электронную таблицу с двумя наиболее вероятными исходами и их измененными формами в первом столбце и прогнозируемыми вариантами доходов в последующих столбцах.



Сценарий первый: прерывание (реимплантация по себестоимости / без наценки)



Сценарий второй: прерывание (без реимплантации / потеря клиента)



Сценарий третий: сохранение плода (минимальная трисомия / без возврата вознаграждения)



Сценарий четвертый: сохранение плода (минимальная трисомия / с возвратом вознаграждения)



С точки зрения прибылей и убытков, отмеченных в записке Леону, сценарий третий, безусловно, лучший вариант, за которым следуют сценарии первый, четвертый и второй. Конечно, барабанит она по клавиатуре, самый высокий приоритет – помочь клиентам принять решение, правильное для них. В идеальном мире оно соответствовало бы тому, что подходит и для «Золотых дубов». Мэй сохраняет записку и решает посмотреть, успокоилась ли Рейган после недавней истерики.

Центр наблюдения показывает Рейган в тренажерном зале. Она держит гантели и трусит по наклонной беговой дорожке. Три другие девушки занимаются рядом с ней, но Лайзы среди них нет. У них вышла стычка? Мэй пытается просмотреть предыдущие кадры, но по какой-то причине функция перемотки не работает. Она сообщает об этом в службу поддержки и просит исправить сбой. Ожидая, Мэй отвечает на полдюжины телефонных звонков, включая один от отца, который отказывается от уроков танцев. Мать Мэй настаивает на их посещении, желая, чтобы он подготовился к танцу отца с невестой на свадьбе. Затем Мэй просматривает пачку резюме кандидаток на должность координатора и заказывает учебник для Ив, которая оканчивает второй курс вечернего отделения в местном колледже в Бронксе. Она изо всех сил борется с курсом бухгалтерского учета, как это некогда делала Мэй в бизнес-школе, и этот учебник хорош. Мэй пишет на форзаце: «Как следует попотев, ты сможешь сделать что угодно. Поставь цель и никогда не сдавайся».

И не беременей, думает Мэй.

Что там была за статистика, которую Мэй видела этим утром в «Таймс»? Она хотела поделиться с Ив. Кажется, в газете говорилось о том, что цветные подростки в городских трущобах беременеют чаще, чем белые… где-то в два раза? Вот что сбивает их с пути: то, что у них заводятся дети, когда они сами еще не слишком взрослые. Ив привлекательна – она напоминает менее высокую версию черной супермодели, которая была знаменита в девяностые, – и у нее новый парень. Последнее, что ей нужно, – это залететь до окончания колледжа.

Снова раздается стук в дверь. Ив заходит в комнату и кладет пакет в лоток для почты.

– Клиентка тридцать третьей на проводе.

– Не продохнуть, – весело жалуется Мэй. – Переведи ее на мой телефон.

Ата

Ата чувствует запах какашек, как только спускается с лестницы.

– Эй, Мали! Ты сделала ка-ка?

Амалия грызет кулак. У нее режутся зубы. На днях она пыталась жевать пульт от телевизора, когда Ата готовила обед. Задняя крышка сломалась, и батарейка, выдернутая изо рта ребенка, была скользкой от слюны.

Рукавом Ата вытирает пятно подсохшего молока на подбородке Амалии и прислоняет сложенную коляску к потертой оштукатуренной стене подъезда. Она вынимает Амалию из переноски и поднимает повыше, чтобы понюхать. Ата морщится:

– Навалила, Мали! Воз и маленькую тележку!

Амалия улыбается, словно поняла шутку.

Ате не хочется подниматься обратно в квартиру три пролета. Она устала сегодня, и они уже опаздывают. Ата сказала Энджел, что придет в общежитие до ланча, а сейчас уже далеко за двенадцать, и прогулка займет еще полчаса. В отличие от филиппинских подруг Ата гордится своей пунктуальностью.

Она садится на корточки, сажает Амалию на колено и сбрасывает рюкзак. Расстилает пеленальный коврик, достает салфетки, чистый подгузник и кладет Амалию на спину. Амалия дрыгает ножками, весело улыбаясь. Она счастливый ребенок, каким был и ее Рой.

– Мали, Мали, Мали. Мы уже опаздываем, опаздываем, опаздываем, – напевает Ата.

Одной рукой она держит Амалию за ноги, другой сворачивает грязный подгузник, вытирает попку ребенка дочиста, намазывает кремом и надевает свежий подгузник. Ата сует Амалии пластиковую погремушку, чтобы та ею занялась, пока сама она обрабатывает свои потрескавшиеся руки антисептиком, упаковывает вещи в рюкзак и засовывает Амалию обратно в слинг на груди. Потом она выносит сложенную коляску на улицу и спускается по наружным ступенькам, держась свободной рукой за перила и считая каждый шаг. Раз-два-три-четыре-пять. Она не хочет снова споткнуться. Слишком уж много чего надо сделать.

Как только она сажает Амалию в коляску, та начинает плакать.

– Мали, Мали, почему ты плачешь?

Ата надувает щеки, чтобы рассмешить Амалию. Она пытается пристегнуть ремнями коляски болтающиеся ножки ребенка, но Амалия выгибает спину и сползает с сиденья.

– Нет, Мали. Ата устала. Ата не в силах тебя нести.

В кармане вибрирует телефон. Миссис Эррера, мать невесты, пишет, что завтра на свадебном ланче будет на двадцать человек больше, чем ожидалось. Ата улыбается. Хорошо, хорошо.

До сих пор Эрреры нанимали Ату готовить для небольших вечеринок, где ее стряпня была всего лишь одним из многих блюд, – экзотические лумпия[56] или адобо[57] среди моря американского мяса и салатов. Но любимая и единственная дочь миссис Эрреры в этот уик-энд выходит замуж за американца, и Ату наняли, чтобы та приготовила филиппинские десерты для свадебного ланча, который состоится в Квинсе, в теннисном клубе, членами которого является все семейство Эррера. Будет несколько сотен гостей – многие филиппинские врачи и юристы, и каждый из них – потенциальный клиент недавно открытого Атой кулинарного бизнеса. Это ее шанс!

