Стамен Юруков искоса взглянул на парня — крупного, сильного.
В тот день толстобокие матроны решили понежиться под лучами холодного солнца и ненадолго покинули свои темные норы, тут к ним и подскочил радостно улыбающийся Горкхи. Он еще успел сказать что-то вроде «Горкхи очень рад…», после чего последовало молниеносное движение лапы, и, уподобившись ощипанному соколу, гоблин с переходящим в ультразвуковой диапазон верещанием внезапно полетел, аки птица…
— Не заметил, что ты слабачок.
Он отвернулся и больше ничего не говорил, несмотря на то что Страхилко трудился до конца смены, надеясь оставить светлые воспоминания в памяти этого человека. (Все же приятель отца, все же недосягаемое было мастерство у него в руках...)
Слава Создателю, все обошлось. Горкхи отделался испугом, а самцы сгархов разъяснили нам, что в последний срок беременности самки становятся не просто раздражительны, а крайне раздражительны и свирепы. Поэтому мужикам лучше к ним не подходить. В том числе и собственным мужьям. А женщинам и детям можно, их не тронут и даже обласкают.
— Папа, — сказала Зефира, закрывая дверь и прислонившись к ней спиной. — Тот человек пришел.
Очухавшийся Горкхи издалека выслушал объяснения, гордо выпятил тощую грудь и, хлопнув по ней ладошкой, заявил:
Юруков приподнялся на локте.
— Какой человек?
- Да! Горкхи мужик! – после чего гоблин был бит испугавшейся за него Нилиеной и загнан в пещеру от греха подальше.
— Следователь.
Встав, он набросил на плечи пиджак. («Этот человек» завтра к ним через окно полезет, как к себе домой!) Следователь стоял в прихожей — в черном пальто, но в носках, потому что снял грязные ботинки.
А мы получили бесценный урок – к беременным самкам сгархов соваться не стоит. Убить не убьют, но приятного будет мало. Впрочем, и у людей так же – беременных женщин стараются не сердить.
— Почему? — обернулся Юруков. — Я вам сейчас дам тапочки.
Кстати, о гоблинах…
Тапочки были старые, но теплые. Следователь поблагодарил. Он был похож на человека, который не сидит на месте — разъезжает, как коммивояжер какой-нибудь.
Зефира хотела выйти из комнаты, но гость ее остановил.
- Рикар!
Иоахим еще некоторое время молча смотрел на нее, но потом не выдержал и рассмеялся
— Постой, девочка, я хочу спросить тебя кое о чем...
- Слушаю, господин! – отозвался здоровяк.
— Она еще несовершеннолетняя, — быстро возразил Юруков. — И не отвечает перед законом!
— Просто не верится... — Он снова покраснел. — Начинается следующий тур. Мне надо идти.
- Ушастых красавиц не забыли?
— Знаю. Но в данном случае поможет правосудию. Ты сказала своей подруге Меглене, что в тот самый вечер видела своего отца.
До окончания турнира Синди ни разу не пришлось больше встретиться с Иоахимом в очной игре. Он победил во всех трех категориях и великодушно отказался от выигранных призов, которые достались игрокам, занявшим вторые места по количеству набранных очков.
- Не забыли, господин Корис, – успокоил меня бородач. – В волокуше под шкурами затаились. До того тощие, что смотреть страшно.
— Она мне не подруга!
- Вот и хорошо, – махнул я закованной в стальную перчатку ладонью. – Проследи за ними. Поесть дай, попить… ну, ты понял.
— Это неважно. Важно другое: говорила ты Меглене, что видела инженера Христова, беседующего с твоим отцом на повышенных тонах, будто они поругались?
Синди специально старалась попасть в поле зрения Иоахима, а когда ей это удалось, сделала вид, что не замечает его. Выждав немного, молодой человек в конце концов подошел к ней.
— Они не ругались, — задумчиво проговорила Зефира и прислонилась спиной к двери. — А я буду выступать перед судом?
- Дык не берут, – ответил другой охотник. – Уже предлагали, господин. Боятся.
— Нет, достаточно мне сказать.
— Похоже, вы тут заскучали, — сказал он.
- Тогда пусть терпят до самого дома, там их накормят, – фыркнул я и, покосившись на солнце, вновь надел снятый было шлем.
— А-а-а... — протянула Зефира разочарованно.
— Это нечестно! — воскликнул Юруков. — Вы используете невинного ребенка!
— Что правда то правда.
Под «ушастыми красавицами» я подразумевал гоблинш. Не темных, конечно, упаси Создатель, а простых, пещерных. Собратьев Горкхи. И вез я их специально для нашего покалеченного гоблина. Для компании. А если кроме дружбы с сородичами он чего больше возжелает, то пусть сами договариваются.
Следователь что-то пробормотал на чужом языке и перевел:
— Устами младенца глаголет истина. Я ничем не обижаю вашу дочь.
Честно говоря, все получилось случайно. Во время подземного боя, когда я залетел в очередной тупик, ударом ноги отшвырнул ворох прелых шкур, увидел эти двух заморышей женского рода. Невероятно худые, покрытые грязью, одетые в жалкие обрывки, обнявшиеся и дрожащие от дикого ужаса, они не сводили с меня испуганных глаз. Поняв, что это обычные гоблины, чья раса полностью превращена шурдами в рабов, я остановился. И успел остановить удар ледяных щупалец. Взглянул на гоблинш и рокочуще проговорил:
— Может, выпьете чашечку кофе или еще что-нибудь?
— Но обижаете меня! Мой авторитет...
