Андрей Гуляшки

Последнее приключение Аввакума Захова

(Приключения Аввакума Захова — 7)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

С Аввакумом Заховым меня свел случай, И хотя Аввакума природа одарила щедро, а я был самым что ни на есть обыкновенным, ничем не примечательным человеком, между нами возникла тесная и прочная дружба. Благодаря его доверию я имел счастье близко наблюдать за деятельностью Аввакума, связанной с раскрытием нескольких очень сложных криминальных дел международного значения. Два из них — Момчиловское и Ящурное, к ним можно добавить еще историю со «Спящей красавицей», — вызвали в свое время большой шум. Их устроители отличались богатым воображением и широко использовали всевозможные технические средства. Я был убежден, что, например, Момчиловский случай — это образец самого большого коварства, на какое только способен злой человеческий ум.

Теперь, когда заходит речь о тех прошлых событиях, я с недоумением и стыдом думаю, как же так получается, что люди не могут покончить с некоторыми позорными явлениями. Особенно с такими, которые вспоены ядовитыми соками политической ненависти. Зло, порожденное этим чувством, не знает пределов. Его никогда не назовешь «самым страшным», потому что оно может проявиться в обличье еще куда более страшном. Получается как с тем сказочным змеем: отсечет богатырь одну из огнедышащих голов — и в тот же миг на ее месте вырастает другая, еще более страшная и огнедышащая. Вот я и вообразил тогда, что не человек, а сам сатана придумал Момчиловскую историю. Но теперь, после загадочной и, я бы, сказал, сверхъестестественной кражи в нашей лаборатории, Момчиловская история кажется мне такой же незамысловатой, как задача на простое тройное правило, и настолько же ясной, как безоблачное голубое небо над Карабаиром. А может быть, я преувеличиваю? Или, точнее, может, я раздуваю размеры этого загадочного преступления и умаляю дьявольские свойства предыдущего — Момчиловского? Кто знает! Десять лет назад, будучи ветеринарным врачом в Родопском крае, воодушевленный некоторыми качествами доярки Балабаницы — момчиловской Мессалины-Лорелеи (Балабаница была чем-то средним между ними), — я весьма категорично объявил ее корову Рашку королевой молоконадоев нашего района. Два года спустя корова Лалка из Змеицы побила рекорд Рашки. На торжестве по этому случаю я был очень язвителен и с затаенным злорадством поглядывал на опечаленное лицо Мессалины-Лорелеи. Так ей и надо! За целых два года она ведь ни намеком, ни даже взглядом не дала мне понять, что одобряет мои чувства, и вот теперь судьба наказала ее — жестоко, но справедливо: лавровый венец первенства будет украшать отныне рога Лалки, а ее Рашка, вчерашняя чемпионка, переходит в категорию отстающих. Какой стыд, какой срам! Воодушевленный небывалыми надоями Лалки, я не скупился на похвалы ей, а относительно Рашки высказывался довольно пессимистически. Заявил, например, поглядывая при этом украдкой на Балабаницу, лицо которой пылало то ли от стыда, то ли от негодования, что Рашкино достижение ничто по сравнению с нынешним рекордом Лалки…

Вы представляете себе? Заявить, будто целое ведро молока — это ничто! Да, так вот бывает, когда новые достижения кружат вам голову, словно только что забродившее вино, и ошарашивают вас. Прежние рекорды, от которых у вас еще недавно дух захватывало, вдруг становятся пустячными, словно безнадежно обесцененные при инфляции деньги. Фокус-мокус — и лощеная сотенная ассигнация превращается в жалкий медный грош, в ничто.

Такое же значение «медного гроша» приобрела для меня и Момчиловская история после того дня, когда в нашей лаборатории была совершена ужасная кража. «Ужасная» — это самое мягкое, самое невинное определение такого происшествия. Из нашей лаборатории выкрали склянку с вирусом, способным вызвать страшную эпидемию болезни, еще неизвестной миру, — выкрали каким-то таинственным, совершенно фантастическим образом.

Нет, не стоит преуменьшать значение старой Момчиловской истории — она и теперь представляется мне такой же дьявольской и кошмарной, как и прежде. Просто у меня, как я уже намекнул, есть склонность безудержно превозносить новое и небрежно махать рукой на старое. Судите сами: я готов был публично, на собраниях, восхвалять достижения Мессалины-Лорелеи (Балабаницы), но как только появилась в Змеице новая учительница, я тотчас забыл знаменитую вдовушку из Момчилова. Уже и не стали мне нужны долгие беседы в корчме бай Гроздана. У русоволосой учительницы действительно было что-то от Лорелеи, тогда как Балабаница оказалась чистокровной Мессалиной, и ни о какой Лорелее тут не могло быть и речи.