Она проходит мимо магазина, где Энджел покупает и продает свое золото – в основном цепочки, иногда кольца и браслеты. Ата качает головой. Энджел неразумна, вот в чем проблема. Она прожила в Америке много лет, все это время много трудилась. Неплохими по тем временам заработками она оплачивала дом в Батангасе[58], компьютеры и кроссовки «Найк» для своих детей. А ради чего? Дочери повыходили замуж слишком рано, за ленивых мужей, вечно сидящих без работы. Все они – три дочери, их мужья и дети – вернулись в дом Энджел, втиснулись в него и живут там бесплатно. Даже не платят за коммунальные услуги. Ее единственная надежда теперь на то, что внучки – симпатичные, светлокожие, с узкими носиками – станут манекенщицами! Это – запасной план Энджел.

Дочери Энджел избалованны, вот в чем дело. Они выпрашивают у нее деньги, а она их посылает, хотя ее «малышки» уже взрослые женщины! Потому что, если Энджел не посылает, они перестают ей звонить. И не отвечают, когда звонит она. Когда же наконец с дочерями удается связаться, они плачут крокодильими слезами и обвиняют Энджел в том, что та оставила их в раннем детстве.

Как будто у Энджел был выбор? Как будто какая-нибудь мать хочет бросить своих детей?

Ата знает, Энджел боится, что, если она не будет содержать своих дочерей, они не станут заботиться о ней в старости. Боится, что внучки – она знает их только по фотографиям и видеозвонкам – не полюбят ее без денег, которыми оплачиваются их ровные зубы, их айфоны. Представьте себе: дети не заботятся о своих родителях? После всех жертв? Как будто они американцы?

А еще Энджел боится банков. Она подозревает, что они украдут ее деньги, если прознают, что у нее нет документов. Ата говорит: они не могут этого сделать. Но Энджел не слушает. На любые лишние деньги, которые заводятся в ее кармане, Энджел покупает украшения. Она хранит их в сейфе, приобретенном за 109 долларов 99 центов, он открывается отпечатком пальца, как в шпионских фильмах. Когда Энджел нужны деньги, она продает ожерелье или браслет.

– Я получаю хорошую цену, ведь Тони меня знает, – хвастается она.

Но что это за сбережения? Золото магазин покупает по более низкой цене, чем продает. Конечно, ведь это называется «бизнес»!

Ата советует: не трать деньги на дочерей, на золотые браслеты. Купи землю, еще один дом! Сделай хорошие инвестиции, тогда ты сама сможешь позаботиться о себе, когда состаришься!

Но Энджел упряма. И она слишком любит красивые вещи. Ата видела, как блестят мочки ее ушей, когда она уходит на свидания со своими старыми американцами. Она все еще мечтает заполучить «гринкард» с помощью глупого мужа. Чтобы она могла навестить своих избалованных дочерей и все исправить.

У Аты все по-другому. На Филиппинах она владеет тремя домами. В первом живет Рой со своей яей[59], которой Ата платит хорошие деньги, чтобы та о нем заботилась. Второй дом небольшой, она его сдает и получает доход. И последний дом Ата строит в Булакане на участке земли, где смогут разместиться еще два или три небольших дома, которые она планирует построить позже. Она мечтает о семейном поместье. Рой с Атой будут жить в главном доме, а в тех, что поменьше, поселятся Изабель с Эллен и, возможно, даже Ромуэло. А вокруг будет стоять высокий забор с автоматическими воротами.

Когда Ата работала у миссис Картер, еще до проблем с сердцем, она внесла последний платеж за землю в Булакане. Однажды утром, когда Ата показывала Дине фотографию на телефоне, миссис Картер вошла в кухню и наклонилась к ней, желая посмотреть, что их так взволновало. Фотография была так себе, просто участок земли, окруженный металлическим забором, но миссис Картер поняла: «Три дома! Эвелин, да ты магнат в сфере недвижимости!»

А потом нахмурилась: «Но разве вам с Роем не было бы лучше в Америке?»

Конечно, она так подумала. Миссис Картер знала про Филиппины только из газет и интернета – цунами, которые смывают целые деревни, правительство, полное отставных киноактеров и чемпионов по боксу, а также алчность, всепоглощающая алчность. А еще голодные дети с большими глазами и раздутыми животами, сумасшедшие мусульмане на Минданао, отпиливающие людям головы. Для миссис Картер Филиппины были гнилым и опасным местом, где все могло рассыпаться в прах, и часто так и случалось.

Но и Америка хороша не для всех. Миссис Картер этого не видела. С чего бы? Она не понимала, что в Америке, если ты не богат, нужно быть сильным или молодым. Старые, слабые, – их прячут подальше от глаз, в домах, похожих на тот, где работала Джейн. В приюте для престарелых «Эджхилл-Гарденс» садов не было[60]. Только пластмассовые растения, которые не нужно поливать, и старики, которых никто не навещает, сидящие целыми днями перед телевизором. Им даже не переключают каналы. Приземистые толстые женщины, которые поднимали стариков для купания в ванне – одна держала за ноги, другая хватала под мышки, – разговаривали громкими голосами, но только друг с другом. И эти старики еще счастливчики. По крайней мере, за ними кто-то присматривает.

На Филиппинах от стариков хорошо пахнет – тальком и мылом. Дети заботятся о них, и если они этого не делают, то делают внуки. Вот почему, когда придет время, она вернется в свой большой новый дом и будет там жить с Роем, а может быть, и с Ромуэло. И, конечно, с дочерями. Они хорошие девочки.

Она гордится ими, хотя никогда об этом не говорит. Не стоит баловать детей даже словами. Не следует растить их нежными, как ягнята. Маленькие ягнята, мягкие ягнята – из них получается первоклассное мясо, которое все так любят есть. Вот где, по мнению Аты, она ошиблась с Ромуэло.

Она качает головой.

Только вчера пришла посылка от Изабель, ее старшей. В маленькой коробочке лежало несколько пузырьков с таблетками от давления – Изабель работает медсестрой – и фотографии ее детей, единственных внуков Аты, на дне рождения. Внук высокий и красивый, как синоптик в вечерних новостях, которым Ата обожает любоваться. Мальчик помощник менеджера в колл-центре американского банка, хорошая работа. Внучка – тезка Аты, и, увы, темнокожая. Прямо как Ата! Но она достаточно хорошенькая. И у нее светлая голова, учится на врача.

Изабель тоже могла бы стать врачом. Она изучала медицину, когда влюбилась в первого мальчика, который на нее посмотрел. Она захотела выйти замуж в ту же минуту. Что Ата могла сделать с другого конца света? Но, по крайней мере, позже Изабель стала медсестрой. Она хорошая. Очень старательная и исполнительная.