— Вы неглупый человек, Юруков, — сказал Климент, — и знаете, что эта последняя ночь чрезвычайно важна в деле Христова. Мы блуждаем в догадках и предположениях, а результатов все нет. Скажите, вы не очень-то любили друг друга?
- Сидите здесь! Спрячьтесь под шкурами и не высовывайтесь.
— По-вашему, это подходящее средство, чтобы прогнать мою скуку?
— Почему мы должны любить друг друга? — взвился Стамен. — Мы не сваты, не браты.
— Вы виделись в ту — последнюю его — ночь? Или нет?
После чего покинул тупиковый отнорок, машинально запоминая его местоположение. Если послушаются меня и останутся на месте – у них есть шанс выжить и не попасть в устроенную нами мясорубку. Если выскочат в коридор – их ждет смерть. Если не от оружия моих воинов, то от клыков и лап стерегущих снаружи сгархов. В любом случае я плакать не буду. Но ничего не случилось. Обе… девушки – а они и правда оказались очень молоды, лет семнадцать-восемнадцать по человеческим меркам – не двинулись с места, и когда я вспомнил о них и вернулся после боя, послушно ждали, забившись под шкуры.
Иоахим вспыхнул, постоял еще немного рядом с Синди, покачиваясь с носка на каблук, а потом стал пятиться. Синди взяла его за руку.
Юруков взглянул на свою дочку: какие-то пустые глаза, плотно сжатые губы. Она играла дверью, качая ее туда-сюда. И вдруг (тихое, тайное прозрение сердца!) отец понял, что там, на ярмарке, Зефира была не ребенком, а взрослым человеком, женщиной — интересной, привлекательной и сознающей свою привлекательность...
Тогда у меня и родилась эта идея. И сейчас обе гоблинши на волокуше ехали к своему новому дому. Ехали свободными. Я приказал не связывать их. Если побегут – мои стрелки всегда наготове и стреляют метко. Да и сгархи будут рады представившейся игре в догонялки. Если останутся – возможно, у них есть будущее. Такого варианта, как «пусть себе убегают», не существовало. Кто знает, сколько всего успели подметить и услышать глазастые и ушастые красавицы. А они ведь ничего не забывают…
— Виделся, — тихо сказал он. — И мы здорово схватились.
— Да я же просто шучу, — улыбнулась она. — Пожалуй, в этой ситуации самой остроумной репликой с вашей стороны было бы что-нибудь типа: «Неужели, попав в университет, я тоже стану таким!»
— Как это произошло?
— Как? Да очень просто...
Иоахим тихо засмеялся, и Синди не могла не отметить, что этот сдержанный смех как-то очень подходил к его голосу и внешности.
Впрочем, вездесущий Рикар уже успел поговорить с ними, объясняясь жестами и обрывками фраз. Наш язык чумазые девушки знали плохо. Но учитывая их память, это дело быстро поправимо. Не знаю, что моя бородатая нянька им сказала, но гоблинши сидели тихо и проблем не доставляли. Пока.
Он вышел купить что-нибудь к ужину и увидел на противоположном тротуаре Христова. Перейдя к нему, Стамен злобно прошептал:
— Я бы с удовольствием выпила чашечку кофе, но беда в том, что какой-то злой гном утащил мои последние три доллара, — сказала она, продолжая держать юношу за руку.
- Господин! – не выдержал один из воинов. – Дозвольте спросить!
— Хорошая встреча, шеф...
Тот рассеянно на него смотрел. Город все еще был маленьким, и люди то и дело встречались на улицах, в ресторанах, у фонтана в парке.
— Я угощаю.
- Говори.
До инженера только теперь дошло, что произнесенное сквозь зубы приветствие повлечет за собой неприятности.
— Я скажу! — перебил Стамен. — Честно ли это — переманивать моих людей? Самых верных моих учеников...
— В таком случае я принимаю ваше приглашение.
- А что с ними делать-то будем?
— Это ведь люди, а не зайцы, вскормленные в питомнике, бай Стамен. Их переманиваю не я, а наука, прогресс.
Стамен усмехнулся.
— Только сначала мне надо тут кое-что запереть, — извинился Иоахим.
- Улучшать породу, – отмахнулся я. – Мне откуда знать? Хм… пусть Горкхи решает, что с ними делать… хм…
— Тогда почему две аппаратчицы — дю-у-у-же ученые девицы — собираются смыться в Софию? Вместе со своими знаниями. С наукой, на которую ты молишься.
И в темноте было видно, что инженер побледнел.
— Ничего, все нормально. Давайте встретимся в кафе книжного магазина... скажем, через десять минут.
С минуту над медленно двигающимся вперед отрядом висела тишина, а затем грянул дикий хохот, и посыпались самые различные предположения, как именно Горкхи может использовать свалившийся на него двойной подарок. Ну, вот и разрядились уставшие воины. Прошла горячка боя.
— Кто тебе сказал, что они уходят? — всполошился он, но, помолчав, спросил неожиданно мягко: — А ты почему не воспользовался своим влиянием старого работника, уважаемого человека?
— Никто меня не уважает! — запальчиво выкрикнул Юруков. — И для тебя я никто, раз забираешь у меня самого талантливого — по-разбойничьи, втихомолку!
— Идет.
Уловив мелькнувшую рядом громадную тень, я взглянул на нависшего надо мной сгарха. Трехпалый. Старый друг, проверенный в боях. Уже успел поваляться в снегу и вылизаться, но на шерсти еще видны кровавые разводы и брызги. Сегодня зверь отвел душу, немного утолил свою жажду мести пленившим и жестоко истязавшим его шурдам. Хотя нет – не утолил. Лишь немного пригасил. Но вскоре яростное пламя разгорится вновь. Потому что такое не прощается никогда. Всей крови шурдов не хватит, чтобы утолить жажду мести гигантского зверя.
