— Анастасий, — сказал доктор, — рабочий день окончен. Пора идти. Я любезно распрощался с Чавовой, а Теофиловой лишь холодно кивнул головой Доктор Тошков поступил наоборот: он небрежно кивнул Чавовой, а руку Теофиловой, как мне показалось, задержал в своей ручише дольше, чем следовало.
Я займу своим рассказом еще несколько страниц, а потом предоставлю Аввакуму продолжить эту историю до конца. Когда мы вышли на улицу, доктор Гошков попросил меня минутку подождать, а сам шмыгнул на задний двор. Оставшись в одиночестве у центрального входа, я ощутил какое-то гнетущее чувство. Я думал, а что если сейчас выйдет Хрисчина Чавова и скажет: « Товарищ Буков, не хотите ли вы пройтись со мной» или: «Не могли бы вы проводить меня до дому?» Мне пришлось бы согласиться. В конце концов, все равно надо было ведь как-то убить время. Как я думал, так и вышло — в дверях показалась Чавова. Она весело болтала с каким-то молодым человеком и прошла, даже не заметив меня.
Не успел я проводить ее глазами, как меня вдруг оглушила страшная трескотня. Оседлав рычащий красный мотоцикл, подъехал доктор. Он властно махнул мне рукой и прокричал сквозь рев мотора:
Садись сзади! Повезу тебя на Искырское водохранилище!
Поскольку Чавова ушла не заметив меня, и не было нужды извиняться перед ней, я был волен распоряжаться собой. Но в эту минуту я вспомнил про Аввакума и вздрогнул.
— Товарищ Тошков, — пробормотал я, — у меня есть приятель, археолог я обещал ему…
— И его возьмем! Ну, давай садись! — рявкнул доктор, топнув ногой по мостовой. — Подумаешь, большое дело! Где твой приятель?
Я растолковал ему, как ехать, но он погнал машину в противоположном направлении. Куда мы мчимся и куда посадим Аввакума, оставалось для меня загадкой. У мотоцикла было ведь только одно седло для пассажира!
Вскоре выяснилось, что мои тревоги оказались напрасными. В двух минутах езды от управления у доктора был небольшой гараж — деревянный сарайчик во дворе четырехэтажного дома. Он вытащил оттуда как раз то, что было нужно — коляску, — и поднес ее к машине с такой же легкостью, с какой я ношу свою сумку с лекарствами.
Мы понеслись во весь опор к музею.
Аввакум, которого было трудно застать врасплох, на этот раз немало удивился.
— Так, значит, вы археолог? — вскричал доктор, пожимая ему руку. — Здорово! А я — Петр Тошков! Руковожу этим парнем по линии лекарств. Садитесь в коляску — повезем вас рыбачить на водохранилище!
Аввакум пожал плечами, но, человек действия, он раздумывал недолго и уселся в коляску.
Когда мы выехали на шоссе, доктор нажал «на всю железку», ветер засвистел в ушах и мир стремглав помчался нам навстречу.
Я уткнулся носом в широкую спину доктора и зажмурился.
Минут через тридцать мы подъехали к водохранилищу. Когда я слез с седла, мне показалось, что земля убегает из-под ног: доктор «жал» свыше ста километров в час. Но Аввакум потянулся и зевнул.
— Что так тихо ехали? — сказал он. — Я совсем было заскучал. Доктор почесал в затылке.
— Можно было бы и побыстрее, но я побаивался за парня. Того и гляди, вывалится на повороте. А тогда что?
— Тогда Фатме из Видлы изошла бы вся слезами, — сказал Аввакум, подмигивая мне.
Я чуть было не упал, хотя земля под моими ногами уже немного поуспокоилась.
— Какая Фатме? — пролепетал я.
— Та самая, с бусами. Неужели забыл?
Я разлегся на траве. Веял тихий ветерок, по небесной шири плыли маленькие серебристые облачка с кудрявыми крылышками. Мне вспомнилось, что поэты часто сравнивают облака с парусниками, плывущими по небесному океану. Очень красиво выглядит эта флотилия, когда смотришь на нее снизу, лежа на спине. Насмотревшись на облака, я устремил взгляд на воду, на синеющие вдали берега водохранилища и долго любовался этим ценным приобретением нашего народного хозяйства.
Тем временем мой друг Аввакум и доктор Тошков вели оживленный разговор. Выяснилось, что они оба мотоциклисты-фанатики, оба предпочитают всем остальным одну и ту же марку машин, признают езду только на предельной скорости и одинаково пользуются в трудную минуту ручным и ножным тормозом. Охваченный воодушевлением доктор хлопал Аввакума по плечу, а тот угощал его сигаретами, после чего они обнаружили, что курят одни и те же сигареты и их одинаково по утрам мучает кашель.
— А горькие перчики любишь? — спросил доктор.
— Очень!
— И я тоже. А жареную рыбу?
— Обожаю.
— И я. Вино какое предпочитаешь — белое или красное?
— Красное.
Столь необыкновенное единомыслие чрезвычайно растрогало доктора.
— Как же это я до сих пор с тобой не познакомился — воскликнут он в умилении. — Я всю жизнь искал такого побратима, как ты! Вот здорово! — Доктор на секунду задумался. — Ну, а теперь давай взглянем на другую сторону медали, на, так сказать, духовную. Я, например, всегда борюсь с чем-нибудь. А ты?
— И я.
— Мои враги — бациллы. А у тебя есть враги?
— Я археолог. Мой враг — время.
— Дай руку! Вот так. — Доктор опять призадумался. — Тебе какие женщины больше нравятся?
— Брюнетки.
— Провалиться на этом месте! И мне тоже.
— Почему же «провалиться»?
— Моя как раз брюнетка. Я сделал выбор и решил жениться. Она жгучая брюнетка.
— Чудесно!
— Вовсе не чудесно. Ты моложе и выхватишь ее у меня из-под носа!
— Нет. — Аввакум протянул доктору руку. — Parole d\'honneur! Я держу свое слово.
Последовало рукопожатие до хруста в суставах.
Я взглянул на Аввакума. На губах его блуждала обычная добродушно-снисходительная улыбка, но глаза смотрели холодно. «Играет роль», — подумал я, и мне стало жаль доктора. Чудак горячился и искренне волновался, в то время как Аввакум лишь «изображал» горячность ради забавы, а может, и чтобы «прощупать» собеседника.
После столь задушевного разговора доктор взял удочку и пошел искать укромное местечко. По всему было видно, что он сгорал от желания поймать хотя бы парочку сазанов, — ведь надо хорошо угостить своего нового друга и побратима. Аввакум подсел ко мне, молча посидел немного, потом лег на бок и тотчас же заснул.
Стало смеркаться. Ветер усилился, вода потемнела. Противоположный берег растаял и исчез в сумраке наступающего вечера.
Доктор вернулся удрученный. Он шагал по траве совсем бесшумно, но Аввакум и во сне расслышал шаги, поднялся на ноги, опередив меня, усмехнулся и покачал головой.