Эллен другая. Ата беспокоится за нее. Она работает официанткой в ресторане на крыше пятизвездочного отеля в Маниле. («Старшей официанткой», – всегда поправляет она Ату.) Но старшая официантка все равно официантка! Именно там Эллен встречает своих поклонников, потому что она все еще красива, хотя уже не так молода. Когда ей было всего два года, ее фотографию выбрали из сотен других, чтобы использовать в рекламе детской присыпки. Ата хранит такую же фотографию в коробке для памятных вещиц. Ее печатали во всех журналах.

Изабель, так похожей на Ату, нелегко было расти в тени младшей сестры-красавицы. Изабель сидела дома и занималась, пока Эллен встречалась с ухажерами. Каждое воскресенье после мессы она стояла одна, стараясь не обращать внимания на молодых людей, которые окружали Эллен и хвалили ее прическу или платье.

А посмотрите сейчас. У кого есть муж, дети, хорошая работа? Лучше быть простой и трудолюбивой, чем красивой и полной завиральных идей. Эллен все еще не замужем, а ей почти сорок. Она звонит каждые несколько недель и рассказывает о своих кавалерах, о ресторанах, в которые они ее водят, о важных должностях, которые занимают. Ата заканчивает тем, что кричит в телефон: «Наман, Эллен! Хватит! Просто уже выбери одного!»

Эллен не закончила колледж, и Ата беспокоится, что эти расфуфыренные вип-персоны не принимают ее всерьез. Она боится, что они выбросят Эллен, как использованную салфетку, когда закончат развлекаться, и Эллен останется одна.

Энджел признала эту возможность только на днях. Они сидели на кухне у Джейн, ели эмпанады[61], и Ата снова пожаловалась на Эллен. Энджел сказала:

– Но для тебя будет лучше, если она останется старой девой. – Ата потрясенно замолчала, и Энджел продолжила: – Потому что если она не найдет себе мужа, то позаботится о Рое. Ты не сможешь помогать ему вечно, Ата.



Энджел ждет их у входа в общежитие. На ней красные сандалии с толстыми прозрачными каблуками, и на прошлой неделе она перекрасила волосы. Теперь они ржаво-оранжевые и слишком кудрявые, как у пуделя. Энджел смеется над выражением лица Аты.

– Ата, не смотри на меня так! Светленьким больше перепадает! Ха-ха-ха!

Она берет коляску с Амалией и несет ее вверх по ступенькам к входной двери общежития.

Завезя коляску в спальню и убедившись, что Амалия все еще спит, Ата идет на кухню узнать, как идут дела у Энджел. На плите кипят две огромные кастрюли. Ата берет из ящика деревянную ложку и пробует, затем добавляет горсть измельченного кокоса и долго вливает сгущенное молоко в начинку для пирога буко. Энджел устроила себе рабочее место на прямоугольном столе в центре кухни. На одном конце ряды форм для пирогов, выложенные свежеиспеченными банановыми листьями. На другом ингредиенты для пудинга бибингка[62], который заказала невеста. Энджел полагает, что испечь его нужно сейчас. Следующее утро и без того выдастся чересчур беспокойным. Но семья Эррера вип-клиенты. Они живут в Форест-Хиллс[63] в огромном тюдоровском доме, а доктор Эррера – известный хирург. Ата советует Энджел сделать начинку сегодня, а испечь пудинг рано утром следующего дня, тогда он будет свежим.

Ата занимается польвороном, рассыпчатым песочным печеньем, которое Изабель, Эллен, Рой и Ромуэло, перепачкав личики белой обсыпкой, ели до тех пор, пока их не начинало тошнить. Энджел поставила на складной стол огромные миски, доверху наполненные смесью для польворона: поджаренной мукой, сахаром, маслом, сухим молоком и молотыми орехами кешью. Миссис Эррера хочет, чтобы каждое печенье было в форме сердца и завернуто в цветную бумагу – подарки для гостей.

– Кто помогает с польвороном? – спрашивает Ата.

Энджел спешит к двери на лестницу и зовет помощниц со второго этажа.

Две женщины, одной чуть за двадцать, другой около тридцати, заходят на кухню, опустив глаза. Младшая остается у двери. Старшая здоровается на тагальском и, слегка наклонившись, прижимается лбом к руке Аты – традиционный знак уважения.

– Наг мано![64]

Ата поражена. Неужели она уже достаточно старая, чтобы с ней здоровались подобным образом? Так Ата приветствовала своих бабушку и дедушку всякий раз, когда их видела, и так же она приучила своих детей обходиться со старшими. Но в Америке этот жест кажется странным.

Ата, делая рукой крестное знамение, благословляет девушку. Та представляется как Диди, уменьшительное имя от Дианы, а ее подругу зовут Сегундина.

– Вы сестры? – спрашивает Ата, глядя на младшую.

– Нет, по[65]. Мы просто делим на двоих одну верхнюю койку.

Значит, им нужны деньги, думает Ата и обещает по тридцать долларов каждой за помощь с польвороном. Энджел вручает им формочки для печенья в виде сердечек и начинает разрезать на квадраты большие листы бледно-голубой бумаги. Амалия все еще спит. Убедившись в этом, Ата берет ножницы с загроможденной посудой полки и садится рядом с Энджел, чтобы ей помочь.

– Как Джейн? Она все еще в Калифорнии? – спрашивает Энджел, отрываясь от работы.

– Она в порядке. Ребенок попался спокойный, – отвечает Ата.

Она договорилась с Джейн рассказывать остальным именно эту версию, объясняя ее отсутствие: она устроилась нянькой в Пало-Альто, а это так далеко, что она не может приехать. – Она заработает много денег.

– Хорошо, что Джейн теперь нянчит ребенка. В доме престарелых платили совсем мало.

Энджел вернулась домой после ночного дежурства, с работы, которую для нее нашла Ата, но она всегда готова подзаработать. За помощь в готовке Ата платит ей двадцать процентов прибыли.

– Этим двоим, – говорит Энджел, – тоже нужна работа.

Молодые женщины не поднимают глаз. Они продолжают вдавливать польворон в формочки.

– Какой у тебя опыт работы? Документы есть? И как ты говоришь по-английски? – спрашивает Ата у Диди.