Но подробнее об этом расскажу как-нибудь в другой раз. У меня и в мыслях не было долго держать читателя в неведении, заставлять его озадаченно допытываться, что это за лаборатория, о которой я упомянул, и для чего понадобился тот страшный вирус, который может погубить весь мир. А может, речь идет о чумных бациллах? Или же о бациллах, родственных чумным? Вопрос вполне закономерный, ведь в наше время и дети знают, что в некоторых лабораториях с большим старанием выращивают всевозможные вирусы и бациллы. Выращивают их для доброго дела: чтобы найти действенные сыворотки и вакцины, способные положить конец эпидемическим заболеваниям. Вот почему читатель спросит, что это за лаборатория, о которой идет речь, и как оттуда исчезла злополучная склянка. Но он захочет узнать также главное — даже будет настойчиво добиваться этого, — чем занимаюсь я в упомянутой лаборатории и как я туда попал. Ведь он знаком со мной, знает, что живу я в Родопах, где находится знаменитое село Момчилово и такое поэтическое село Кестен. Знает, что в бытность мою ветеринарным врачом я постоянно заботился о корове Рашке и ее сопернице Лалке и принимал весьма существенное участие в повышении надоев молока от обеих коров. До сих пор читатель знал обо мне именно это, а теперь вдруг узнает, причем от меня самого, что я имею непосредственное отношение к какой-то лаборатории, откуда при загадочных обстоятельствах была похищена склянка с вирусом — возбудителем ужасного инфекционного заболевания. Ну ладно, пускай в литературном произведении внезапные, неподготовленные переходы не делают чести его автору, но ведь читатель знает, что я по профессии не литератор и мне не известны досконально все основные литературные правила, поэтому я надеюсь, что на меня за это не станут бог весть как сердиться. Но тем не менее, пусть читатель будет спокоен: нам и в других случаях не всегда удавалось соблюдать должным образом правила, но все же мы сводили концы с концами.

Сведем их и на сей раз — достаточно снова найти эту склянку, но, правда, целой, нетронутой, потому что, если вирусы каким-нибудь образом окажутся вне склянки, рассказ этот может остаться незаконченным — ведь я не был омыт, как тот богатырь из сказки, кровью змея с огнедышащими головами, чтобы стать неуязвимым для чумоподобных бацилл. Если такое случится, то я, как и тысячи других, буду лежать вытянув ноги и обратив к небу остекленевшие глаза. Но даже если страшная инфекция не настигнет меня, могу ли я ручаться, что в результате расследования этого загадочного похищения меня не отправят на скамью подсудимых? Ведь я один из сотрудников лаборатории, и проклятая склянка до самого последнего времени стояла, можно сказать, у меня под носом. Привлечь меня к ответственности легче легкого, и будет просто чудом, если этого не произойдет!

Из предыдущей книги приключений Аввакума Захова, где я познакомил читателей с несколькими страницами жизни этого замечательного человека, известно: я по своему характеру — homme dur[1] как говорят французы. Но на этот раз у меня что-то уж очень тоскливо на душе, как будто наступила поздняя осень и по склонам Карабаира поползли мглистые туманы. Настроение у меня отвратительное — наверное, сошедший с рельсов локомотив чувствует себя несравнимо лучше и куда оптимистичнее смотрит на мир. Следствие по делу о похищении склянки с вирусом ведется уже вторые сутки, но результат его пока еще равен нулю. Не установлен ни похититель, ни — а это во сто раз важнее — местонахождение склянки, ни что стало с ее дьявольским содержимым. Не дай бог, чтобы вирусы эти расползлись по белу свету!

Город пока спокоен, и жизнь идет своим чередом, а это означает, что похититель держит еще вирусы взаперти. Но до каких пор? Я все время невольно прислушиваюсь, и сердце мое сжимается: кажется, я уже слышу невыносимый вой сирен «скорой помощи», тревожные гудки санитарных машин. Я закрываю глаза и вижу, как бредут, пошатываясь и едва держась на ногах, отдельные человеческие фигуры, вижу толпы обезумевших людей. Бесшумно снуют черные сундуки моторизованных катафалков. Я зажимаю уши ладонями и встряхиваю головой. Если я не был homme dur, я бы представлял себе картины пострашнее. Хорошо, что у меня солдатский характер! На всякий случай я все же пью почаще кофе и три раза в день принимаю успокоительные таблетки.

Но больше всего меня пугает следствие. И не столько наводят страх сами допросы и вопросы следователя, сколько чудовищное подозрение, что похитителем может оказаться кто-то из нас, что один из нас, шестерых, украл чумоподобные вирусы. Я заметил, что, пока мы сидим а ожидании очередного допроса, каждый из нас украдкой поглядывает на соседа, и притом с достаточно мрачным выражением лица. О господи! Неужели это возможно? Неужели кто-то из нас?.. Если исключить самого себя, останется всего-то пятеро: заведующий лабораторией, его помощник, двое научных сотрудников — кандидаты наук — и лаборантка. За каждого из них я готов присягнуть, и не один раз, а тысячу, даже за Найдена Кирилкова, которого считаю неприятным, испорченным молодым человеком. Но даже и за него готов поручиться! А что касается лаборантки, то я скорее дал бы себя распять на кресте, чем поверил, что возможный похититель — она!