— Не клюет! — вздохнул доктор.
— Ничего, — утешил его Аввакум, — купим рыбы в ресторане. Он сел за руль, а доктор с трудом втиснулся в коляску. Я занял свое прежнее место. Я знал, что Аввакум будет гнать машину с сумасшедшей скоростью, но ни капли не боялся: чувствовал себя за его спиной так же спокойно и удобно, как у себя за столом.
Было около девяти часов, когда мы подъехали к микрорайону «Изток». Свернули на главную улицу; еще один поворот — и доктор показал нам на третий дом слева.
— Друзья, — сказал он, окинув нас победоносным взглядом, — видите ли вы на первом этаже окна, заклеенные изнутри газетами? Там живет доктор Петр Тошков. Предлагаю вам зайти к нему в гости. Вперед, товарищи!
Верхние этажи дома еще достраивались, и, чтобы добраться до входа, нам пришлось перепрыгивать через кучи песка и щебня. В подъезде пахло цементом и известкой. Доктор отпер дверь и любезно пропустил нас вперед.
Квартира начиналась просторной прихожей, посреди которой стоял лишь круглый стол, накрытый старыми, пожелтевшими от времени газетами, и несколько стульев. Кабинет доктора был похож на походный аптечный склад и на запущенную лабораторию. Среди банок, коробок и уймы пузырьков с лекарствами и кислотами поблескивали всевозможные реторты и колбы, валялись в пыли пробирки и спиртовки. Все было свалено в кучу в таком ужасном беспорядке, что посетитель, забывший здесь шляпу, ни за что не нашел бы ее в джунглях склянок, реактивов и картонных коробок.
— Анастасий, — обратился ко мне доктор с заблестевшими от гордости глазами, — как тебе нравится эта святая святых ветеринарной мысли?
— О! — воскликнул я, с любопытством оглядывая потолок.
— Наберись терпения! — сказал доктор, похлопав меня по плечу. — В этом святилище есть всего понемногу. Я сам готовлю лекарства, а кой-какие и придумываю сам. Здесь и только здесь твое училище!
Я безмолвствовал, и поэтому доктор счел нужным подкрепить свои доводы.
— Я, дороюй мой, кроме медицинского, окончил еще биохимический; поэтому кое-что смыслю в лекарствах и настойках. Так что ты держись за меня и не бойся!
После «святая святых» мы осмотрели и другие комнаты. В спальне стояла всего лишь широченная кровать, неумело заселенная несколькими солдатскими одеялами. Из свежеокрашенных стен торчали вбитые гвозди и крюки. Подобного варварства не увидишь не только в Триграде, но даже в хибарке деда Реджепа. На гвоздях и крюках висели одеяния нашего биохимика.
Кухня отличалась от кабинета только тем, что здесь всюду валялась кухонная утварь. Нам пришлось смотреть в оба, чтобы не ступить нечаянно в кастрюлю или же не испачкаться о закопченную сковороду.
— Доктор, — спросил Аввакум, — насколько я понял, ты холостяк. Для какого черта тебе все эти атрибуты?
Мне показалось, что доктор смутился; он уставился себе под ноги, как будто там был написан ответ на вопрос Аввакума.
— Что поделаешь, — пробормотал он, — есть у меня слабость к кухонной утвари, а отчего — бог знает! Иду мимо хозяйственного магазина, непременно зайду и куплю то кастрюлю, то чайник или сковородку. В подвале у меня навалено вдвое больше, чем тут!
Он посмотрел на разбросанную утварь и улыбнулся.
— Кто знает, может, когда-нибудь и понадобится! Всякое бывает. Аввакум тотчас согласился, что в этом мире все случается. Вот он, например, покупает детские книжки с картинками. Он с жаром заявил доктору:
— Я уже две этажерки забил ими доверху. И еще столько же держу на чердаке.
— Ты смотри, а я-то до детских книжек не додумался! — озадаченно проговорил доктор.
— Ничего, — ободрил его Аввакум. — Если когда-нибудь тебе понадобятся, рассчитывай на меня.
Доктор погладил подбородок и добродушно рассмеялся.
Я бывал на квартире у Аввакума и достоверно знал, что у него нет ни одной детской книжки.
Доктор надел белый передник, завязал его сзади батиком и принялся с виртуозной сноровкой чистить рыбу. Мы с большим интересом следили за его работой. Но он вдруг опустил руки и тяжело вздохнул.
— И компания чудесная, — сказал он, грустно глядя на нас, — и рыба что надо, и вина я припас. Одного только не хватает для полноты картины…
— Брюнетки! — усмехнулся Аввакум. Доктор ласково взглянул на него и кивнул головой.
— Слушай, доктор, — решительно заявил Аввакум, — если ты ничего не имеешь против, я мог бы пригласить от твоего имени брюнетку и бьюсь об заклад на что угодно, что она удостоит нас своим посещением. Но только при одном условии. А именно…
— Что именно? — грозно переспросил доктор, насупив брови.
Он швырнул очищенного сазана на стол и скрестил руки на груди. Ему не хватало при этой позе только усов и трико, чтобы сходство с прежними чемпионами по классической борьбе было полным.
— Ее адрес, — ответил со смехом Аввакум.
Доктор опустил руки и расплылся в широкой, до ушей улыбке.
— Ее адрес!.. Ирина Теофилова, улица Брод, дом тридцать три. Недалеко отсюда. Записать на бумажке?
Аввакум небрежно махнул рукой.
Когда и как возникла эта любовь?
Она пришла неожиданно, подобно порыву южного ветра в теплую, летнюю ночь. Может быть, она пришла в юг вечер вместе с первым взглядом, с первой улыбкой. А когда он утром проснулся, любовь уже цвела в его душе. Так в конце весны расцветают сады: с вечера они стоят зеленые, с закрытыми бутонами, а когда розовый рассвет озарит мир, они уже в подвенечном уборе.
Ирина Теофилова и Христина Чавова болтали, наверное, как всегда, о скучных, повседневных делишках на маленьком дворике за кирпичным зданием.
Появился Аввакум и сказал:
— Ваш начальник, доктор Петр Тошков, приглашает вас обеих на скромный ужин.
Доктор послал его только за Ириной, но Аввакум, пожалев Чавову, пригласил на свой риск и ее.
Из распахнутого окна первого этажа струился желтый свет. Открытые, округлые плечи Ирины, ее руки и шея сияли мягким блеском старинной позолоты. А в черной глубине глаз светились крохотные, еле видимые, далекие звездочки.
— Будет свежая рыба, — заявил Аввакум.
— О боже, как я люблю свежую рыбу! — воскликнула, всплеснув руками. Христина Чавова.
Ирина молчала.
— Доктор ждет, — сказал Аввакум.
Она пожала плечами, и глаза их встретились. Она спокойно, сосредоточенно смотрела на него, ничуть не смущаясь и не торопясь отвести взгляд.