Дрожащим голосом, который постепенно становится все тверже, Диди рассказывает, как приехала в Америку, – два года назад, через богатого друга троюродного брата, по туристической визе. Ее спонсировала одна филиппинская пара, оба врачи. Они жили в Нью-Джерси в большом доме с бассейном в форме фасолины. Диди убирала, готовила и ухаживала за полугодовалыми близнецами хозяев. Она работала каждый день, кроме воскресенья, когда родители брали детей в церковь, а потом вместе с ними навещали родственников.

– Но они не платили мне, по. Они только давали карманные деньги. У меня не было телефона. Я не умела водить. Я не могла уйти, – рассказывает Диди. – Когда через много месяцев я пожаловалась, они сказали, что вызовут полицию. Потому что моя виза лишь туристическая и она просрочена.

Это уже не первая подобная история, которую слышала Ата. Женщина, снимавшая койку на втором этаже общежития, попала в такую же ситуацию в Торонто, но, по крайней мере, ее работодатели – если, конечно, их можно так назвать – были индонезийцы, а не филиппинцы.

– И как ты от них ушла?

– Я наблюдала за хозяином, по. Убираясь в его кабинете, я видела, как он вводил пароль в компьютер. Позже я использовала его, чтобы связаться с моей сестрой на Палаване. Однажды утром она послала за мной машину, очень рано, когда все еще спали. Это было больше месяца назад, но сестра говорит, что полиция, очевидно, меня все еще ищет.

Ата делает пренебрежительный жест рукой, держащей ножницы.

– Они не вызывали полицию! Потому что у них тоже будут неприятности из-за того, что они привезли тебя сюда. Как рабыню.

Диди молчит. Ата пару секунд изучающе на нее смотрит и говорит снова, уже более любезно:

– Какую работу ты хотела бы получить?

– Любую, по, – быстро отвечает Диди.

– Я тебе помогу. Сперва это будет уборка. Ты поработаешь, проявишь себя, подучишь английский. Тогда я найду тебе работу получше.

– Спасибо, по.

Они работают в тишине, слышны только шуршание бумаги и стук формочек для печенья о деревянный стол. Сегундина не проронила ни слова. Ата смотрит в грязное окно – неужели после ее отъезда здесь никто не убирается – и объявляет:

– Я устрою тебя к американцам. У них мягче сердца.



Амалия в кроватке. Сегодня она спит спокойно, потому что весь день играла в жаркой кухне с каждым, кто проходил мимо. Во время купания Ата заметила во рту Амалии на розовой десне белое пятнышко. Ата сфотографировала зуб, первый у девочки, и отправила снимок по электронной почте Джейн, чтобы та не пропустила эту знаменательную веху в жизни дочери.

Ата беспокоится о Джейн. Она хорошая девочка, но слишком чувствительная. Еще до того, как отменили их с Амалией приезд в «Золотые дубы», она чересчур много переживала. Накричала на Ату во время видеоразговора лишь потому, что Амалия упала в кабинете врача. Но дети падают! Они будут падать всю свою жизнь, снова и снова. Увы, их не всегда можно поймать. Ата думает о Ромуэло, гадает, где он, зарабатывает ли сам теперь, когда она перестала посылать ему деньги. Потом она отмахивается от мысли о сыне.

Ата разочарована, что ее приезд к Джейн отменили. Она с нетерпением ждала этого маленького праздника. Она не помнит, когда в последний раз покидала город. Кажется, это было четыре года назад, когда она работала няней в Гринвиче, в штате Коннектикут. Дом был размером с замок.

Их приезд стал бы полезен и для Джейн. Ей нужно увидеть Амалию и подержать ее на руках, почувствовать, как она выросла. Может, тогда она поверит, что с Амалией все в порядке. Так Фома в Библии должен был прикоснуться к Иисусу, чтобы поверить в его воскрешение.

Ата кладет губку, которой мыла посуду, в микроволновку, чтобы убить микробы. Она смотрит, как синий спонж поворачивается внутри, как пенится мыло.

Ата до сих пор не понимает, что произошло. Протирая плиту горячей губкой, она снова пытается вспомнить, что именно сказала ей Джейн. Когда та позвонила, чтобы сообщить об отмене встречи, она только плакала. Ата уже собрала вещи и поставила будильник на шесть утра, чтобы встретить машину. Плач мешал понять объяснение – что-то насчет леса, нарушения правил с американской хостой. В этом не было никакого смысла. Зачем Джейн это делать? И какой толк плакать теперь?

Ата пыталась заставить Джейн выражаться яснее. Но каждый раз, когда Ата спрашивала, почему она сошла с дорожки и кто такая Лайза, Джейн лишь отводила глаза в сторону. Ата знала эти глаза. Это были глаза человека, который что-то скрывает. Ромуэло обычно смотрел на нее так же, когда звонил Ате по видеосвязи, выпрашивая деньги. Он говорил что-то о недавно введенных дополнительных сборах и книгах, но его глаза смотрели в сторону. Он ушел из университета без ее ведома, но каждый год брал деньги на учебу.

Одна сплошная ложь. И как много тысяч долларов потрачено впустую.

Не то чтобы она думала, будто Джейн лжет о чем-то серьезном, таком как наркотики! Нет, Джейн совсем не похожа на Ромуэло. Но неверные решения – ее слабая сторона. Вдруг ни с того ни с сего – бац! – она делает опрометчивый выбор. Глупый выбор, которого Ата не ожидала, к которому не была готова, а потому не предупредила вовремя о последствиях.

Например: Джейн учится в школе в Америке, получает хорошие оценки, и вдруг – бац! – она убегает из дома, она беременна, она выходит замуж! За такое ничтожество, как Билли!

Потом Джейн усердно работает на миссис Картер, получает двойное жалованье, миссис Картер ее любит, и – бац! – Джейн возвращается в общежитие. Уволена!

Во время звонка Ата пыталась вразумить Джейн, потому что кто еще даст ей совет? Ты должна быть осторожна. Больше нельзя совершать ошибки.

Но Джейн почему-то не желает отвечать. Такая упрямая! Дуется, как ребенок. Как ее мать!

Ате не следовало злиться. Ей не следовало кричать. Но Джейн не думает! Она не понимает, что жизнь тяжела, а ее работа легкая. Что большие деньги, которые она заработает, изменят жизнь Амалии.

– Знаешь, что бы я сделала ради подобного шанса? Ради Роя? Почему ты хочешь все испортить? – потребовала Ата ответа, пожалуй, чересчур громогласно.

Джейн посмотрела прямо Ате в лицо. В ее глазах плескались грусть и испуг. А потом она обмякла в кресле, будто сдулась.