— Я тебя уважаю и ценю, но не имею права запретить людям идти к знаниям. И Цанка вот хочет учиться.
— Вот и хорошо. — Синди наконец отпустила руку Иоахима. — До встречи.
- Прокатимся, мой старый друг? – спросил я и, услышав донесшийся утвердительный рык, шагнул к припавшему к земле зверю.
— Цанка? Да она же старая!
Далеко впереди виднелся смазанный силуэт громадной горы, царственно возвышающейся над холмистой равниной. Подкова. Наша крепость. Наш дом.
Спустившись вниз по лестнице, она торжествующе вскинула вверх голову и тихонько воскликнула:
— Может быть, для танцев и стара. Но для учебы — годится.
— Да-а-а... Миллионы разбазариваете, чтобы купить дорогую машину, а молодые бегут. Ну, мне до этого нет дела.
— Сработало!
— И до тебя дело дойдет. Очень скоро. А миллионы вернем с прибылью. Поживем — увидим... — Он вдруг крикнул, вытаращив глаза: — А ты чего хочешь, бай Стамен? Чтобы мы валяли дурака на этих старых печах, пока они не выпьют наши силы, не сожрут самые дорогие годы? Чтобы мы работали как при царе Горохе?
Сэмми появился рядом с ней примерно через минуту.
Христов отпрянул. Ринулся к своей машине. И поехал как-то неуклюже, толчками, не попрощавшись и не махнув Стамену рукой.
Бригадир пошел в магазин, купил, что было нужно, и возвратился домой, огорченный и недовольный всем миром и самим собой.
— Ну, что он сказал?
— Он сказал, что я работаю как при царе Горохе. А ведь я отдал столько сил, обучил десятки учеников! Никому до этого нет дела.
— Есть дело, вы ошибаетесь, — возразил следователь. — Но люди быстро привыкают к новому — более легкому и удобному. Такова их природа. Иначе не будет прогресса, уж вы-то лучше всех это знаете.
— Признался, что это он всех перестрелял.
Стамен вздохнул, глядя в сторону. («Что ж, такая уж у меня судьба. Жаль, мое время уходит...»)
— Куда поехал инженер?
— Синди...
— Откуда мне знать? В темноту...
Глава вторая
— Да ничего он не сказал! Через несколько минут мы с ним будем пить кофе. Иди домой. Я тебе потом позвоню.
— Почему вы мне раньше не рассказали о своей встрече с Христовым?
Крепкое хозяйство – основа всему. От снежной вершины в темное подземелье.
— Ну уж нет, — запротестовал Сэмми. — Мы так не договаривались.
Юруков поднял брови. Стыдно было из-за этой гадкой стычки со своим начальником, человеком разумным, беззаветно преданным делу. Целых пять лет они пахали одну борозду, каждый своим способом, но шли к одной цели — научить народ работать, видеть далеко вперед не только собственное будущее, но и будущее своей родины.
— Не хотел, — вздохнул Юруков, — чтобы про царя Гороха... Люди языки распустят, прежде чем поймут, кто прав, кто виноват. Поэтому и не сказал.
— О чем мы не договаривались?
Следователь выпил чашку липового чая и ушел, переобувшись в прихожей в свои большие грязные ботинки («Ишь, скитается по белу свету...»).
Утро началось бодро – с шума.
— Что ты останешься с ним наедине.
Вопреки всем невзгодам, население Подковы увеличивалось. К людям добавились гномы, затем сгархи, а теперь еще и несколько гоблинов – обычных, не изуродованных темной магией Тариса, но донельзя запуганных. Как результат, шума и гама в поселении стало куда больше, чем было во время его основания.
Мария все же решила уйти со стройки. Пока собирала чемодан, поняла, что это ее заветная мечта, которая набухала и росла в ней неустанно, как зерно в оболочке. Она укладывала одежду, по-деловому прикидывала, что взять, а что оставить. Для нынешнего момента — меньше вещей, больше денег.
— Сэм, как я могу получить от него хоть какую-то информацию, не пообщавшись с ним?
— Опять, что ли? — спросил отец, гримасой выдавая нежелание дать ей денег.
Полулежа в громадном сугробе на вершине нашей защитной стены, я лениво прислушивался.
— Опять. В Софии жизнь дорогая.
— Мы собирались только наблюдать.
Вот сонное ворчание сгархов-самцов, выползших из промерзлых рукотворных нор в толще скалы. Разминают мышцы и готовятся к вылазке за добычей. Охота - это охота, один из самых важных источников продовольствия. Величественные разумные звери не хотят быть обузой.
— У тебя есть дом и работа. Чего ты мечешься, как муха без головы, туда-сюда?
Вся ее жизнь — сплошные метания, но, слава богу, у нее есть голова на плечах, и она полна планов и надежд. Новое, счастливое начало маячило впереди.
— А выходит иначе.
Звонкие и быстрые выкрики на гномьем языке – коротышки не могли пропустить момент, когда их любимые сгархи проснутся. И сейчас суетились вокруг громадных зверей, тщательно проверяя любимцев – а вдруг в шерсти колтуны или, не дай Создатель, коготь надломился на одной из лап? Сгархи к вниманию относились крайне благосклонно – особенно после того, как отяжелевшие самки стали крайне раздражительными и муженьков не жаловали, то и дело норовя влепить им оплеуху.