Аввакум выдержал ее взгляд и сам загляделся на нее так же спокойно и сосредоточенно, но впервые в жизни не сделал никаких выводов из своих наблюдений. Счетная машина, которая всегда без осечки реагировала своими колесиками на внешние восприятия, вдруг застопорила, как будто выключили ток, приводивший ее в действие.
— А вы нас проводите домой? — спросила Ирина, не спуская с него глаз.
В счетной машине промелькнула искорка жизни.
— Конечно, — сказал Аввакум, — непременно провожу — А сам подумал: «Что на это скажет доктор?»
Ужин прошел весело. Я растолковывал Христине Чавовой сложность лечения куриной чумы, доктор жарил рыбу, а Ирина с Аввакумом накрывали на стол. Руки их иногда встречались, и тогда они виновато поглядывали на сияющего от счастья доктора. Когда мы сели за стол, Ирина стала очень любезной с доктором и даже ласковой; касалась его плечом, подливала вина, а про Аввакума совсем забыла.
К одиннадцати часам доктор стал позевывать, потом, облокотясь на стол, задремал.
Мы поспешили распрощаться и вышли на улицу.
Светила луна. Мы с Христиной Чавовой шли впереди и оживленно разговаривали об овечьих глистах. Ирина молчала. Аввакум гоже был не в духе — уж чересчур любезно держалась Ирина со своим начальником. Когда мы стали прощаться, она слегка кивнула мне головой и мило улыбнулась Аввакуму грустной, немного виноватой улыбкой. Стояла тихая, светлая ночь.
Так состоялось знакомство Аввакума с доктором Петром Тошковым, начальником отдела снабжения лекарствами, и с его темноволосой секретаршей Ириной Теофиловой.
Ирина работала секретарем отдела снабжения лекарствами, а в свободное время много читала — готовилась к конкурсным экзаменам в аспирантуру при университете.
Было что-то необычное, противоречивое в ее жизни и поведении, и это не скрылось от Аввакума. В обществе доктора она старалась всячески угождать ему, терпеливо сносила его грубые шутки, позволяла подолгу держать себя за руку, часто и громко смеялась. Но стоило ей остаться наедине с Аввакумом, как при одном лишь упоминании о докторе ее коробило и в глазах вспыхивали злые огоньки.
А к заведующему складом отдела снабжения лекарствами, красавцу Венцеславу Рашкову, любимцу Петра Тошкова, Ирина относилась подчеркнуто грубо, с расчетливой жестокостью и не упускала случая унизить его и высмеять, особенно на людях. Бедняга был не очень начитан, и она нередко разыгрывала его. Спросит например: «Венцеслав, что ты Думаешь о Бернарде Шоу? Ведь это величайший французский писатель, не правда ли?» А когда Венцеслав кивнет утвердительно головой, спросит; «Ты читал его роман „Три мушкетера?“
— Как будто читал когда-то, — бормочет Венцеслав. А Ирина хохочет весело, до слез.
Но бывали дни, когда она после работы брала его под руку и уводила на далекие прогулки. Они уезжали на автобусе к Витоше или же бродили по полям близ Драгалевцев.
После первой встречи у доктора последовали другие. Ирина стала особенно ласковой к Аввакуму, шепталась с ним, клала голову на плечо и всем видом показывала, что не будет противиться, если он поцелует ее. А он, стремясь к ней всей душой, продолжал разыгрывать платоническую дружбу, помня, что дал доктору честное слово не отбивать возлюбленную. Трудно давалась ему эта бессмысленная игра, но он, стиснув зубы, продолжал строить из себя романтического Сирано.
Если бы Аввакум подверг привычному анализу лишь несколько слов и поступков Ирины, он разгадал бы многие черты ее характера и многие подробности ее жизни Но осталось бы и следа от ее «необычности» и романтичности, и вся ее загадочность исчезла бы вмиг так же внезапно, как внезапно пришла любовь.
Но Аввакуму не хотелось ни анализировать, ни изучать. Небо казалось ему более лазурным, звезды ярче, а интегральные уравнения увлекательнее, чем когда либо раньше Он стал чаще улыбаться, склонившись над терракотовыми черенками и уже не засиживался, как прежде, в мастерской. Оказавшись за городом и почувствовав дуновение теплого ветерка, он уже не отмечал про себя «юго-юго-восточный», а становился лицом к нему и. закрыв глаза, прислушивался к его песне, словно слышал ее впервые.
Мы часто совершали прогулки по окрестностям Софии, а иногда прихватывали с собой Христину Чавову и Венцеслава Рашкова.
Мне лично больше всего нравилось, когда Ирина с Венцеславом уходили на футбольный матч — оба были отчаянные болельщики. Когда Петр Тошков ловил рыбу и молчал, Аввакум тоже молчал, зато нам с Христиной было очень весело. Никогда мне не удавалось наловить столько бабочек, как в те солнечные дни…
Теперь все это в прошлом. Когда вспоминаю те тихие, беззаботные часы, мне почему-то приходит на память эпиграф Тургенева к его повести «Вешние воды»:
Веселые годы,Счастливые дни —Как вешние воды, Промчались они!
Вот, кажется, и пришла мне пора ретироваться со страниц рассказа. Ведь я как-никак ветеринарный врач и детективные истории не в моем вкусе. Я предпочитаю луга вокруг Видлы. Тем более что проблемы пастбищного выпаса кооперативного скота представляют для меня куда больший интерес.
5
Двадцать седьмою августа около девяти часов утра Смолянское окружное управление передало короткую радиограмму. Через несколько минут полковник Манов, начальник контрразведывательною отдела госбезопасности, уже читал расшифровку:
«Вакцина, отправленная Центром, не оказывает действия. На сегодняшний день весь пограничный район от Доспата до Смоляна на тридцать километров в глубину охвачен ящуром. Бедствие быстро распространяется на север. Вирус сохраняет свою стойкость. Положение угрожающее».
Полковник еще раз прочитал радиограмму, подчеркнул красным карандашом слова: « Вакцина, отправленная Центром, не оказывает действия», долго раздумывал, облокотившись на стол. Потом встал и прошелся по кабинету, нервно покусывая губы и хмуря брови.
Что значит «Вакцина, отправленная Центром, не оказывает действия»? Он вынул из ящика стола переписку со Смолянским управлением и стал перелистывать краткие резюме отдельных сообщений.
«17 августа. Триград. Внезапная вспышка ящура в самой острой форме. Массовые и одновременные заболевания в направлении юг-север. Тревога среди населения пограничных деревень».
Слова «одновременные», «юг-север» были подчеркнуты толстыми красными линиями.
«18 августа. Только за минувшие сутки эпизоотия охватила районы Доспата, Борино, Лук. Граница блокирована. Полный карантин и прекращение движения по дорогам».
«19 августа. Массовая эпизоотия и в районе Девина».