Ата вздыхает, снова и снова задаваясь вопросом, стоило ли ей рассказывать Джейн о «Золотых дубах». Джейн нужны деньги. Но, возможно, ей слишком тяжело быть в разлуке с Амалией.

Ата ополаскивает губку под краном и начинает вытирать столешницу, борясь с желанием сделать выговор своей двоюродной сестре. Черри, Энджел, Мирна, Вера – большинство женщин, которых Ата знает, оставили своих детей, чтобы их обеспечивать. У нее были клиентки-американки с высокими должностями – банкиры, юристы и университетские профессора, – которые возвращались на работу, когда их детям исполнялось всего десять недель, и вкалывали так много, что видели собственных детей только по утрам.

Неужели Джейн думает, будто она единственная, кому приходится чем-то жертвовать? Будто лишь она одна вынуждена жить в разлуке со своим ребенком? Ата сама двадцать лет провела вдали от дома. А разве Рою не нужна Ата?

Она яростно трет липкое пятно на столешнице. Потом заставляет себя остановиться, пытаясь быть справедливой. Джейн была молода, когда ее бросила мать; возможно, часть проблемы в этом. И Амалия маленькая. Дети Аты были намного старше, когда она уехала. Изабель, старшая, начала учиться в медицинской школе, а Рою было уже восемнадцать. Только после несчастного случая на лодке, когда стало ясно, что Рой не поправится и ему всегда будет нужен кто-то, кто стал бы нареза́ть ему еду и застегивать рубашку, – одним словом, что Ате придется заботиться о нем до самой своей смерти и даже после нее, – она решила уехать в Америку.

Ата моет руки в раковине, вытирает их и снимает рюкзак с крючка на стене в прихожей. Ее подруга Мирна уволилась с одной работы и еще не нашла другую, а потому согласилась присмотреть за Амалией, пока Ата будет на торжестве семейства Эррера. Она упаковывает все, что понадобится Амалии на следующий день, а затем собирает для себя отдельную сумку с таблетками от давления, своим лучшим фартуком и длинной прямоугольной коробкой, в которой хранятся ее новые визитные карточки.

Ата возлагает большие надежды на свое предприятие «Эвелинз кейтеринг». Она всегда любила готовить, но предпочла нянчить детей, так как эта работа приносила больше денег. Теперь, конечно, она должна помочь Джейн с Амалией. И по правде говоря, хотя Ата никогда в этом не признается, она не уверена, что когда-нибудь сможет вернуться к прежнему занятию. Она устает так внезапно, что иногда перехватывает дыхание, и это пугает. Но она не может бросить работу – дом в Булакане еще не достроен, и, конечно, есть Рой. Слава богу, она подготовила запасные аэродромы.

Во-первых, премии за рекомендацию. Сейчас у нее почти что агентство. За годы работы она познакомилась со многими вип-персонами – как в центре Нью-Йорка, так и в его пригородах, – они ей доверяют. Когда она находит своим бывшим клиентам уборщицу или домработницу, няню или кормилицу, она получает гонорар – не слишком большой, но справедливый.

Увы, это немного, и до тех пор, пока Джейн не родит, бо́льшая часть надежд возлагается на готовку. Кулинария для Аты – дело не новое. Много лет у нее был свой стенд на ежегодной азиатской ярмарке во Флашинге[66]. Она продавала филиппинские блюда – пикантные, как лумпия, и сладкие, как хало-хало[67]. Именно через этот киоск с ней и познакомилась экономка Эрреры, которая однажды купила у Аты маленькую чашечку пансита луг-луг[68]. Ей так понравилось, что она принесла большой пластиковый контейнер в Форест-Хиллс, и миссис Эррера, отведав, согласилась: это лучшее, что она когда-либо пробовала. Ата начала время от времени работать на нее, доставляя еду для вечеринок и иногда оставаясь, чтобы помочь после них убраться.

Но теперь Ата хочет сделать этот бизнес своим постоянным занятием. Энджел сможет обслуживать большую часть повседневных заказов, к тому же общежитие заполнено филиппинками, которые умеют управляться на кухне и всегда хотят подработать. А дело Аты раздобыть клиентов и определить стратегию.

Ах, если бы она родилась в Америке! Иногда Ата думает об этом. У нее есть голова на плечах, такого мнения придерживаются все вокруг. И она не боится тяжелой работы. Сейчас она уже была бы богата – может, не настолько, чтобы жить на Пятой авеню, но почти. Третья авеню или даже Форест-Хиллс. Ромуэло был бы в порядке. Изабель наконец смогла бы отдохнуть. Эллен вышла бы замуж. А у Роя были бы лучшие врачи – специалисты, которые даже не смотрят на страховку. Целая команда.

Потому что в Америке нужно только знать, как делаются деньги. На деньги можно купить все остальное.

Рейган

– Это неправда, что у Ани был выкидыш. Ее заставили убить ребенка, – говорит Тася.

– Аня в порядке? – спрашивает Лайза неестественно тихим голосом.

Они инстинктивно оглядываются по сторонам. Координатор стоит в двадцати футах от них. Она разговаривает с новой хостой, прижимающей к груди рвотный пакет и трясущей головой так, словно у нее на шее ослабла какая-то защелка.

– Она католичка, – бесстрастно отвечает Тася. – Ее усыпили. Каким-то газом. Может, боялись, что у нее начнется истерика.

Лайза опускается на стул рядом с Тасей. Рейган остается стоять, хотя поднос, который она держит, становится все тяжелее, а место рядом с Лайзой пустое. Рейган волнуется. Результаты последнего УЗИ в порядке, но вдруг с ребенком что-то не так? Внутри, где никто не видит?

Тася внезапно озаряется сияющей улыбкой, которая занимает половину лица.

– Координатор смотрит в нашу сторону. Кажется, она меня подозревает.

– Где сейчас Аня? – спрашивает Лайза, тоже улыбаясь.

Это раздражает: тревога в голосе Лайзы противоречит улыбающемуся лицу.

Рейган, чувствуя, что ее подташнивает, ставит поднос на стол. Лайза отодвигает стул, освобождая ей место. Резиновые наконечники на ножках стула порвались, и на деревянном полу остаются две тонкие царапины.

– Я не спрашивала. Неприятности мне не нужны. Я не могу рисковать. – Тася комкает салфетку и встает. – Ну, поговорили, и хватит. Пожалуйста, продолжайте улыбаться, чтобы меня не заподозрили.