Она не захотела, чтобы ее провожали. Села в купе первого класса. Положила чемодан внизу, у ног. Настроение было прекрасное. Мария взяла себе кофе, как только поезд тронулся. Маленький город разворачивался, исчезал с глаз долой — вот уже потянулись окраинные хибарки, каждая — с одним-единственным окном, а потом и они остались позади, уступив место полю взошедшей чахлой пшеницы. На горизонте мелькнула черная полоска леса, наполненного пробуждающейся жизнью.
— Вот об этом мы как раз и не договаривались.
Мешанина человеческого языка, сплошной гомон. Все настолько смешалось, что я мог вычленить лишь разрозненные фразы и слова. Несколько человек таскали промерзшие дрова в пристройку к пещере. Некоторые охотники уже успели плотно позавтракать и сейчас вышли на морозный воздух и всматривались в низкое серое небо, обсуждая сегодняшнюю погоду и соображая, будет ли снегопад аль обойдется. Там же крутился Стефий, своим ломающимся подростковым голосом выпевая слова благословения и окуривая охотников дымом священного цветка Раймены. Едва услышав начало молитвы, я буквально вжался в снег, великолепно помня, что со мной делает святая магия. Хорошо, хоть ветер не в мою сторону – ощутить запах Раймены я не желал абсолютно. Как ни крути, а я теперь создание тьмы. Страшное и уродливое, с ореолом смертоносных щупалец за плечами, покрытой инеем кожей и замерзшими до хруста глазными яблоками.
Откинувшись на мягкое сиденье, Мария думала, что впервые она свободна. Ее ждала столица — бульвары и парки, прекрасные здания, бетонные башни, великолепие ночной светящейся рекламы, асфальтовые мостовые, звонкие сигналы автомашин и запахи, запахи, удивительные запахи свободной жизни... И она, Мария, идущая среди множества других, одинокая женщина, никто не любопытствует, куда она пошла, что делает ее зубной врач и нравится ли ей вчерашний дождик. Свобода, полная свобода! Прочь от мелочного, муравьиного, безликого общества! Ее место среди столичных культурных людей, в компаниях мужчин утонченных, преуспевающих. Рано или поздно она займет свое место среди них — будущее само направит ее указующим перстом по верному пути.
— Я импровизирую. А теперь отправляйся домой, пока он не увидел, как мы с тобой стоим рядышком и болтаем.
Подруга встретила ее на вокзале. С двумя пересадками доехали на трамвае до запущенного кооперативного дома, где у подруги была маленькая комната на восьмом этаже.
К шуму во дворе добавился первый стук молотков – который теперь не замолкнет до самого вечера. Постоянно мастерили что-то новое и чинили поломанное. Дощатые перегородки между личными закутками, столы, кровати, скамейки, полки, настил на пол – всего необходимого не перечислить. Послышались пропитанные морским духом словечки. Бывшие пираты кляли холодную погоду и одновременно обменивались мнениями о мастерстве кухарок, стряпавших сытный и вкусный завтрак. Еще бы не стряпали – стоящая во главе кухни Нилиена правила твердой рукой.
— Я тебя одну не оставлю.
— С тебя магарыч, — сказала она. — Я нашла тебе работу. Наш бригадир даже обрадовался: нам, говорит, такие нужны. Давай ложиться, дорога длинная, я тебя рано подниму.
А вот это что-то новенькое: я услышал совсем непонятный для меня язык. Крайне быстрый, тараторящий с неимоверной быстротой. Язык непонятен, а вот произносящий его голос крайне знаком. Горкхи. Искалеченный нами и нами же обласканный гоблин. Чего это он так разошелся с утра пораньше? Обычно ведет себя тихо, как мышка – столь же незаметный и вороватый. А тут прямо шумит на всю Подкову… причем голосок хоть и остался писклявым, но преисполнился властностью, важностью и чуть ли не величием коронованной особы…
Мария отказалась от рабского труда.
— Сэм, ты его видел? Ежу понятно, что он совершенно безобидный тип. — Синди похлопала Сэмюэля по ермолке. — Послушай, братец, нам никогда не удастся доказать, что Иоахим — наемный убийца, но зато, вполне возможно, мы докажем, что он ни в чем не виноват. Для этого мне надо всего лишь выяснить, где он был в тот вечер, когда случилась бойня в ресторане. Если у меня это получится, уже хорошо. По крайней мере, тогда, если Стрэпп все же прекратит тормозить расследование, отцу не придется тратить время на этого самого Иоахима.
В хорошем пальто, с фальшивыми бриллиантами в ушах пошла она по утреннему бульвару «Витоша» играющей походкой — совсем как киноактриса. Поток спешащих людей обтекал ее, и не было в нем ни одного знакомого лица. Ни любопытства, ни интереса не встретила Мария в чужих глазах.
Заинтересовавшись, я под аккомпанемент снежного хруста восстал из сугроба и взглянул вниз, на двор поселения. Коротко повел взглядом и сразу же обнаружил искомое – хрупкую фигурку Горкхи, закутанного в меховую одежду, с нахлобученной на голову шапкой, сползшей чуть ли не до самой переносицы. Шапка была явно ему не по размеру, к тому же донельзя мне знакомой – это была новая шапка Рикара, сшитая ему женщиной, с которой он в последнее время жил уже в открытую, в одном из благоустроенных закутков пещеры. И я сильно сомневаюсь, что Рикар мог подарить гоблину любовно сшитую из волчьей шкуры шапку. Так что вывод однозначен – гоблин ее спер. Наверняка с кухни, где вся меховая одежда после вылазок просушивалась на специальных жердях, пущенных вдоль стен. Довольно смелый и самоубийственный поступок совершил сегодня вороватый гоблин. Рикар может и прибить. Рука у него тяжелая. Вот уж точно – на воре и шапка горит. Скоро Горкхи получит нахлобучку.