«20 августа. Ящур распространился по всему Смолянскому округу»
«23 августа. Ничего утешительного. Принятые меры не дают никаких результатов. Эпизоотия продвигается к равнине».
В переписке имелись два распоряжения: министра земледелия и министра внутренних дел. Предупреждая, что бедствие может достигнуть общегосударственного масштаба, министр внутренних дел приказал пограничным войскам, органам госбезопасности и санитарным властям принять срочные меры по локализации эпизоотии и по выявлению диверсантов, распространивших доставленный из-за границы вирус ящура.
Встревоженный и мрачный, полковник Манов, наверное, уже в двадцатый раз перечитал приказ и снова принялся ходить взад и вперед по кабинету Госбезопасность должна, конечно, схватить за руку тех, кто принес и разжигает на нашей земле эпизоотию ящура, думал полковник, но дело Центрального управления по борьбе с эпизоотиями — локализовать и пресечь ее. Тогда что же значат слова «вакцина не оказывает действия»?
Он велел телефонистке соединить его с доктором Светозаром Подгоровым. начальником Центрального управления. Полковник был с ним знаком и потому сразу заговорил на «ты».
— Слушай, друг, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Ты можешь сказать, какое сегодня число?
— Двадцать седьмое августа, — четко и невозмутимо ответил Подгоров.
— Так… — полковник перевел дух и провел языком по губам. — Неделю назад ты уверял меня, что эпизоотия ящура у границы будет ликвидирована твоими людьми за пять-шесгь дней. Ты помнишь?
— Вирус оказался слишком устойчивым, — ответил Подгоров.
— А как же твоя вакцина? — взорвался полковник. — Ты же мне клялся, что это не вакцина, а чудодейственный эликсир!
— Во-первых, — сказал доктор, — вакцина не моя. Честь ее открытия мне не принадлежит. Во-вторых, она произведена на фармацевтических заводах Германской Демократической Республики, закуплена нашим правительством и принята согласно протоколу специальной комиссии, назначенной приказом министра. Все это, как мне кажется, необходимо иметь в виду, прежде чем говорить об упомянутой вакцине. И, в-третьих…
— В-третьих, — перебил его полковник, — я хочу знать… Госбезопасность хочет; знать, почему твоя доброкачественная вакцина не действует, как ей положено соответственно протоколу специальной комиссии? Почему она не создает иммунитет? Я прошу тебя объяснить этот незначительный факт. Надеюсь получить ответ до обеда. — Полковник выжидающе замолчал. На другом конце провода тоже молчали. — До обеда — ты понял? — повторил полковник и бросил трубку.
Он примял недокуренную сигарету, сдул пепел, просыпавшийся на переписку со Смолянским окружным управлением, и нажал кнопку звонка.
В рамке двери возник дежурный лейтенант.
— Позвоните Аввакуму Захову и передайте, чтобы немедленно явился ко мне, — приказал полковник и взглянул на часы.
Было без четверти десять.
Аввакум вошел в кабинет начальника, отрапортовал по уставу и продолжал стоять у двери, пока полковник не подошел к нему с протянутой для пожатия рукой.
Лицо полковника прояснилось, в глазах появились радостные огоньки, по губам скользнула приветливая улыбка. Но это длилось лишь несколько секунд. Полковник деланно закашлялся и, нахмурившись, принялся по обыкновению стряхивать воображаемую пушинку с отворота пиджака. Наконец он тихо спросил:
— Много у тебя работы в музее?
Аввакум понимал, что этот вопрос — лишь вступление к последующему деловому разговору, поэтому лишь усмехнулся, пожал плечами и, попросив разрешения закурить, вынул сигареты, закурил и не спеша глубоко затянулся.
— Можно подумать, что у нас установилось какое то негласное расписание, — неторопливо сказал он, любуясь кудрявым колечком дыма — В прошлом году, если помните, вы тоже вызвали меня в конце августа и отправили в Родопы. Я имею в виду момчиловское дело. Тогда я был занят восстановлением большой расписной греческой амфоры. Сейчас я работаю над двумя чудесными ионическими гидриями, и вы снова вызываете меня в такое же время, чтобы опять-таки отправить в Родопы. Благодарю. В эту пору в районе Триграда уже прохладно, и ехать туда одно удовольствие.
Аввакум уселся поудобнее в кресле и вытянул ноги. Его тонкое лицо с чуть прикрытыми глазами и плотно сжатыми губами было неподвижно, как у спящего.
Взглянув на Аввакума, безмятежно развалившегося в кресле с легкой, снисходительно-добродушной улыбкой, затаенной в прищуренных глазах, полковник чуть не подпрыгнул на стуле. Потом развел руками и, опираясь грудью на полированную кромку письменного стола, сказал, глядя в упор на Аввакума:
— А ты откуда, товарищ Захов, знаешь… что, собственно, дало тебе повод полагать, что я пошлю тебя в Родопы и именно в Триград?
— Бактериологическая диверсия, — тихо ответил Аввакум.
— Но почему ты думаешь, что я вызвал тебя в связи с бактериологической диверсией? А быть может, я задумал пустить тебя по следу пропавшего документа, в котором изложены наши секреты производства меди?
— Это тоже очень важно, — заметил Аввакум. — Но я готов на любое пари, утверждая, что вызвали меня именно по поводу ящура в Родопах. Берусь доказать! Хотите?
Полковник потер лоб, огляделся, словно проверяя, нет ли в кабинете еще кого-нибудь, и пожал плечами.
— Посмотрите, пожалуйста, — сказал, улыбаясь, Аввакум. — На вашем столе лежит папка. В ее верхнем правом углу видны номер и наименование, красиво выписанные красным карандашом. Конечно, наименование условное, но я хорошо знаю, что это кодовый знак Смолянского управления. Я запомнил его еще с той поры, когда занимался момчиловским делом. Значит, прежде чем вызвать меня, вы просматривали переписку со Смолянским управлением — это ясно как дважды два. Но что происходит сейчас в Смолянском округе? — Аввакум стряхнул пепел с сигареты и, выдержав паузу, продолжал:
— В Смолянском округе сейчас свирепствует сильнейшая эпизоотия ящура. Один мой друг, ветеринарный врач, служит в Триграде. Сейчас он в командировке в Софии, и через него я познакомился с некоторыми работниками Центрального управления по борьбе с эпизоотиями. Вот откуда мне известно, что в Смолянском округе уже десять дней свирепствует ящур.
Он погасил сигарету и скрестил ноги.
— Итак, на вашем столе лежит переписка со Смолянским окружным управлением. Из-под обложки выступает краешек какого-то листка. Скорее всего, это сообщение, возможно радиограмма, которую вы только что получили. Это сообщение взбудоражило вас, иначе вы не вызвали бы меня так спешно, будто на пожар. Но что же, в сущности, случилось? Готов поспорить, что из Смоляна радируют: «SOS, положение усложняется, шлите помощь». Тут вы и вспомнили, что у меня есть кое-какой опыт работы в тех краях, и тотчас же приказали послать за мной.