Рейган наблюдает, как Тася останавливается за соседним столиком поговорить с новой девушкой, которая тоже из Польши. Лицо ее сияет, как лампа, и искажено притворным смехом. Она может говорить о Холокосте или об автокатастрофе, в которой разбилось полсотни автомобилей, и никто об этом не догадается. Или, может быть, на этот раз все по-настоящему. Может, Тасю переполняет веселье несмотря на все, что случилось с Аней, ее подругой.

Тася направляется к мусорным бакам, ковыляя так, словно зажав между бедер баскетбольный мяч. Кто-то за филиппинским столиком окликает ее, и она останавливается. Широченная улыбка, безудержный громкий смех. Это перебор. Джейн, похоже, думает о том же и насмешлививо наблюдает за представлением Таси.

Не то чтобы Рейган знала, о чем именно думает Джейн. Она избегает Рейган с тех пор, как случилась неприятность с клещом. Как будто винит Рейган в своих бедах.

– Просто сядь, Рейг, расслабься. Ты не устала меня демонстративно избегать? – произносит Лайза набитым авокадо ртом.

– Я вовсе не избегаю. Просто ты мне не нравишься, – отвечает Рейган, зная, что это звучит по-детски.

Но она садится. Оттого, что она долго держала поднос, болит спина. Что еще остается?

– Бедная Аня, – произносит Лайза спустя некоторое время.

Рейган настороженно смотрит на нее, но Лайза говорит искренне.

– Бедная, – соглашается Рейган, представляя себе металлический стол и шелест бумаги. Представляет, как короткие ноги Ани раздвинуты, маска закрывает лицо, страшную тишину и сочащийся газ. Проснуться через некоторое время где-то совсем в другом месте, выскобленной, как дыня… Бр-р.

– У нее была сумасшедшая утренняя тошнота, помнишь? Ее тошнило двадцать четыре часа в сутки. А теперь она даже не получит бонуса, – качает головой Лайза. – Обидно. Особенно если она носила ребенка миллиардерши.

– Хватит! – взрывается Рейган, хотя она и собиралась не ввязываться в разговор. – Кому какое дело до этого проклятого ребенка! Вы не понимаете? Аню заставили сделать аборт. Как будто мы в Китае или где-то в этом роде. Это полностью нарушает…

– Контракт? Вовсе нет, – отвечает Лайза, не задумываясь. – Я согласна с тобой, Рейган, но мы все его подписали. Добровольно. Однако безобразие, что дефект плода не обнаружили раньше и не избавили Аню от душевной боли.

Рейган сглатывает. Она не даст Лайзе затянуть ее в свою кроличью нору.

– Интересно, пойдет ли Аня на реимплантацию? – произносит Лайза. – Ей очень нужны деньги.

Рейган молчит, не желая признаваться, что ничего не знает о нужде Ани в деньгах. Отказываясь спрашивать. Она знает только, что не хочет сидеть здесь и иметь дело с Лайзой, как будто та не виновата в отмене приезда Амалии.

Рейган запихивает рыбу в рот большими кусками, только чтобы накормить ребенка. Она не голодна. Жареный кабачок прилипает к гортани, и она запивает его соком сельдерея, еще более горьким, чем обычно.

Лайза, не обращая внимания, болтает о своих клиентах. Они фальшивы насквозь. Ведут себя, будто совершенно простые люди, посмеиваются над своими друзьями, которые ездят на лето в Хамптон[69] на потрепанном десятилетнем универсале. Но они такие же, как и все богачи, которые привозят на ферму свои зародыши. Они только что купили огромное поместье поблизости. Рейган заметила, что Лайзы не было за завтраком? Клиенты вызывали ее к себе, чтобы она повеселилась с мальчиками. Теми, которых Лайза вынашивала. Ей пришлось помочь старшему подоить корову. Коровы новые, куплены вместе с курами и несколькими козами. Для них наняли постоянного работника. Клиенты посчитали, что жизнь на ферме, даже по выходным, пойдет мальчикам на пользу – научит ответственности, укрепит иммунитет. Кроме того, владение фермой предоставляет налоговые льготы.

– Но малыш был слишком напуган, чтобы доить корову. Поэтому он просто сидел у меня на коленях, – ухмыляется Лайза. – А потом жаловался, что молоко слишком теплое. Как будто корову надо было поместить в холодильник!

Рейган знает, что должна засмеяться. Всего несколько недель назад она бы так и сделала.

– Не могу поверить, что когда-то думала, будто они другие, – говорит Лайза, и вместе с сарказмом в ее голосе звучит тоска. – Я говорила тебе, что они спрашивали, не хочу ли я кормить грудью их третьего?

На другом конце столовой Джейн убирает со своего подноса грязную посуду. Рейган встает из-за стола и идет за ней.

– Не сердись, – просит Лайза. – Я просто соскучилась по Трою. А Джейн я очень люблю.

– Тогда зачем ты с ней так обошлась? Только не говори, что это не был расчет. Ты использовала ее, чтобы она прикрыла тебя, пока ты трахалась с Троем. Ты знала, что она слишком боится сказать «нет».

– Я пыталась ей помочь! Версия, будто ей захотелось посрать в лесу, была ее идеей. Я согласилась с ней, потому что не хотела, чтобы у нее были неприятности!

– Ты использовала ее.

– Тебя просто не оказалось рядом. Я бы использовала и тебя тоже!

– Ты бы не посмела. Вот что ужасно.

Уходя, Рейган даже не оглядывается. В коридоре она подбегает к Джейн и касается ее рукава.

– Да? – оборачивается Джейн, уже уходя.

Рейган пытается до нее достучаться:

– Ты слышала? Об Ане?

Джейн широко раскрывает глаза и смотрит в камеру, установленную на стене прямо над ними. Едва заметно покачивает головой, бормочет извинения и спешит прочь по коридору.

Рейган моргает. Она не хочет плакать здесь, среди этих женщин, и быстро идет в комнату, держа себя в руках, пока не оказывается в постели. Только тогда она чувствует себя в безопасности и успокаивается. Впервые за долгое время она скучает по Гасу. Когда брат был маленьким, он давал ей плюшевого зверька, если она плакала. Даже став старше, в одиннадцать или двенадцать лет, он садился рядом с ней, когда она бывала расстроена после ссоры с отцом. Он не двигался с места, пока не прекращались слезы.