Но по природе я человек не эмоциональный, характер у меня солдатский, поэтому мне не пристало обращаться к сверхъестественным силам, клясться и тому подобное. Надо молчать. Хотя каждому известно, что в такие мучительные часы молчание равносильно кошмару… На Змеицу легла густая мгла, время от времени раздается протяжный вой, и неизвестно, воют ли это волки или же сам сатана, укрывшись в сумраке за какой-нибудь скалой.

Порой чувствую, как по спине моей бегают мурашки. Это когда я думаю: ну ладно, а что, если следователь укажет пальцем на тебя? Укажет на тебя пальцем и весьма благосклонно спросит: «А не признаешься ли ты, любезный, в содеянном грехе и не расскажешь ли нам поподробнее, как ты выкрал эту склянку?» О небо! Нет, если следователь осмелится задать мне подобный вопрос, я так обижусь, сделаю такое оскорбленное лицо, таким уничижительным взглядом смерю его, что он долго будет испытывать сожаление и корить себя за то, что вздумал меня подозревать. Этот следователь, кажется, не представляет себе, что я за человек!.. Но под конец все же придет в замешательство, покраснеет, примется расхаживать по комнате и непременно кивнет мне, как бы принося извинения.

Однако время от времени я чувствую, как по спине у меня ползают проклятые мурашки. С этими дрянными насекомыми я так и не сумел свыкнуться, хотя мне как ветеринарному врачу частенько доводилось бывать в таких местах, где черным-черно от муравейников.

Но мне могут сказать: «К чему эти пустые разговоры о мурашках и муравьях, любезный, если Аввакум ваш друг? И ежели такая страшная беда нависла над целым городом, да и вообще надо всей страной, ежели возникла угроза жуткой эпидемии и в опасности находится жизнь тысяч и тысяч людей, почему же, черт возьми, Аввакум Захов еще не включился в следствие? Чего ждут ответственные должностные лица?

На этот законный вопрос мне придется ответить лишь пожатием плеч и усмешкой, выражающей бесконечное сожаление. Аввакум давно уже перестал заниматься делами, связанными с контрразведкой. Он целиком отдался археологическим исследованиям, ездит с экспедициями за рубеж — в далекие и близкие страны, на север и на юг, — а когда на более длительное время задерживается на родине, то пишет свои научные труды по археологии и реставрирует по привычке древние вазы. Аввакум вышел из игры, и поэтому ни я — его друг и биограф, — ни ответственные должностные лица не могут обратиться к нему за помощью. И получается: сидит центральный нападающий на трибуне, а внизу, на футбольном поле, его бывшие товарищи по команде тщетно пытаются забить гол, но он, центральный нападающий, не вправе помочь им хоть одной-единственной подачей мяча, потому что он теперь — только зритель и не участвует в игре.

* * *

Тот же день. Чувствую себя так, словно стою над ямой, где зарыта бомба замедленного действия. Другими словами, с нервами у меня прилично. Стискиваю зубы и говорю себе, что самое худшее, может быть, и не случится. И еще говорю, что солдат должен быть всегда готовым ко всему.

Просматриваю свои заметки и вдруг обнаруживаю, что допустил весьма досадную ошибку. О, небо! — восклицаю я в душе, и мне становится грустно. Когда человек стоит над ямой, в которой до поры до времени дремлет бомба замедленного действия, он не имеет права восклицать вслух, он должен вести себя тихо и смирно, потому что находится перед лицом вечности.

Перед лицом вечности человеку лучше всего молчать и размышлять.

Итак, я рассказываю про всяческие загвоздки, вызванные похищением, а о самом похищении не обмолвился пока ни словом. Пропускаю главное. А ведь главное здесь таково, что, как подумаешь, голова идет кругом! Какая же это «большая» кража! Масштабы события не выразишь и самым емким словом. Года три назад я читал, кажется, в «Монд» (газету брал у Аввакума), как шайка гангстеров ограбила почтовый поезд. Эти бравые парни остановили в поле почтовый поезд, направлявшийся в Глазго, связали охрану и выкрали из бронированного вагона, где находился сейф, свыше двадцати миллионов фунтов стерлингов. Затем они исчезли, растворились как дым. Я показал тогда Аввакуму заметку об ограблении («Монд» назвала его .ограблением века»), он пробежал ее глазами, усмехнулся презрительно и с подчеркнутым пренебрежением пожал плечами. Спустя некоторое время, когда я снова заговорил об этом происшествии, на лице Аввакума появилось выражение досады, он слегка нахмурился. «Любезный Анастасий, — сказал он, — для Запада случай этот, возможно, представляет интерес, там могут назвать его даже „ограблением эпохи“ или „королевой краж“ — это в их стиле. А я вижу в нем лишь самое обыкновенное ограбление, совершенное разбойниками с большой дороги, организованное, разумеется, с помощью подкупленных чиновников и полицейских». Он помолчал немного и перевел разговор на другое. В последнее время Аввакум стал проявлять живой интерес к вирусологии, хотя эта наука не имела ничего общего с его археологическими изысканиями. Тогда меня больше всего удивило его подчеркнутое нежелание слушать какие бы то ни было криминальные истории и его враждебное отношение к разговорам, возникавшим в связи с каким-нибудь уголовным преступлением. Удивила меня, естественно, и его оценка ограбления лондонского почтового поезда. Самый обыкновенный разбой на большой дороге! Если бы эти слова были произнесены не им, мастером сыска, а кем-то из простых смертных, я непременно сказал бы тому: «Гражданин, да соображаете ли вы, что говорите? Шутка ли, похищены двадцать миллионов фунтов стерлингов под самым носом у Скотланд-Ярда! А ведь вышеуказанный поезд имел собственную коротковолновую радиостанцию, путь его следования патрулировался вертолетом, охрана была вооружена автоматами и легкими пулеметами, а возле места ограбления проходило шоссе, кишевшее легковыми и грузовыми машинами! Неужели вы будете продолжать настаивать на том, что ограбление лондонского поезда — самый обыкновенный разбой на большой дороге?».