Левая ее лодыжка начала болеть (напрасно натянула сапоги с высокими каблуками). После длительного хождения Мария зашла в кафе, умирая от усталости. Заказала себе дорогие сигареты.
В словах Синди определенно был резон, и все же Сэма одолевали сомнения.
Сидела, курила, разглядывала людей, сидящих вокруг.
Но интересней всего была не ворованная шапка, а само поведение гоблина. Бодро прыгая на деревянной ноге, Горхи заложил ручки за спину, выпятил грудь, надул щеки, выпятил губы - и этаким важным воробьем вышагивал перед двумя гоблиншами, преданно поедающими его взглядами и внимающими величавым речам мужчины.
В общем, пока это было одиночество, а вовсе не свобода — Мария не понимала, почему тает радость, которая так грела ее в пути...
— Мне все это не нравится, — сказал он.
- Патриархат в действии, – пробормотал я, выуживая из памяти еще одно непонятное словечко. – Ну, Горкхи…
21
Синди решила попытаться зайти с другой стороны.
Через пять месяцев Драга получила письмо с иностранной маркой, криво приклеенной к темно-синему конверту. Адрес, написанный более светлыми чернилами, был едва виден, но она сейчас же узнала неуверенный, мелкий почерк Евдокима. Желтоватая бумага с незнакомым штемпелем, в левом углу страницы — рукопожатие отрезанных по локоть рук... Евдоким писал наскоро, словно положив листок на колени. Два месяца носило эту весточку по суше и по морю, она побывала в другом полушарии, в тропиках, у чернокожих, которые ходят голодными и полуголыми и обрабатывают под дулами наемников обширные плантации, засаженные опиумом и кофе...
Языка я не понял, но по поведению гоблина и так все было предельно ясно. Указующие жесты на коровник, конюшню, курятник, на церковь, поленницы дров, замороженные в снегу оленьи туши, на серые стены скалы, на стену – гоблин снисходительно рассказывал новеньким, где и что находится, и как все устроено в этом великом поселении, где он, добрый и могущественный Горкхи, изволит проживать. Причем жесты были разными и преисполненными смысла. Если на курятник гоблин указал коротко и просто, то при указании на разминающихся сгархов и темнеющие за их телами входы в пещеру, где еще спали самки, рука гоблина заметно дрожала, а на лице отобразился нешуточный страх. У гоблинов великолепная память, и свой полет Горкхи не забудет никогда, даже если искренне и хотел бы этого.
Прочитала листок, еще раз — пока до нее не дошло его тяжелое, точно яд, невероятное содержание. Драга нашла конверт, сунула туда письмо, заклеила. Написала адрес: областной город, следственный отдел, Клименту Петрову. Накинув платье, сунув ноги в старые босоножки, добежала до почты и вернулась, мокрая от жары и мрачных мыслей.
— Слушай, Сэмми, ты ведь обещал матери, что вернешься домой к одиннадцати.
Муж работал во вторую смену. Уставшая и испуганная, Драга долго стояла у окна. Слышался шум длинного летнего дня, люди спешили кто куда — по делу или на развлечения, покупали мороженое и газеты, сидели на скамейках. Солнце садилось, тени росли. Все излучало жизненную силу и веру в жизнь, но Драга, скрестив руки, смотрела в окно на пеструю картину лета изумленными глазами, точно не узнавала ни город, ни людей.
Палец гоблина ткнул в ведущую на стену лестницу. Одноногий Горкхи что-то пояснил внимающим женщинам, повел рукой выше и уткнулся прямо в мое лицо. Палец резко затрясся, как и все тело гоблина, глаза расширились. Горкхи лязгнул зубами и громко выпалил, задрав обе руки вверх:
Скоро следователь получит письмо, вскроет его и прочтет...
— О, черт! — Сэмюэль в отчаянии топнул ногой. — Послушай, Син, ты должна мне позвонить. Просто дай знать, что с тобой все в порядке.
- А это великий господина!
Климент распечатал конверт. Старомодный штемпель, простая плотная бумага. Письмо без приветственной первой строки. Рука, которая его написала, не в ладах с правописанием...
- Великий господина! – послушным хором отозвались гоблинши, задирая руки над головой. Причем прокричали сознательно – потому что уже видели меня там, в зловонных шурдских норах, когда я едва не лишил их жизни.
— У тебя ведь нет отдельной линии. Если трубку снимет твоя мать, что я скажу?
- Великий злобный господина! – продолжал самозабвенно орать Горкхи.
— Нажми двойку и клавишу, на которой изображена закорючка, какой обычно обозначают фунт стерлингов — тогда телефон зазвонит только у меня в комнате. Договорились?
- Великий злобный господина! – поддержали его гоблинши, продолжая держать руки над головой.
«Ты, наверно, лопнешь от злости, когда узнаешь всю правду, милая Драга, да ведь ты же мне ее и предсказала, если еще вспоминаешь о моей милости. Ты говорила, мне еще повезет на женщин — во время прощания, помнишь, когда ты меня провожала, чтобы снова прибрать к рукам своего лапотника Диму.