Так было до того, как она окончила школу, до истории с лучшим другом Гаса. Не следовало так поступать, теперь она понимает. Но ей было лестно, что мальчик провожает ее взглядом. Он так мило краснел всякий раз, когда она подходила. Он не был похож на того, кто будет трепаться направо и налево, и, к его чести, держал происходящее в секрете несколько месяцев.

– Она просто ищет поддержки, – объяснил папа случившееся Гасу однажды за ужином.

К тому времени Гас уже знал о том, что сестра спала с его лучшим другом, и ненавидел ее за это.

Рейган растянулась на диване, стоявшем прямо за кухонным столом, в ушах были наушники, но звук она убрала, чтобы лучше слышать разговор. Она старалась не смотреть ни на отца с братом, ни на куски жареного мяса на столе. «Телятиной называют мясо деток коров, вы это знаете?» – спросила она незадолго до этого.

Гас поднял разговор о фотографии, которую Рейган подала на школьный конкурс, ее автопортрет. Ничего не понимающий директор счел его «порнографическим» и решительно отверг, хотя нет ничего непристойного в наготе. Тем более что снимок получился хорошим. Разозлившись, она выложила его в интернет – выпускной класс, какое ей дело? – и он распространился со скоростью света.

Гас жевал с приоткрытым ртом. Мамино место рядом с ним пустовало – она отдыхала в своей комнате. Мать снова потеряла машину рядом с супермаркетом и ждала несколько часов на солнце, пока парковка не опустела.

– Нет, папа, – возразил Гас, и Рейган почувствовала, как он буравит ее глазами. – Дело в том, что она шлюха.

Он потянулся за телятиной, не обращая внимания на сидящего между ним и блюдом отца, и, не извинившись, взял вторую порцию.



Муха ударяется о стекло. Раздается громкий сигнал, потом еще один. Рейган садится и опухшими глазами смотрит на «Уэллбэнд». Первый напоминает, что еженедельное УЗИ состоится через два часа, а другой сообщает, что она опаздывает на утренний сеанс «Утерозвука».

«Утерозвук», по крайней мере, забавная штука. Рейган заставляет себя подойти к столу координатора. Она улыбается веселой женщине, раздающей приборы, и идет в библиотеку, которая, к счастью, пуста. Она просматривает книги в твердом переплете на полке у входа в поисках чего-нибудь, что поможет скоротать время. Раньше они с Джейн и Лайзой болтали, отсчитывая часы «Утерозвука», сплетничали или смотрели кино, даже не замечая устройств, прикрепленных к их животам.

В глаза бросается знакомый синий корешок с серебряными буквами. «Песни невинности и опыта» Уильяма Блейка. Когда Рейган была маленькой, мама читала ей стихи именно из этого издания. Папа заставил ее выучить наизусть «Заблудившуюся девочку» и на званых обедах выводил дочь в пижаме, чтобы та прочла стихотворение его друзьям. Она же терпеть не могла быть в центре внимания и выступать, как цирковая собачка. Потом под дождем комплиментов она с пылающим лицом ныряла в папины объятия, и счастливый отец совал в ее карман доллар.

Рейган плюхается в мягкое кресло в дальнем конце комнаты, прикрепляет динамики «Утерозвука» к животу и вводит свой код. На экране появляется недельный плей-лист. Как обычно, ничего особенного. Моцарт, конечно. Речи Уинстона Черчилля, знаменитое выступление[70] Стива Джобса и набор стихотворений, прочитанных знаменитыми актерами на языке оригинала, – вероятно, чтобы дать плоду толчок к многоязычию, – Шекспир, Рильке, Бодлер и Фрост. А потом Ли Бо.

Ли Бо? Что он делает в этой компании мертвых западных классиков? Клиенты Рейган китайцы? Неужели она та, кто вынашивает…

Она нажимает кнопку «воспроизведение», испытывая отвращение к самой себе. Оттого, что ведет себя, как Лайза.

Рейган наклоняет голову и смотрит в потолок, пытаясь вспомнить, каково здесь было не так давно, когда она была счастлива. Как радовалась она тишине фермы, ее герметическому спокойствию. Но что-то изменилось после трехмерного УЗИ, после клеща Джейн, ее подлого наказания и принудительного аборта Ани. Появилось тревожное ощущение, что ферма – это детально спланированная фабрика, созданная для клиента на другом конце провода доктора Уайльд, за красивым фасадом которой скрывается ее истинная суть. Рейган просто еще не уверена, в чем та заключается.

Это как-то связано с ее посещением Тейт Модерн. После окончания университета мама с папой подарили ей поездку по Европе. Мэйси встретила ее в Лондоне, где они долго пьянствовали, прежде чем Рейган отправилась на скоростном поезде в Париж, а Мэйси вернулась в Нью-Йорк, чтобы начать стажировку в банке. Они завалились в Тейт после ночных танцев на столах в шикарном клубе в Мейфэре, предназначенном только для его членов. Размазанная тушь на ресницах, бутылки «Эвиана» в сумочках. Они попали в боковую галерею, где висели пустые холсты: грубые, без краски, в идеальных рамах. Рассеченные посередине. Лишь один разрез. Глаза Рейган были прикованы к ним. Лучо Фонтана[71], должно быть, использовал очень острое лезвие, разрезы были такими ровными.

– И это искусство? – шутливо спросила Мэйси.

Но Рейган почувствовала освобождение.

Через застекленные окна-двери в библиотеке Рейган наблюдает, как садовник снимает брезент со столов и стульев. Он закатал рукава синей рабочей рубашки. Руки с выступающими костяшками, большие и узловатые, как неровные камни. Ее посещает почти непреодолимое желание распахнуть двери и проскочить мимо него. Босые ноги понеслись бы по упругой траве так, что заныли бы икры, легкие бы загорелись, а лоб залился потом. Может быть, он погнался бы за ней. Она бы бежала изо всех сил, загребая ногами листья. И, совершив круг, закончила бы бег там, где начала. Все остальное неважно, только бы напряжение мышц, пот в глазах и горящие легкие принесли забвение. Но хостам запрещено бегать на ферме чересчур быстро, и ей никогда не разрешат делать это без обуви. К тому же остается вопрос спутницы.

Она может лишь неторопливо прогуливаться с кем-нибудь в паре. Кем будет эта ее подруга?

Не обращая внимания на то, как расползается в груди чувство одиночества, Рейган подходит к окну с «Утерозвуком», прикрепленным к животу. Двое других рабочих, чуть поодаль, снимают брезент с бассейна. Скоро, может, даже сегодня, его наполнят водой. Она искупается. Это может помочь: холодовый шок, невесомость.