Вот так бы я разговаривал с любым, кроме Аввакума, чье пренебрежительное отношение к этому случаю мог объяснить себе переменами, которые произошли в его жизни. Он покинул мир преступлений, чтобы ринуться с присущей ему неистощимой энергией в мир руин и застывшего времени. Кто знает, может быть, в том мире тоже были свои неразгаданные тайны?

Так думал когда-то об ограблении лондонского почтового поезда Аввакум, а теперь, после кражи в нашей лаборатории, на то ограбление мне и самому хочется махнуть пренебрежительно рукой. Но, скажете вы, в лондонском случае речь шла о двадцати миллионах фунтов стерлингов — это же целая груда золота! А что стоит ваша склянка, скажите, пожалуйста? Кошелечка с карманными деньгами — хватит за глаза!

Нет, не советую вам так говорить. Наша склянка, уверяю вас, может причинить неслыханные бедствия, и их стоимостное выражение, как говорят экономисты, в двадцать раз превысит двадцать миллионов фунтов стерлингов! А если к этим бедствиям присоединить человеческие страдания, скорбь по погибшим, то двадцать миллионов фунтов стерлингов покажутся песчинкой в бескрайней пустыне, каплей воды в безбрежном океане. Потому-то я не советую вам даже сравнивать кражу в нашей лаборатории с тем разбоем на большой дороге. Да и по замыслу и по выполнению ограбление почтового поезда, между нами говоря, — грубая работа, а ограбление нашей лаборатории — работа филигранная, ювелирное изделие преступного человеческого гения. Судите сами!

* * *

Кража. Как она произошла?

Эту часть рассказа следует начать несколько издалека, чтобы читатель получил более ясное представление о некоторых существенных деталях: назначении нашей лаборатории, облике людей, которые работают в ней, местонахождении ее здания, его внешнем виде и внутреннем расположении помещений.

Наша лаборатория называется «Лаборатория вирусологических исследований». Ее предназначение в высшей степени гуманно: поиски средств борьбы с теми эпидемиями, особенно гриппа, которые в значительной степени сокращают жизнь людей. Лаборатория имеет четыре отделения, каждое из них занимает целый этаж. Отделение, где работаю я, помещается на четвертом этаже. Это последний этаж, над ним — только небо, солнце и звезды. Короче говоря, чердака над нашим этажом нет — над ним плоская крыша.

Итак, лаборатория помещается в массивном четырехэтажном здании с плоской крышей и серыми стенами. У здания нет ни балконов, ни веранд, ни галерей, все окна одинакового размера, и это однообразие придает ему несколько казарменный вид. А железные решетки, защищающие окна снаружи, хотя и выполнены достаточно искусно — в их квадраты вплетены стилизованные листья водяных лилий, — добавляют к его казарменному виду еще и определенные тюремные штрихи. Но как бы там ни было, водяные лилии настолько густо заполняют железные квадраты, что даже котенок не смог бы пролезть между ними. Окна на задней стене здания тоже забраны решетками, только тут в квадраты их не вплетено никаких лилий, и потому с тыльной стороны здание и в самом деле похоже на тюрьму, в лучшем случае, на склад горючих материалов.

Это мрачное здание, предназначенное для самых светлых целей, имеет два входа. Официальный находится на фасадной стороне, черный — на задней. Здание окружено двором, опоясанным низкой железной оградой, слишком тонкой и хрупкой для такого угрюмого строения. Часть двора перед фасадом, просторная, покрытая травой, примыкает к асфальтированному шоссе, ведущему к Горна-Бане. С задней стороны дома двор невелик — каких-нибудь десять шагов в ширину. Находящийся тут черный ход не связан со всем зданием, а ведет лишь в цокольный этаж, где установлено оборудование парового отопления. Напротив этого входа зеленеют слегка всхолмленные поляны Горна-Бани.

Официальный вход — торжественный, сводчатый, с массивной дверью. Обе створки ее, хоть и застеклены до половины, защищены изнутри затейливым густым орнаментом из кованого железа. Сразу же за дверью — просторный холл, облицованный цветными мраморными плитами. Тут находится стеклянная будка вахтера, чуть в стороне от нее начинается коридор, который ведет во внутреннюю часть здания.