От всего сердца желаю тебе счастья. Прошлое мертво, как говорили некоторые бездыханные трупы, каким является инженер Христов. Но ты увидела мое будущее намного раньше, чем любая гадалка: да, хорошенькие женщины помогли мне добраться до этого края света, потому что здесь действительно конец, а дальше начинается темная вечная вода. Одна мадам тайно вывезла меня из Германии, вторая купила билет до этого болота, третья сейчас — моя госпожа и покровительница. Я кормлюсь карнавалами, делаю разные маски, но чаще всего — маску Смерти. Здесь она нечто вроде старой дамы, ее и уважают, и подсмеиваются над ней. Головы скелетов изготавливаю из проволоки, пластмассы, некоторые из серебра. В соответствии с карманом клиента. Я тебя не забыл, но уже не смею и мечтать о тебе. Поэтому посылаю тебе это письмо, признание и объяснение в ненамеренном и бесцельном убийстве.
Я убил нашего дорогого инженера. Не ищите, как мне отомстить, не ищите ни причин, ни повода, ни прочих глупостей. Автокатастрофа, в которой погибает невинный человек, такая же случайность. Я — как тот шофер — ни в чем не виновен. Случайность или что другое, рок или судьба (в которую здесь очень все верят и потому зажигают свечи в ее честь)...
Монотонно накрапывал дождь, я только его и помню, а я забыл свой плащ в комнате этого сумасброда Юрукова. Оделся уже на улице, в полной темноте. После здешнего солнца, которое полоснуло меня, как ножом, я все еще мечтаю о такой влажной и темной прохладе как о благодати. Я вышел, это у меня уже как сон, но помню, что привык к темноте, и вдруг мне стукнуло выкурить сигарету у бетонщиков, они хорошие ребята. Я видел свет у них на площадке. А сам был как сирота в темном лесу — после того как ты выкинула меня. И я подумал: услышать бы хоть слово человеческое. Только пошел, и вдруг откуда-то появился твой Дима. Я узнал его по пальто в светлую клетку, эта клетка издалека видна. Разум у меня помутился, в голову ударило, будто я выпил бутылку ракии (и здесь делают ракию, только сладкую), и стало мне плохо, так плохо, как никогда. Из-за него я стал нищим, босяком, он отобрал у меня любимую жену (а я ее мучительно люблю до сих пор — я однолюб, как и вообще все невезучие). Вернулся в комнату, где оставил нож инженера — ты знаешь, он с перламутровой ручкой в серебряных кольцах. Мы резали им бумагу, щепки для растопки, горячий хлеб (здесь хлеб тоже сладкий, посыпан тмином и кунжутом)... Побежал как сумасшедший, схватил нож со стола и, не задумываясь, кипя от злобы, догнал его. Я поскользнулся, не повезло: падая, задел только его плечо. Тогда я его стукнул, он упал лицом вниз. Вскочив, я еще и еще раз ударил его, и нож нашел точное место — этот тип больше не пошевелился. Я перевернул его на спину — и только тут увидел, что обознался... Эта ошибка перечеркнула всю мою жизнь и толкнула меня в этот чужой город, как каторжника. Хотел сначала убежать, но потом что-то будто подсказало мне: отнеси его к бетону, там он утонет, как камень на морском дне. Море возвращает мертвецов, бетон — никогда. Хоть и худым был инженер, но, когда я его поднял, он оказался как камень... Спрятал я нож в его карман и поволок Христова туда, где заливали фундамент. Сколько я возился с ним, не помню. Тащил, заливаясь потом, соленым и горьким. Притаился в самом темном углу, завернул несчастного в мой запачканный плащ и опустил в мягкую кашу... Он потонул легко, последней скрылась его рука, которая торчала вверх, вроде бы проклиная меня. Подошла новая волна бетона — и дело было сделано. Крови не было — и в убийствах бывают случайности. Где-нибудь следов сколько хочешь, а где-нибудь — никаких. Мне повезло, если можно говорить о везении при такой мерзкой истории. Потому что я не виноват, просто злой рок, который приходит, когда его не ждешь...
Потом я пошел к Цанке выкурить сигарету, а она мне говорит: ты дрожишь, почему ты раздет в такой холод? Я сказал: вот такой я. А сам все дрожал как собака... Я действительно был собакой в эту ночь, бездомной и напуганной, но понимал, что что-то такое паршивое могло случиться только со мной, так как от рождения я невезучий.
На пароходе, поскольку я плыл один, раза два-три мне приходило в голову прыгнуть в воду. Одним телом меньше в нижних каютах — кто заметит? Но когда я смотрел в непроглядную, страшную воду, — Ладно, ладно, договорились. Я позвоню.
вспоминал, как какой-то старик говорил мне, что на дне царит черная, вечная ночь и плавают светящиеся хищные рыбы — очень кровожадные. Именно они остановили меня, чтобы я не прыгнул и все же достиг берега, который встретил меня неприветливо, потому что многие приезжают сюда, все, как и я, ничего не знают о здешних людях, не понимают их языка... Сейчас я уже разбираюсь в их диалекте, сам себе могу купить хлеба и кофе. Кто-то мне сказал: самая большая благодарность, которую мы выражаем кому-то, вызывает в нас соответствующую неблагодарность. Так и я с инженером, который был добр и терпелив со мной и в профессии хотел сделать из меня человека.
Чао, Драга! Я знаю, что зачеркиваю последнее доброе воспоминание обо мне. Но что поделаешь? Слепая случайность иногда сильнее наших намерений. Я был бы рад, если б не ошибся, если бы твой Дима, который обокрал мою жизнь, лежал бы забетонированный, как ему и положено.
Евдоким».
- Великий, великий, страшный злобный господ…
Климент подал письмо своему уполномоченному и, немного помолчав, затянулся сигаретой.
- Молчать! – взревел я, находясь отнюдь не в восторге от чествующих меня гоблинов.
— Когда?
— Закончилась и эта история, — сказал он. — А девушка не понравилась мне с первого взгляда...