Невесомость. Именно в таком состоянии она представляет себе мать. Та одиноко плавает в чернильно-черном океане, привязанная к реальности тончайшей нитью. Еженедельный телефонный звонок призван удержать маму от полного исчезновения. Рейган перестала задавать ей вопросы, потому что она никогда не отвечает. Рейган просто говорит и говорит – в надежде, что голос придет на выручку. Может быть, даже высечет какую-то искорку.

В последнее время Рейган задается вопросом, существует ли мама вообще. Настоящая, а не та, которая живет, повинуясь командам отца. Как существует в животе Рейган ребенок, до которого пока что не достучаться. Где бы мать ни находилась теперь, она все еще может восхищаться округлостью полной луны – она обычно вытаскивала Рейган и Гаса из кроваток, чтобы те могли полюбоваться на ее идеальную симметрию. И, возможно, мать до сих пор поражает набитый людьми вагон метро, совершенно бесшумный, если не считать стука колес, потому что все – вплоть до трехлетнего ребенка, сидящего рядом с няней, – уткнулись в свои телефоны.

Если мать все это замечает, счастлива ли она?

Узнает ли она голос Рейган, даже если не может назвать ее имени?



Несколько часов спустя Рейган сидит за компьютером в медиазале. В ее почтовом ящике две статьи от папы – одна о подоходных налогах, другая о женщине, которая инвестирует в экологические технологии («Ты можешь преуспеть, делая добро, дорогая»). Они не разговаривали с тех пор, как поссорились из-за посещения мамы. Рейган знает от маминой медсестры, что Гас приезжал с тех пор уже дважды. Но он живет в Чикаго. Несправедливо сравнивать ее с братом, как это всегда делает папа. И Гас никогда не считал папино лицемерие оскорбительным, даже когда они были детьми. Всякий раз, когда Рейган поднимала тему папиных подружек, Гас затыкал уши и уходил.

Рейган нажимает кнопку «создать». На экране появляется окно, на нескольких языках напоминающее: то, что она собирается написать, подлежит контролю в соответствии с договором о неразглашении. Другими словами: держи язык за зубами, говорится на английском, испанском, тагальском, польском, французском, китайском, русском и португальском.

Рейган кликает: «согласна», но, прежде чем она начинает печатать письмо отцу, приходит новое, на этот раз от Мэйси. Никакого текста, только прикрепленное видео и тема заглавными буквами: «ГАЛА С УМА СОЙТИ. ПОЗВОНИ!»

Рейган не разговаривала с Мэйси с тех пор, как та стала знаменитой. Или якобы знаменитой. О ней писали в «Бизнес уорлд», журнале, на который папа был подписан десятилетиями и который Рейган никогда не читала. Согласно заметке, Мэйси вошла в тридцатку бизнес-лидеров моложе тридцати лет. В мире.

Рейган это кажется немного глупым. Что значит быть «лучшим лидером»? Кто это решает? Но отец был потрясен. Она, собственно, и узнала об этой новости от него, когда он прислал электронное письмо с прикрепленной статьей из «Бизнес уорлд», тема которого гласила: «ТВОЯ ЛУЧШАЯ ПОДРУГА ВПЕЧАТЛЯЕТ».

Потом последовал целый поток писем. Статьи из «Гарвард бизнес ревью», вдохновляющие цитаты, увещевания, что Рейган может «сделать то же самое», если только найдет, где ее «страсти пересекаются с практичностью». (Имел ли он в виду прибыльность?)

Рейган вводит номер телефона Мэйси. Женщина, ответившая на звонок, переводит Рейган в режим ожидания. Чтобы скоротать время, Рейган открывает видеоклип, прикрепленный к электронному письму. Седеющий мужчина стоит у микрофона. Голосом, эхом отдающимся в похожем на пещеру зале, он говорит о Мэйси – о том, как, помимо изнурительной работы по продаже деривативов, бла-бла-бла, Мэйси заседает в банковском комитете многообразия и нескольких некоммерческих советах; о том, как она с отличием окончила университет Дьюка, несмотря на то, что совмещала работу с учебой; о ее бедном детстве в Балтиморе, где ее воспитывала бабушка, бла-бла-бла; о том, как она всего добилась сама в старых стоптанных туфлях… хотя, кхм… она давно сменила их на обувь «Джимми Чу». (По сигналу Мэйси несется к оратору, и ее золотые шпильки сверкают в свете прожекторов среди всеобщего одобрительного смеха.)

Рейган чувствует, как все внутри переворачивается, и ее охватывает раздражение – или, может быть, зависть.

Этот самодовольный тип несет полную чушь. Все, что он говорит, одновременно и правда, и ложь. Сказка, предназначенная для того, чтобы сделать богачей в зале счастливыми, поддерживать их веру в этот лучший из всех возможных миров.

Черная девушка из гетто все делает как надо, работает, играет по правилам. Все хорошо. Меритократия[72], ясно?

Вот только бабушка Мэйси была жутко умна и к тому же прекрасно образованна. Учительница математики средней школы со скромным домом на Тринидаде, куда Мэйси приезжала почти каждое лето. Ранняя смерть матери Мэйси была, конечно, трагедией, но ее жизнь была легкой прогулкой по сравнению, скажем, с жизнью Джейн. Вот Джейн действительно была бедной, причем бедной по меркам развивающейся страны, а не Америки; отец с матерью бросили ее, а бабушка умерла у нее на руках. Джейн работает не меньше, чем Мэйси, но вы никогда не увидите ее получающей какие-либо награды.

Рейган еще раз просматривает видео. Изящные складки красного платья Мэйси, блеск ее ровной улыбки. В обрамлении компьютерного экрана Мэйси выглядит одновременно и знакомой, и совершенно чужой. Это и девушка, которая обливает еду на своей тарелке кетчупом, и какая-то неведомая Мэйси, комфортно чувствующая себя в дизайнерском, обнажающем плечи платье без рукавов. Она и гибкая красавица, легко идущая на четырехдюймовых каблуках, и та Мэйси, которую Рейган застукала на первом курсе с голубоглазым парнем, грубияном с длинными патлами, совершенно неинтересным во всех отношениях кроме его родословной (одна из старых семей, принадлежность к которой гарантирует пропуск в университет Сент-Пол, а также незаслуженную популярность в определенных кругах Восточного побережья).