Все это продиктовано особым характером нашей работы: мы имеем дело с весьма токсичным микромиром. Наши вирусы и бациллы могли бы вызвать ужасающие массовые эпидемии, если бы какая-нибудь вредительская рука вынесла отсюда капсулы, склянки, контейнеры, в которых мы храним их с особой тщательностью и осторожностью. Теоретически ограбление всегда вероятно, и потому мы принимаем все меры, чтобы свести теоретическую вероятность к нулю. Так, например, мы помещаем опасные вирусы в специальные, герметически закрывающиеся склянки, предварительно заправленные соответствующей питательной средой (бульоном). А сами склянки, особенно те, которые содержат наиболее опасные вирусы, держим в стальных шкафах, снабженных двойной системой запоров. Один ключ от шкафа берет заведующий отделением, а другой хранится у дежурного вахтера.

Помимо этих мер, направленных на предотвращение «бегства» вирусов, мы ввели строгий режим во внутреннем распорядке. Так, посторонние не могут войти в здание, не предъявив вахтеру специальный пропуск, подписанный руководителем того отделения, куда данное постороннее лицо идет, и заведующим отделом кадров. Посторонние не могут выйти из здания, не предъявив вахтеру пропуск, заверенный соответствующим сотрудником. К тому же посторонним запрещено входить в здание с портфелями, сумками, папками, чемоданчиками.

Я рассказываю обо всех этих скучнейших подробностях для того, чтобы читателю стало ясно: похитить любую склянку из нашей лаборатории — дело почти невозможное. И еще более невероятным кажется предположение, что «акция» эта останется нераскрытой.

«Но неужели кто-то из вас, сотрудников, не мог бы вынести из лаборатории злополучную склянку, спрятав ее, скажем, под пальто?» — заметит, может быть, какой-нибудь сообразительный и мнительный читатель. Такому читателю я скажу, что это не только неосуществимо практически, но даже невозможно теоретически. И вот почему. Мы все в принципе люди проверенные, но на всякий случай (обычно, когда мы покидаем лабораторию в обеденный перерыв и вечером) специальное электронное устройство, вмонтированное у выхода в последнем коридоре, безошибочно отмечает, у кого из сотрудников есть в одежде предмет из стекла, пластмассы или металла. Поэтому, прежде чем уйти, мы сдаем содержимое своих карманов дежурному служителю и, пройдя через проверочную зону, уже в самом конце коридора забираем у него свои вещи. Даже главный директор проходит через проверочную зону, так что никому не обидно и никому не приходит в голову дуться. Мы политически образованные люди и отлично знаем, что враги далеко не безучастно следят за нашей научной работой. И нам, специалистам, хорошо известно, что может случиться, если, не дай бог, какая-нибудь опасная склянка попадет во вражеские руки. Классовый враг коварен — от него можно всего ждать. Поэтому мы очень хорошо относимся к нашему электронному проверочному устройству и, чтобы доказать ему свои добрые чувства, порой дважды проходим перед его невидимым, но всевидящим оком.

Был все же случай, когда это устройство насмеялось, и очень жестоко, над моими добрыми чувствами. Вы, наверно знаете, что некоторые кибернетические машины обладают весьма странным характером, а наша оказалась и вовсе особенной: она вдруг стала проявлять склонность к злым шуткам. Однажды я очень увлекся работой, а когда спохватился и взглянул на часы, то увидел, крайне удивленный, что стрелки показывают восемь (двадцать) часов. Вокруг — никого. В нашем отделении я остался один. Да, в тот раз я действительно очень увлекся. Но меня вообще никогда не тянет домой. Живу я один в двухэтажной вилле, владелец которой два года назад повесился на перилах парадной лестницы. Конечно, дело тут не в страхе перед призраками — чихать мне на призраков, потому что это чистейшая глупость. Но все же, согласитесь, жить в необитаемом доме, где недавно повесился его хозяин, не очень приятно. Возвращаясь сюда вечером — ведь нельзя же человеку не возвращаться после работы куда-то, пусть даже это будет дом повесившегося, — я тут же забираюсь в постель, закутываюсь с головой одеялом и закрываю глаза. Какой смысл расхаживать по комнатам без дела, без определенной цели? Сами понимаете, пользы от этого никакой, и предпочтительнее поскорее юркнуть в постель, сосчитать до тысячи и обратно, пока не заснешь.

Так я, значит, увлекся и, когда поглядел на часы, очень удивился. Вынул из карманов все, что следовало вынуть, набросил пальто, вызвал лифт и через полминуты торжественно прошествовал по проверочному коридору. Не знаю почему, но, шагая по его мраморному настилу, я испытывал какое-то особое чувство удовлетворения — слышал шум своих шагов и в то же время сознавал, что меня внимательно осматривает наша кибернетическая машина. «Хоть какая, а все же компания!» — мысленно сказал я себе, и мне стало весело. Да разве в моей вилле услышишь такой гулкий звук шагов, разве почувствуешь себя в фокусе чьего-то пристального внимания? Там все покрыто дорожками, толстыми коврами, и, когда проходишь по комнатам, создается впечатление, что перемещаешься в странном нереальном мире, в. каких-то галактических туманностях. Не будь я человеком твердого характера, я бы умер с отчаяния.