Полковник молчал.
— Еще два слова, — продолжал Аввакум. — Разрешите? Возникает вопрос: почему эпизоотия не затухает, а неудержимо разрастается? Ведь еще девять дней назад Центр отправил вакцину для предохранительных прививок. Похоже на то, что она не действует, не создает иммунитета. Вакцина негодная. Уверен, что и из Смоляна пишут: вакцина негодная.
Полковник кивнул головой.
Аввакум закурил новую сигарету и умолк, машинально барабаня пальцами по подлокотнику. Огоньки, горевшие у него в глазах, пока он говорил, померкли, но на лице еще ощущался отсвет. Оно напоминало строгий фасад дома, окна которого затенены мягкими, светлыми, но непроницаемыми шторами.
Полковник сидел недвижно, словно был еще во власти только что прослушанной великолепной симфонии. В его взгляде, устремленном на собеседника, в наклоне головы, в неподвижно сомкнутых на столе руках читались удивление и восторг.
— Товарищ полковник, — нарушил молчание Аввакум. — Вы экстренно вызвали меня, значит, время не терпит. Я в вашем распоряжении. — Аввакум взглянул на своего начальника, и по его тонким губам пробежала еле заметная улыбка. — Вы по собственному опыту знаете, сколь роковыми могут оказаться даже несколько упущенных минут. Генерал Груши опоздал на полчаса, и Наполеон проиграл сражение при Ватерлоо!
Полковник рассмеялся.
Он не стал вдаваться в обычные сухие протокольные напутствия, подошел к Аввакуму и, положив ему руку на плечо, попросту спросил:
— С этого ты и начнешь? С загадки вакцины?
В этом вопросе было все: приказ действовать и постановка предстоящей оперативной задачи.
Аввакум поднялся и взглянул на часы. Стрелки показывали ровно одиннадцать.
6
Склады Центрального управления по борьбе с эпизоотиями находились в четверти часа ходьбы от министерства земледелия. Аввакум вызвал машину, уселся поудобнее на заднем сиденье и закрыл глаза.
Ему было нетрудно преодолеть инерцию сидячей жизни, потому что работа археолога-реставратора — тоже своего рода детективный сыск. По признакам частного, по отдельным частям предмета он восстанавливал картину целого — точную форму предмета. Изучая причудливые узоры и линии излома терракотовых черепков, он угадывал точные контуры античного сосуда и расположение обломков. Тот же самый индуктивный метод исследования он применял и в своей работе контрразведчика. Причем, разумеется, в обоих случаях он исходил из обширного и глубокого знания дела.
Сознавал ли Аввакум внутреннее единство обоих видов своей разносторонней деятельности? Он не любил говорить о себе, а тем более слушать, когда другие говорили о нем.. Лишь однажды, в споре с не в меру самонадеянными молодыми художниками, он обронил фразу: «Я служу прекрасному больше, чем все вы, вместе взятые!» Возможно, что избыток ракии на столе способствовал этому единственному в его жизни признанию. Я очень близко знаю Аввакума, но до сих пор не могу сказать, что именно он имел тогда в виду, говоря о служении прекрасному, — свой труд искусного реставратора или же секретную работу в контрразведке?
Как бы то ни было, а машина мчала его к складам Центра по борьбе с эпизоотиями, и Аввакум улыбался про себя, радуясь, что на этот раз случай сведет его со знакомыми людьми. С Венцеславом Рашковым, начальником склада, он ездил на прогулку к Искыру. Этот молодой человек, словно сошедший с первомайского плаката, заводила в спорте и танцах, отличался безупречной дисциплинированностью. К таким красавцам, «приятным во всех отношениях», Аввакум относился с добродушной снисходительностью. Он предсказывал им быстрое повышение по службе до поста начальника отдела, счастливую семейную жизнь и заграничное путешествие по выигранной в лотерею путевке. Он сам не раз подзадоривал Венцеслава: «У тебя счастливая звезда, тебе надо играть в „спортлото“!» — и смеялся беззлобным смехом. Венцеслав не обижался. Характер у него был такой, что и при желании он не смог бы рассердиться.. Шутки Аввакума он воспринимал как проявление дружеских чувств и отвечал ему искренней привязанностью. А что касается «спортлото», Венцеслав не нуждался в советах. Иногда он выигрывал мелкие суммы и тогда, вне себя от счастья, угощал своих товарищей и начальника отдела рахат-лукумом.
Собираясь якобы случайно заехать к нему, Аввакум имел намерение незаметно похитить пару флаконов с вакциной: один из партии, рассылаемой по зараженным пограничным районам, а другой — из запасов, хранящихся в фирменной упаковке. Оба флакона следовало сдать в лабораторию госбезопасности, чтобы установить, есть ли между ними различие. Были у него и еще кой-какие замыслы, но, чтобы реализовать их, необходимо было сориентироваться на месте.
Остановив машину неподалеку от склада, Аввакум отпустил шофера и оставшуюся сотню шагов прошел пешком по небольшой невзрачной улочке, пыльной и грязной, рядом с переходом над товарной станцией Сердика. Мостовая была разбита вереницами телег, громыхающих с утра до вечера, узкие тротуары тянулись вдоль низких домиков и мощеных двориков, в которых кое-где росли сирень и старые акации, серые от зноя и пыли.
Склад помещался в массивном одноэтажном квадратном здании, фасад которого выходил на улицу, а задняя часть упиралась в покосившийся ветхий забор, из-за которого торчали стены недостроенного, заброшенного дома. Подобно всякому складу, здание выглядело мрачно, а облупившаяся штукатурка и зарешеченные окна придавали ему мрачный, почти тюремный вид.
Аввакум шел по противоположному тротуару, попутно изучая подходы к складу со стороны улицы. Он испытывал странное беспокойство, что случалось с ним очень редко. Скорее, это было не беспокойство, а своего рода угрызение совести: оглядывая мрачное здание, он сожалел о своем холодном и снисходительном отношении к его хозяину. Веселый молодой человек, вынужденный проводить так много времени в этом огромном гробу, безусловно, заслуживал более теплого и уважительного отношения.
«Сейчас я скажу ему что-нибудь хорошее и приятное», — подумал Аввакум и нажал кнопку звонка.
Он позвонил еще раз, но никто не открывал. Подождав немного, Аввакум взглянул на часы. Было половина двенадцатого. Он поднял было руку, чтобы позвонить в третий раз, но еще не успел коснуться кнопки, как замок резко и громко лязгнул, словно пушечный затвор, тяжелая дубовая дверь распахнулась, будто отброшенная мощной пружиной, и перед ним возник перепуганный, буквально ошалевший от ужаса человечек.
На вид ему было лет пятьдесят. Он был лысый, со сморщенным, как старая гармоника, лицом. На нем был синий замусоленный халат, высоко над его остреньким носом, словно приклеенные, на выпуклом лбу виднелись очки с проволочными дужками.