- О-о-о! – зашелся в экстазе от моего крика гоблин. – Очень великий и громкий…
Дело было ясное, как день, невзирая на то, что была темная ночь: второпях инженер схватил Димино пальто, чтобы выскочить куда-то под дождь... На стройке все общее — посуда, одежда, кровать, сбитая из досок.
— Где-нибудь около двенадцати. Ты еще не будешь спать? Тебе же завтра в школу.
— А где был Дима?
- Убью! – многообещающе прошипел я, вставая во весь рост. Щупальца мгновенно уловили мою ярость и, расплетясь, воспарили у меня над головой.
— Спал вот здесь, на этой кровати, прежде чем заступить на дежурство. Поэтому ничего и не знает.
Во дворе мгновенно воцарилась гробовая тишина.
— Ничего, я «сова». — Сэмми возбужденно потер руки. — Значит, около двенадцати жду твоего звонка.
— А пальто? Он что, так и не хватился его?
— Дима — широкая натура, к своим вещам он безразличен. И Драга такая же.
По вполне понятной причине – когда на высоченной стене появляется грозная, закованная в заиндевевший металл фигура воина с белым промороженным лицом и венцом из извивающихся серых щупалец…
— Да. А если я позвоню чуть попозже, не паникуй — я не превращусь в тыкву. Понятно?
— Приложить письмо к делу инженера Христова?
Просто великолепно!
Следователь кивнул и неторопливо, нахмурившись, налил себе чаю.
Превратиться в тыкву все же лучше, чем превратиться в труп, подумал про себя Сэмюэль, но вслух этого не сказал. Он так нервничал, что у него похолодели кончики пальцев. Твердя про себя, что вид у Иоахима в самом деле совершенно безобидный, он все же решил, что, вернувшись домой, помолится за Синди. Сэмми считал, что поговорить с Богом никогда не вредно.
Неплохо я пожелал доброго утра своим людям, гномам и сгархам! Дал им хорошего настроения! Ага… Чертовы гоблины!
22
Через несколько дней во втором цехе после работы собрались близкие друзья инженера Христова — его заместитель Иван Денев, Драга и Дима, два инструктора и молоденькая девочка, представительница рационализаторского бюро, проявившая себя талантливой и трудолюбивой сотрудницей.
Тишина стояла гнетущая. Надо было срочно что-то менять.
— Я собрал вас, — сказал инженер Денев, — чтобы сообщить кое-что полезное и чрезвычайно важное для завода, для нашего общего дела. Вы знаете, что наш дорогой коллега инженер Христов погиб, он стал жертвой преступной ошибки, а человек, виновный в этом преступлении, уже находится вне досягаемости наших законов. К сожалению.
Он помолчал и добавил в полной тишине:
— Я уже прошел всех так называемых великих представителей американской литературы — ну там, Фитцджеральд, Хемингуэй, Фолкнер, Юдора Уэлти, Стейнбек... — Иоахим окунул покрытое шоколадом печенье в чашку кофе-эспрессо. — Все было нормально, пока я не добрался до романа «Свет в августе». Я вроде как знал, что это — аллегорическое изображение изгнания человека из Эдема за первородный грех. Но, боже мой, какой же тяжелый язык!
И поэтому появление из пещеры сонного Рикара я воспринял как явление божьей милости и сразу же громогласно рявкнул:
— Ничего. И жизнь имеет свои законы. Она не прощает, даже если преступник убежит на край света. Я не оратор, поэтому буду краток: дело Христова на стройке осталось незаконченным. Но это не значит, что время поглотит его, как песок воду. Мы здесь для того и собрались, чтобы решить, как завершить его — как и полагается настоящим людям и коллегам.
— Прежде всего, — сказал Дима, — происходит бесполезная утечка тепла из фильтров. Просто сердце разрывается.
- Рикар!
— Такой уж у Фолкнера стиль, — сказала Синди.
— Где Юруков? Я послал за ним.
- Да, господин! – хрипло отозвался здоровяк, мгновенно найдя меня взглядом.
— Вот он я. Занят был, потому и опоздал.
— Да, но я считаю, что такому роману читабельность не повредила бы. Я одолел и «Мага»,
[18] и «Заводной апельсин»,
[19] и много чего еще. Я не возражаю против экспериментирования со словами и с синтаксисом. Но сами фразы! Похоже, Фолкнер полагал, что не стоит использовать одно прилагательное там, где можно нанизать двадцать.
— Нет более важной работы, чем здесь, сейчас.
- Шапка! – мой палец, не дрогнув, указал на Горкхи.
Ошеломленный Стамен Юруков сел немного в стороне, пригладил влажные волосы — видно, успел забежать в душ.
— Предлагаю и бай Стамена включить в нашу группу. Он-то знает печь снизу доверху.
—Он ведь южанин, Иоахим. Они все пишут тяжело. Наверное, это как-то связано с повышенной влажностью.
- Шапка? – непонимающе крикнул в ответ бородач, лениво скользя взглядом в указанном направлении. Стоило ему увидеть на голове гоблина свою любимую шапку, голос Рикара приобрел многообещающую суровость: – Шапка! Ах ты, склирсово отродье! Моя шапка!
— Нет, братцы, — быстро проговорил Юруков. — Ни в какие группы меня не включайте. Меня в профсоюз позвали — буду о людях заботиться.
— Зачем тебе профсоюз? Спокойной жизни захотелось?
— Возможно. — Иоахим откусил еще кусочек печенья. — А вы читали Фолкнера?
- Нашел! Возвращаю! – тут же сориентировался пятящийся гоблин, стаскивая со своей дурной головы ворованную шапку.