Ну так вот, мне стало весело, и вместо того, чтобы продолжать свой путь к выходу, я вернулся обратно. Мне даже взбрело на ум громко крикнуть: «Э-хо-о!» — до того хорошо мне было. Так я прошелся туда и обратно еще дважды. Шагал медленно, смотрел на потолок и сообщнически подмигивал всевидящему оку. Но когда я проделывал пятый тур этой прогулки, что-то вокруг меня вдруг переменилось, все, как говорится, полетело вверх тормашками. Совершенно неожиданно и таким образом, что у меня волосы стали дыбом от ужаса, а может, мне только показалось, что они встали дыбом — ведь у меня на голове была шапка. Я замер, словно впереди, преградив мне дорогу, возникло сказочное чудище.

Андреа Камиллери

Теперь я уже знаю, что все это, конечно, было от неожиданности, но тогда я просто остолбенел. Над головой моей выла сирена, а над входом в коридор вспыхивал через короткие промежутки красный сигнал тревоги. В ту же секунду, когда начала выть сирена, автоматическое устройство наглухо закрыло все выходы из здания. Видно, я своим расхаживаем взад-вперед как-то повлиял на нервы машины, и она вышла из своего транзисторного равновесия. А когда существо, пускай и кибернетическое, выходит из равновесия, от него можно ждать любых глупостей.

ПАНСИОН ЕВЫ

Шутка нашей машины была не просто злой, но и жестокой. Целую ночь я убеждал милицию, что в своей одежде я не нес абсолютно ничего. Но мне не верили: мое «честное слово» было просто жалкое ничто по сравнению с сигналом кибернетической машины. Меня держали под арестом до самого утра, пока не закончили проверку нашего отделения и не установили отсутвие какой бы то ни было нехватки опасных вирусов; только тогда директор согласился подписать какой-то важный документ и ответственные лица приняли решение освободить меня.

* * *

Теперь, когда вы вкратце познакомились с назначением нашей лаборатории и с ее защитными устройствами, пришел черед представить вам, кто работает в нашем отделении специальных заданий, сокращенно называемом «ЛС-4 ». Цифра 4, как вы, вероятно, догадываетесь, обозначает место, где помещается отделение, — четвертый этаж.

Часть первая

СТУПЕНЬ К ПАРНАСУ

В «ЛС-4» работают шесть человек. Ее руководитель профессор Марко Марков, седой пятидесятилетний мужчина, закончил в свое время факультет микробиологии и вирусологии в Париже, работал в Пастеровском институте. Это авторитетный ученый с международной известностью, член-корреспондент нескольких европейских академий; говорят, в будущем году он может быть избран действительным членом Болгарской академии наук. Четыре года назад профессор Марко Марков заведовал кафедрой в Медицинской академии. По решению Совета Министров он был назначен заместителем главного директора Лаборатории вирусологических исследований и заведующим ее отделения специальных заданий.

Я представляю профессора лишь несколькими беглыми штрихами, поскольку рассчитываю, что читатель сам составит мнение о его характере. Хотя, по-моему, вводить его в рассказ не так уж необходимо. Я даже думаю, история эта вполне могла бы обойтись без него. «Почему! — спросит, наверное, читатель. — Разве можно рассказывать о такой важной, особой лаборатории и не уделить должного внимания ее главному специалисту!» «А почему нельзя? — спрошу я в свою очередь. — Ведь главный специалист — отец новосозданного вируса, а где это видано, где это слыхано, чтобы отец самым разбойничьим образом похитил свое собственное детище? А раз он не замешан в похищении и не играет никакой роли в сокрытии вируса, на кой черт вводить его в рассказ?»

Дорога, что ведет к Парнасу, очень длинна и требует каждодневного труда… Муцио Клементи, Ступень к Парнасу
Однако, говоря это, я не только тогда, но и теперь еще чувствую себя так, будто ступаю на тонкую корку льда, а под ногами у меня зияет бездна. «Что?! — удивится читатель. — В таком случае, почему же вы собираетесь рассказывать о себе, ведь вы не участвовали в краже и вообще никакой не похититель? И разве при описании разных случаев из жизни Аввакума 3ахова вы не вводите в рассказ людей, которые не имеют ничего общего с главной темой: со всякими убийствами, отравлениями, похищениями, шантажом?»

«Пансион Евы» был для Ненэ местом загадочным и притягательным. Там жили красивые недоступные женщины. Туда наведывались солидные мужчины. Что там происходило? Мир взрослых был полон загадок, однако «Пансион Евы» заключал в себе какую-то одну, самую главную тайну, которую взрослые изо всех сил скрывали от детей, строго охраняя границу между маленькими и большими. К двенадцати годам Ненэ удалось наконец-то разрешить эту загадку.

Вот почему, давая волю желанию устранить профессора из действия своего рассказа, я чувствую себя так, словно стою над бездной. И поскольку человеку лучше не свешиваться ни над какими безднами, я все же скажу о нем несколько слов, хотя в душе твердо убежден, что он не имеет и не может иметь ничего общего с похищением проклятого вируса.