Аввакум мог всего за несколько секунд увидеть и запомнить десятки мелких подробностей внешности и одежды любого случайно встреченного человека. Это была редкая способность, присущая очень немногим людям, наделенным обостренной наблюдательностью и памятью. Зрительная память у таких людей похожа на невидимую, но всевидящую кинокамеру. У Аввакума была еще одна особенность, поистине исключительная. Мимолетным взглядом он улавливал не только подробности и их особенности, но раскрывал по ним черты характера, угадывал действия и намерения людей.
Стоявший перед ним человечек в синем халате испуганно глядел на него и молчал.
— Я инспектор из министерства, — представился Аввакум, приветливо улыбаясь.
Он шагнул вперед и тихо закрыл за собой дверь. В тот же миг любезная улыбка сменилась у него суровым, даже грозным выражением. Он вдруг схватил растерявшегося человечка за отвороты халата и, наклонившись к нему, уставился в его помутневшие от страха глаза.
— Вы зачем подглядывали в замочную скважину? — спросил Аввакум.
Человек раскрыл рот, его узкие плечи затряслись, как будто по нему пропустили электрический ток.
Не выпуская его из рук, Аввакум запер дверь и прислушался: было тихо, словно в доме больше никого не было. Слева от небольшого вестибюля, в котором они стояли, тянулся длинный темный коридор.
— Пустите меня! — взмолился шепотом человечек. — Я должностное лицо!
— Должностные лица не подсматривают в замочные скважины! — зло усмехнулся Аввакум.
— Но я не подсматривал, товарищ инспектор!
— Не хитрите! — Аввакум притянул его к себе. — Как это не подсматривали? А почему у вас халат над правым коленом испачкан мастикой для полов? Почему покраснел правый глаз? Вы дальнозоркий — это видно по очкам, — а зачем сдвинули на лоб очки?
Человечек в халате облизал посиневшие губы и с трудом перевел дух.
— Товарищ инспектор, — сказал он осипшим, нетвердым голосом, — все было точно так, как вы говорите. Я действительно смотрел в замочную скважину, и очень хорошо, что вы вовремя подошли. Вы будете моим свидетелем, и мы вместе разберемся, в чем дело.
— Я всегда прихожу вовремя, — сказал с усмешкой Аввакум.
— Прошу вас, не смейтесь — дело очень серьезное.
Человечек в халате опустил на нос очки, и его морщинистое лицо сразу стало более спокойным.
— Здесь есть еще кто-нибудь? — спросил Аввакум.
Человечек пожал плечами, и в глазах у него снова появился страх.
— Товарищ инспектор, — сказал он, — я кладовщик и служу здесь уже десять лет. Наружную дверь я всегда запираю специальным ключом, а ключ ношу с собой. Сюда никто не может войти, если я не отопру. Вы сами убедились в этом. Сегодня утром точно без пяти восемь пришел товарищ начальник. Он всегда приходит на работу без пяти восемь, а я прихожу, как положено, товарищ инспектор, на пятнадцать минут раньше. За все десять лет я ни разу не опоздал. Впустив товарища начальника, я запер дверь, прибрал ключ и пошел в свою конторку. Как вы увидите, в этом коридоре только две служебные комнаты. Остальные четыре помещения заняты медикаментами, и я всегда держу их запертыми. Моя конторка находится за первой дверью налево, а кабинет товарища начальника — через две комнаты по той же стороне. При этом прошу вас заметить, что дверь моей конторки наполовину застеклена, так что по коридору даже муха не может пролететь незаметно от меня. С без пяти минут восемь до момента, когда вы позвонили, и я открыл вам, никто из посторонних не входил сюда. Могу поклясться вам своими сыновьями, которые служат в самых опасных местах — старший у меня сержант авиации, а младший проходит военную службу на южной границе. Никто не входил сюда товарищ инспектор! А товарищ начальник только два раза вызывал меня: первый раз — занять у меня сигарету, потому что свои у неё кончились, а во второй — просил придумать ему комбинацию цифр для «спортлото». Когда он позвал меня во второй раз. было точно без четверти десять. Я запомнил это потому, что в десять часов я регулярно выпиваю бутылку михалковской минеральной воды. До той поры все шло нормально, товарищ инспектор. Но минут за пятнадцать до вашего прихода я пошел к товарищу начальнику, чтобы подписать последнюю накладную. Постучал, нажал на ручку и… если бы гром грянул с ясною неба, я бы так не удивился! Дверь оказалась запертой, а ключ — в замке…Я три года работаю у товарища Венцеслава Рашкова. и он ни разу не запирался изнутри! Я еще раз нажал на ручку и поаучал. Подождал и опять постучал — на этот раз погромче. Никакого ответа, товарищ инспектор! Меня даже в пот бросило. Я начал стучать, ломиться в дверь, кричать: «Товарищ начальник! Товарищ начальник!» А в кабинете тишина. Жуткая тишина. И тогда, как вы сказали, я стал на колено, чтобы заглянуть в замочную скважину. Но мешал ключ!
Аввакум не стал слушать дальше. Он побежал по коридору и остановился перед четвертой дверью слева. Ловко и проворно с помощью специального ножа он вытолкнул ключ и вставил универсальную отмычку. Замок щелкнул, и Аввакум нажал на ручку двери.
7
Перед глазами Аввакума открылась левая половина кабинета. На потертом ковре фабричной работы сверкало небольшое солнечное пятно; в ярком пучке лучей, струившихся через открытое окно, плясали микроскопические серебряные пылинки. За окном виднелся двор, заросший бурьяном и высокой, пожелтевшей от засухи травой, среди которой пестрели ромашки.
Все вокруг казалось, было погружено в тяжелую, безмолвную дремоту полуденного зноя.
Немного вправо от солнечного блика на ковре виднелись ноги Венцеслава, обутые в резные сандалии с белыми подметками из каучука. Носки сандалий раскинулись в разные стороны, как у разморенного сном усталого человека. Аввакум вошел в кабинет, а какой-то автомат в его сознании отметил: «Обувная фабрика имени Девятого сентября, размер сорок третий».
Распростертое тело Венцеслава Рашкова, казалось, заняло почти весь пол. Он лежал, спокойно раскинув в стороны руки, будто наконец нашел самую удобную для отдыха позу. Но запрокинутая назад голова и задранный вверх, к выбеленному потолку подбородок выглядели неестественно.
Аввакум опустился на колени и вгляделся в лицо. Казалось, оно было облито желтовато-синей краской. Желтоватый оттенок на лбу переходил в синеватый на скулах и шее. Остекленевшие глаза были широко раскрыты, а губы так плотно сжаты, что совершенно слепились и слились.
Не теряя времени, Аввакум расстегнул на лежащем серую трикотажную рубашку и приложил ухо к груди. Кожа была холодной и сухой, сердце не подавало признаков жизни Аввакум вынул карманное зеркальце и приложил его к ноздрям Венцеслава. На блестящей поверхности не появилось ни пятнышка. Аввакум обратил внимание на височные вены — они были не голубоватые, а ярко-багровые.