— Какой это покой, вы что... Будем сколачивать молодежные бригады.
— А в свободное время?
— Очень давно.
- Я сам заберу! – в ярости прохрипел Рикар. – Вместе с твоей головой!
Стамен двумя пальцами достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил под напряженными, выжидательными взглядами. Вдоволь насладившись ощущением своей значительности, веса своего в коллективе, сказал:
— Забот — тьма.
— Кстати, а сколько вам лет?
- И-и-и-и! – отозвался на это предложение гоблин, шустро устремляясь в противоположную сторону от надвигающегося здоровяка.
— А мы что, по-твоему, беззаботные? — фыркнул Дима и оглянулся на Драгу.
Но та, не обращая на него внимания, шепталась о чем-то с инженером Деневым.
— Двадцать один, — соврала Синди.
- Стой! А то вторую ногу вырву! Стоять! А я-то думаю – куда шапка с жерди подевалась?! Стой! А вы-то куда бежите ровно оглашенные?! До вас мне дела нет!
— Предлагаю, — сказала она, оглядев присутствующих, — организовать черную кассу. Нам скоро средств понадобится — ой-ёй-ёй сколько. Отдел рационализации ведь не раскошелится, пока мы не удостоверимся в результатах наших экспериментов. Так что — кто «за»?
— Согласен, — сказал Дима, ловя ее взгляд.
— Так, значит, вы старшекурсница?
Только в этот момент я понял, что гоблинши стремглав устремились за своим новоявленным одноногим предводителем, старательно вопя и причитая. Слепые инстинкты? Солидарность? Кто знает…
— А ну, дочка, — сказал Юруков, — напиши-ка мою фамилию: половину расходов беру на себя.
— Ты подумай, — засмеялся Денев. — Не много ли?
— Только что получила степень магистра.
За несколько мгновений преследуемые и преследователь скрылись в прилепившейся к скале пристройке. А я облегченно выдохнул и начал медленно опускаться в родной сугроб. Главное сделано – внимание жителей отвлечено от моей нескромной и далеко не милой персоны. Взор я не радую.
— В самый раз, — отрезал Стамен. — Другие жизнь свою отдают за то, что им дорого, а тут — деньги, тьфу...
— А-а. И что же теперь?
Нагребая на себя снег, я прислушивался к общему гомону, в котором сейчас преобладал веселый смех, комментарии бегства Горкхи и предположения о том, поймает ли его Рикар до того, как шустрый гоблин найдет убежище за спиной старшей кухарки. О покровительстве Нилиены забитому народцу гоблинов знали все, от мала до велика.
Расходились без шума и смеха, как обычно бывает после собрания. И каждый пошел своим путем, который, в сущности, был один для всех, — к городу, распростершему два новых, ослепительно белых на солнце крыла.
— Пока ничего.
- Доброе утро, друг Корис, – благожелательно произнес Койн, чье появление я давно уже заметил, но не подавал вида. В последние недели моя чувствительность сильно возросла. Приближение любого живого существа я ощущал заранее. Радиус небольшой, но шагов двадцать будет. Иногда такое расстояние может спасти жизнь. И дать шанс загодя предупредить друзей о приближении опасности.
Владимир Зарев
— В аспирантуру податься не думали?
ГОНЧАЯ
- Утро доброе, друг Койн, – качнул я головой, растягивая замерзшие губы в слабом намеке на улыбку. Улыбнулся бы и пошире, но вид с хрустом растягивающихся синих губ и облетающих с них комочков снега мало кому понравится. Поэтому я старался выражать поменьше эмоций при помощи мимики, налегая на интонацию и выбор слов. Не всякому нравится, когда с утра пораньше ему улыбается замороженный труп.
— Нет.
© Владимир Зарев, c/o Jusautor, Sofia, 1986
Перевод Ольги Басовой
- Ты всегда на страже, – задумчиво произнес Койн, бросая взгляд по ту сторону стены, где виднелось узкое заснеженное ущелье. Голый обледенелый камень и заснеженная земля - ничего больше. Нашими усилиями подходы к поселению полностью просматривались. Ни кустарника, ни деревьев, ни больших валунов. Все срублено, раздроблено, убрано. – Днем и ночью охраняешь нас от врага, друг Корис. Многим нынешним правителям следовало бы брать с тебя пример.
Иоахим промолчал.
Глава первая
1
- Я не правитель, – усмехнулся я.
— Я устала от учебы, — пояснила Синди— Когда-нибудь вы меня поймете.
Я понимаю, что мое прозвище — всего лишь метафора, но чувствую, что в этой метафоре сокрыты и ирония, и неприязнь. Если мне удастся разгадать тончайший ее смысл, я, наверное, стану понятнее сам себе, узнаю нечто такое о своей подлинной сути, что давно известно другим... Так постепенно мною овладевало то тревожное любопытство, которое испытывает больной к выписанным лекарствам.
И вот после того, как я просмотрел одну специальную книгу о собаках, мне стало ясно, что гончая принадлежит к особой породе и отличается удивительным упорством в преследовании зверя. Ее нервное возбуждение во время охоты настолько велико, что в сочетании с упорством достигает почти полной бесстрастности. Гончая не испытывает ненависти к зверю, которого гонит, она просто подчиняется природному инстинкту, и в поимке заключен смысл дарованной ей жизни. Эта собака навечно обречена природой преследовать и ловить. Выражаясь современным языком — это ее карма.
- Он и есть, – не согласился со мной гном. – Он и есть. Что ж, поднимемся повыше, друг Корис? Подъемник ждет только нас. Лучше подняться прямо сейчас, чтобы потом не мешать рабочим.