В семь лет Ненэ, как и все мальчики его возраста, пошел в школу. Тогда же мать позволила ему ходить одному в порт, где работал отец. Ненэ был живой, неуемно любопытный черноглазый парнишка с вечно сбитыми коленками. К тому времени Ненэ начал испытывать жгучее, непреодолимое влечение к «Пансиону Евы». Всякий раз, когда Ненэ проходил мимо этой трехэтажной виллы, прилепившейся к молу, сердце его начинало учащенно колотиться, а глаза внимательно изучали окна здания, ловя случайное движение, звук, запах. Однако окна были закрыты плотными жалюзи. Стены дома, окрашенные кремовой краской, местами облупились и покрылись густым слоем пыли, так что ярко-зеленые жалюзи казались нарисованными на фасаде. Сама вилла была старинной постройки, изящна, красива, с балкончиком на втором этаже, украшенным лепниной и резными деревянными ставнями. Ах, пожалуй, никогда Ненэ не суждено эти ставни открыть!

Есть люди, чья внешность сразу же производит на вас впечатление: в ней с первого взгляда вы отмечаете нечто особенное, навсегда запоминающееся. К числу таких людей принадлежит и профессор. Что в нем прежде всего бросается в глаза? Во-первых, производит сильное, можно сказать, неотразимое впечатление его строгое, аскетическое, угрюмое лицо, чем-то напоминающее лица средневековых фанатиков. Во-вторых, его всегда строгий официальный костюм, крахмальная белая рубашка и завязанный артистическим бантом галстук. В темных глазах этого выдающегося человека горит какой-то дьявольский огонь — блеск его глаз может быть сильнее или слабее, но никогда не гаснет. Я говорю «дьявольский», потому что огонь этот черный, а черным может быть только дьявольский огонь. Если вы видели когда-нибудь кипящий асфальт, то вспомните его булькающие блестящие пузыри, и вы определенно получите представление, о чем идет речь. Взглянув в глаза профессора, человек испытывает болезненное ощущение ожога — не физического, разумеется, а душевного. Как будто бы к его внутреннему «я» прикоснулось раскаленное железо. Поэтому многие стараются не встречаться с его взглядом, отводят глаза в сторону или опускают голову. Студентки, перед тем как идти к нему на экзамен, без конца глотают валерьянку. Аудитория наполняется запахами больницы. Но полной противоположностью его взгляду является его голос — теплый, мягкий. И все же остается ощущение, будто голос этот исходит из каких-то дьявольских глубин.

Часто Ненэ воображал, что там, за стенами виллы, живут добрые феи, которые прилетают на помощь к детям, когда им плохо и они горько плачут от страха и отчаяния.

В остальном он человек более чем внимательный, учтивый, с галантными, даже изысканными манерами. Не было случая, чтобы он не уступил в автобусе место женщине, будь ей всего лет пятнадцать, «Благодарю» и «пожалуйста» — слова, которые он чаще всего употребляет, может быть, сотни раз за день. Высокого роста, худощавый, он ходит, слегка опустив плечи.

— Ах, феи! Добрые феи, помогите мне! — и сказочные феи появляются. Взмах волшебной палочки, и вот уже в мгновение ока исчезают и злой волк, и черный человек, и страшный лесной разбойник. Массивная входная дверь была всегда приоткрыта, рядом на стене висела медная доска, которая блестела так, что казалась золотой. На доске было выгравировано буквами с завитками: «Пансион Евы».

Ненэ знал, что такое пансион: его двоюродный брат, студент университета в Палермо, объяснил, что это нечто среднее между постоялым двором, только лучше, и гостиницей, только хуже.

Помощнику профессора Маркова доценту Войну Константинову под пятьдесят. Он крупный специалист и, вероятно, очень скоро получит звание профессора. Это толстяк с заплывшим жиром лицом, с крупными бедрами и внушительной спиной. Под желтоватыми кошачьими глазами у него набухли мешки, похожие на пузыри, наполненные гусиным салом. Он чревоугодник, любит вино, по натуре своей весельчак. Увлечение азартными играми — его несчастье. Когда выигрывает — угощает всех, кто попадется ему на глаза, а проиграет, что случается довольно часто, — ищет с видом побитой собаки, у кого бы взять взаймы. Он всегда по уши в долгах. С женой развелся, живет один в трехкомнатной квартире на улице Шипка, недалеко от Докторского сада.

Ненэ жил с родителями в паезе Вигата, небольшом портовом поселке на востоке Сицилии. Для семилетнего Ненэ паезе был целой страной со своей географией и неисследованными областями. В Вигате, например, была гостиница и целых три постоялых двора, где останавливались матросы, коммерсанты, поставщики боеприпасов, машинисты поездов и водители грузовиков. Двери четырех заведений никогда не закрывались, пропуская нескончаемый поток постояльцев.