Смерть сделала свое дело.
Аввакум пожал плечами. Он не отличался чрезмерной чувствительностью, но почему-то подумал: «Опоздал я, так и не успел сказать бедняге доброго слова». Нахмурившись, он принялся обследовать труп. Ему не удалось обнаружить никаких следов насилия — ни царапин, ни синяков.
И в карманах мертвеца не оказалось ничего примечательного: обеденные талоны ведомственной столовой, четыре билета «спортлото», заполненные фиолетовыми чернилами, и горсть семечек. В потертом бумажнике, кроме паспорта и двух фотографий молодых женщин, лежала крупная сумма денег. Аввакум насчитал восемьдесят банкнот по сто левов.
Осмотр трупа и одежды занял не более десяти минут. Все это время кладовщик молча стоял у двери, понурый и убитый, как приговоренный к смерти. Аввакум приказал ему не двигаться с места, а сам занялся осмотром кабинета.
Это была квадратная комната, примерно четыре на четыре метра. В юго-восточном углу рядом с подоконником стоял письменный стол, и, кроме простой сосновой этажерки у стены позади стола, другой мебели в комнате не было.
Первым делом Аввакум осмотрел бумаги, лежавшие на столе. Рядом с газетами «Работническо дело» и «Народен спорт» лежала папка с документами — копиями фактур и накладных. Чья-то рука нарисовала фиолетовыми чернилами на листке промокашки женскую головку с челкой на лбу. Аввакум вынул из кармана складную лупу, с которой никогда не расставался, и внимательно исследовал рисунок. В местах прикосновения пера волокна бумаги были придавлены и сдвинуты. Следовательно, рисунок был сделан часа полтора-два назад. Аввакум поднял правую руку покойника — на указательном пальце виднелись следы фиолетовых чернил. Было очевидно, что к десяти часам утра Венцеслав был еще жив и здоров.
Обе тумбы стола были забиты папками, а в среднем ящике лежал один-единственный предмет — переплетенное руководство по мотоспорту. На верхней полке этажерки поблескивал в сумраке полутемной комнаты обыкновенный пузатый графин для воды. На горлышко был надет простой стакан толстого стекла со слегка отогнутой кромкой.
Графин был не полон, уровень воды был пальца на три ниже горлышка.
— Когда наливали воду? — спросил Аввакум безразличным тоном и не оборачиваясь.
Кладовщик вздрогнул — Аввакум увидел это по отражению в графине — и дрожащим голосом ответил:
— Сегодня утром, товарищ инспектор… Лично я не видел, но знаю, что уборщица каждое утро наливает свежую воду. У нас в подвале водопровод.
Аввакум повернул графин к окну — вода была совершенно прозрачной, без каких-либо следов осадка на дне или налета на поверхности. Он снял стакан и, поставив его на ладонь, стал внимательно осматривать кромку. Глаза его вдруг загорелись, суровые складки на лице разгладились, как у картежника, который наконец получил нужную карту, чтобы вести тяжелую и рискованную игру.
Он водрузил стакан на прежнее место и. повернувшись к кладовщику, спросил:
— Вы чего торчите у двери, словно наказанный? Кладовщик открыл рот, но так ничего и не произнес.
— Идите к себе в конторку, — коротко приказал Аввакум, — возьмите лист бумаги и запишите все, что давеча рассказали мне в вестибюле.
Если найдется что добавить, например, есть ли у кого еще ключ от входной двери, это будет вам на пользу. Ступайте!
Подождав, пока он уйдет, Аввакум отложил пыльную папку с перепиской и снова взялся за стакан. Обойдя труп, он подошел к окну, снова вынул лупу и с еще большим вниманием стал всматриваться в прозрачные края стакана.
Губы его растянулись в глубокомысленной улыбке.
Поставив стакан на стол, он склонился над потертым ковром. Дождя давно не было, на улице было сухо, и поэтому на ковре не оказалось никаких следов. Только он собрался выпрямиться, как его взгляд остановился на продолговатом мокром пятне.
Пятно было неправильной, конусообразной формы. Заостренная часть была обращена к двери, а основание почти упиралось в ноги трупа. Аввакум раскрыл нож и вырезал из пятна на ковре длинную узкую полоску, сложил ее в несколько раз и, завернув в чистый лист бумаги, положил в карман.
Он посмотрел на часы — было ровно двенадцать.
Аввакум подошел к столу, снял трубку и набрал номер министерства внутренних дел.
В ожидании сотрудников из госбезопасности Аввакум продолжал свои исследования. Теперь на очереди было окно. Карниз его находился приблизительно в ста двадцати сантиметрах от земли. Толстые двустворчатые ставни, закрывающие окно снаружи, были сейчас распахнуты и прикреплены двумя крюками к стене.
Прежде всего Аввакум осмотрел в комнате штукатурку под окном и особенно тщательно возле самого пола. Светло-зеленая краска выцвела и стерлась местами от времени, но на ней не было никаких следов прикосновения какого-либо твердого предмета — ни царапин, ни вмятин. Подоконник, когда-то окрашенный коричневой масляной краской, был довольно гладок и даже блестел. Пыли на нем не было; очевидно, утром уборщица прошлась по нему тряпкой. Но Аввакум более тщательно осматривал то, что на первый взгляд казалось ясным и бесспорным. Явная очевидность всегда вызывала у него сомнения, настраивала на скептический лад и заставляла быть начеку.
Глядя на чистую ровную поверхность подоконника, он строил в уме две системы предположений:
1. Если подоконник действительно протирали утром, например, за полчаса до прихода Венцеслава, и после этого никто не прикасался к нему, его поверхность должна быть всюду одинаково чистой или одинаково (хотя бы едва заметно) запыленной.
2. Если поверхность подоконника не всюду одинаково чистая или запыленная (пусть даже едва приметно), то это значит, что кто-то за последние часы прикасался к нему и оставил на нем свои следы.
Аввакум тщательно протер лупу и склонился над подоконником: под прозрачным глазом линзы возникли рои белесых пылинок. До середины подоконника их плотность и блеск коричневой краски были повсюду равномерны. Но примерно на расстоянии одной пяди до середины подоконника среди роев пылинок заметны были совершенно чистые места, одинаково округлые по форме. Аввакум насчитал пять таких пятен. Далее. на протяжении примерно тридцати сантиметров подоконник был совершенно свободен от пылинок и настолько чист, словно эта его часть бы та протерта шелковым платком. Вторая половина подоконника в точности повторяла первую: снова пять просветов между пылинками и полоса равномерно осевшей белесой пыли.
Аввакум усмехнулся. Не было никакого сомнения в том, что кто-то перелезал через окно и что это был человек худощавый, с тонкими пальцами и не очень высокий. Если бы он был чуть повыше, то влез бы в окно, не садясь на подоконник. Когда он влез в комнату со двора, то оставил отпечатки пальцев, а на обратном пути перешагнул через подоконник, не касаясь его руками.
Этот факт был настолько очевидным, что именно поэтому нуждался в тщательном исследовании и объяснении.
Аввакум обошел здание со двора и принялся сосредоточенно осматривать штукатурку под окном на уровне земли. Но, как он ни вглядывался в шершавый грязный цоколь, ему так и не удалось что-либо прочесть на нем.
Раздосадованный, он хотел было уже прекратить поиски, как вдруг его внимание привлекла продолговатая вмятина глубиной в полсантиметра, проходящая перпендикулярно окну на расстоянии одной пяди от земли.
Аввакум потер руки, и на его лице отразилось удовлетворение. Его радовало не столько это маленькое открытие, сколько торжество логического мышления, которое предвидело необходимость подобного следа.
Один след должен был неизбежно вести за собой другой. Его надо было искать среди бурьяна на заброшенном дворе. Определив на глаз кратчайшее расстояние до улочки, Аввакум, наклонившись пониже к земле, медленно зашагал по двору. Сухая погода не благоприятствовала следопыту, но некоторые признаки недвусмысленно говорили о том, что в этом направлении часа два-три назад ступала нога человека. Там и сям через одинаковые промежутки упругая, побуревшая трава была примята. Аввакум заметил несколько надломанных стебельков ромашек; из свежих переломов еще сочился сок.
Склонившись к земле, Аввакум стал измерять пядями расстояние между примятыми участками травы. Отрезки оказались неожиданно короткими — не более тридцати сантиметров. Что это означало? А то, что человек, пробиравшийся сквозь бурьян, был небольшого роста и шаг у него был короткий.
Итак, Аввакум уже располагал некоторыми сведениями Около десяти часов по заброшенному двору прошел невысокий худощавый человек с тонкими пальцами и маленькими ногами. Пролезая в окно, он острым носком обуви ободрал штукатурку на стене, сел на подоконник, пробыл некоторое время в комнате и вернулся тем же путем.
В этом предположении следовало сделать одну оговорку: неизвестный мог быть и женщиной. В таком случае ее рост можно определить как средний. Остальные признаки оставались в силе.
Не успел Аввакум вернуться в кабинет, как столкнулся с кладовщиком, который с таинственным видом сказал:
— Товарищ инспектор, кто-то звонит у входа!
— Неужели? — шепотом спросил Аввакум.
Кладовщик вытаращил глаза, и лицо его. не успев обрести нормальный вид, снова побледнело.
Аввакум молча смотрел на него. У двери продолжали настойчиво звонить.
— Ступайте отоприте и перестаньте дрожать, — сказал со снисходительной улыбкой Аввакум.
В кабинет вошли трое. Первым — врач Парутш Аврамов с сумкой в руках. Если бы не эта сумка, но всякий догадался бы, что перед ним врач, и притом судебно-медицинский эксперт. В элегантном летнем костюме. панаме, ярком галстуке, в очках с позолоченной оправой, тщательно выбритый, он походил скорее на дипломата, по меньшей мере — на секретаря посольства. За ним вошел капитан Слави Ковачев, недавно переведенный из Пловдивского управления в Софию. Вельветовые брюки, светло-синий пиджак и белая рубашка с отложным воротником придавали ему вид художника. Выражение лица его было надменное, слегка пренебрежительное.
У дверей остался одетый в форму красавец лейтенант. Врач кивком головы поздоровался с Аввакумом — им приходилось встречаться в лаборатории исследовательского отдела, — положил панаму на письменный стол, достал салфетку величиной с платок и бережно расстелил ее возле трупа.
Пока он осматривал тело, Слави Ковачев отвел Аввакума к окну и тихо спросил:
— Вы обыскали этого типа в синем халате? Аввакум отрицательно покачал головой.
— Упустили время? — сказал со вздохом Слави Ковачев.
— Сегодня я почему-то рассеян, — промолвил Аввакум, закуривая сигарету.
Подойдя к окну, он стал разглядывать двор, а Слави Ковачев тем временем занялся осмотром комнаты. Он тоже перелистал служебную переписку, заглянул в ящики стола, исследовал ковер и стены. Остановился его взгляд и на графине. Он понюхал его содержимое, потом стакан, отлил немного воды на ладонь и попробовал ее пальцем.
Врач поднялся, спрятал сумку, салфетку и инструменты, надел панаму и, взглянув на Аввакума, пожал плечами.
Слави Ковачев посмотрел на часы.
— Товарищ Аврамов, — начал он строгим, категорическим тоном, — в котором часу, по вашему мнению, этот молодой человек потерял сознание и как скоро за этим последовала смерть?
Врач и Аввакум, словно сговорившись, усмехнулись.
— Мне кажется, что признаки жизни исчезли далеко не сразу, — многозначительно заявил Слави Ковачев.
— Доктор, — заметил Аввакум, выпуская изо рта голубоватый клуб дыма. — позвольте мне, пожалуйста, расшифровать вам мысль моего коллеги. Он хочет знать, действительно ли час назад, то есть, когда я прибыл сюда, в жилах этого несчастного теплилась хоть искра жизни. Другими словами: тем, что я не оказал ему вовремя врачебной помощи в виде, например, инъекции камфоры или адреналина, искусственного дыхания, массажа сердца и тому подобного, не упустил ли я возможность спасти ему жизнь или хотя бы принять все меры, чтобы оказать ему помощь. Таков смысл его вопроса.
Доктор Аврамов снял панаму, и за стеклами его очков блеснула холодная улыбка. Он повернулся к Аввакуму:
— В котором часу вы пришли сюда?
— В одиннадцать сорок, — спокойно ответил Аввакум.
— Видите ли. — сказал врач, обращаясь к Слави Ковачеву, — тогда было слишком поздно думать о какой-либо помощи. Несчастный проглотил яд примерно за час до этого, то есть, приблизительно в половине одиннадцатого.
— А через пять минут он был уже мертв — относительно и абсолютно. — Аввакум улыбнулся снисходительной, беззлобной улыбкой. — Если бы вы объяснили товарищу Ковачеву, что это не случайное отравление, а результат действия цианистого калия, он не стал бы намекать на несчастный случай. Он вспомнил бы, что цианистые соединения действуют на организм со скоростью экспресса. Парализуя способность клеток усваивать кислород, цианистый калий за две-три минуты полностью убивает весь организм. Так ведь, товарищ Аврамов? Здесь налицо типичные признаки отравления цианистыми соединениями. Бедняга давно уже перестал дышать и уже остывал — был ли смысл поднимать на ноги скорую помощь? Эта минута была нужна мне для более осмысленной деятельности, и я использовал ее как надо.
— Все же есть правила для подобных случаев, — заметил Слави Ковачев. стараясь не глядеть в глаза Аввакуму.
— Когда есть необходимость, я забываю о правилах, — сухо ответил Аввакум.
Врач откашлялся и взял со стола сумку.