Третий по рангу человек в нашем отделении — кандидат наук Недьо Недев. Он такого же примерно роста, что и профессор, — только в этом и состоит сходство между ними. Профессор сразу производит впечатление и запоминается, а Недьо Недев внешне какой-то безликий. Говоря о людях его типа, трудно отметить в них хоть одну своеобразную, только им присущую черту. Особенность их, пожалуй, лишь в том, что они ничем не выделяются — ни хорошим, ни дурным. Такого человека трудно запомнить, а когда попытаешься представить его, сразу же чувствуешь, что задал себе как будто бы легкую, а в действительности непосильную задачу. Образ, который встает перед твоими глазами, расплывчат и изменчив, контуры его неопределенны, и кажется, будто видишь не действительно существующего человека, а извивающуюся кудель дыма.

Но почему же днем в дверь этого пансиона никогда никто не заходил? Ни разу при свете солнечного дня Ненэ не видел, чтобы чья-нибудь рука отворяла створку двери ни снаружи, ни изнутри.

Но внешняя безликость вовсе не означает, что человек и душой своей безлик. Как обманчивы бывают порой внешние черты! Взять того же Недьо Недева. Разве найдешь во всей лаборатории более работящего и дисциплинированного, чем он.? А у кого есть коллекция старинных монет, правда, не бог весть какая богатая, а все же коллекция? Но Недьо Недев не только нумизмат — он и садовод. И не простой садовод, а энтузиаст: выращивает на своем крохотном (всего в один декар[2]) участке семь видов тюльпанов, шесть видов роз, три сорта роскошных многоцветных гиацинтов и хризантемы. Вот и скажите теперь, что этот внешне неприметный специалист-вирусолог не богатая духовно личность! Говорят, легче всего составить мнение о человеке, если спросить его, о чем он мечтает. Вот я и спросил как-то об этом Недьо Недева. Он, смущенно усмехнувшись, доверительно шепнул мне: «Моя мечта — хоть на полдекара увеличить свой участок. Тогда уж это будет настоящий цветник!»

Один только раз, утром того дня, когда Ненэ исполнилось восемь лет, его любопытство пересилило настолько, что он осмелился подойти к двери. Она была приоткрыта больше, чем обычно. Ненэ огляделся — на дороге не было ни души. Он шагнул к двери, наклонился, вытянул шею и осторожно заглянул в проем. Но то ли глаза его не могли никак отойти от яркого солнечного света, то ли кровь чрезмерно бурлила, в общем, Ненэ ничего не увидел. В этот момент послышался женский смех и громкие голоса, раздававшиеся откуда-то из дальней комнаты, слов не разобрать, о чем говорят, было не понятно. Ненэ подошел еще на полшажочка, вытянул шею как можно дальше и жадно втянул запах вымытых полов, мыла и духов. Обычно так пахло в парикмахерских.

Он решился продвинуться чуть подальше.

Вот тебе и безликий человек! Я, почти единственный из коллег Недьо Недева не только в нашей « ЛС-4», но и во всей лаборатории, проявляю интерес к его гиацинтам и розам, и он пригласил меня однажды к себе в гости на городскую квартиру, угостил коньяком и розовым вареньем, которое сам варил. Живет он один. Жена оставила его лет десять назад ради какого-то известного архитектора. Есть у Недева дочь, она недавно вышла замуж за новоявленное эстрадное светило. Насколько я понял, он не одобрял брака дочери, зять не нравился ему, и потому молодые жили отдельно. В его просторной четырехкомнатной квартире пусто и тихо — это какой-то печальный мирок, существующий вне шумного «мира сего».

Ненэ уже было поднял ногу, как вдруг чья-то рука схватила его за шиворот и вытащила наружу. Перед ним стоял незнакомый мужчина в форме морского капитана, который смотрел на Ненэ как-то странно: и сердито, и насмешливо одновременно. Капитан заговорил по-итальянски:

Могу сказать без обиняков, что четвертый наш сотрудник, кандидат наук Найден Кирилков, в моральном отношении чужд нашему маленькому научному коллективу. Он сравнительно молод, во всяком случае, моложе своих коллег. Ему едва ли исполнилось тридцать лет, но выглядит он гораздо старше, как это обычно бывает с теми, кто ведет так называемый «беспорядочный» образ жизни. Эти люди отмечены признаками преждевременного увядания: кожа на лице бледно-желтая, у губ пролегают глубокие складки, плечи опущены, походка расслабленная. Таков с виду и наш герой. А по характеру он, мягко выражаясь, дрянцо. Насмешлив, дерзок, разговаривает нагловато, нередко цинично. Он ни с кем не хочет знаться, ему безразлично, что о нем думают другие, и сам никогда не говорит, что думает о них. Литераторы • скажут, наверное, что портрет этот тенденциозен. Пускай говорят — это их дело. Найден Кирилков именно таков, каким я его описываю. Да и зачем мне приукрашивать его благородными чертами, если их у него нет! Он не заслуживает сочувствия! Я несколько раз давал ему понять, что мне неприятно, когда он пристает с циничными разговорами к нашей лаборантке Марине Спасовой и что он вообще вертится возле нее. А он только пожмет плечами и ухмыльнется. Однажды он мне подмигнул и ухмыльнулся уж совсем бесстыдно. Я вскипел и просто не знаю, что бы с ним сделал — ведь я раза в два крупнее его! — если б сразу не взял себя в руки. Вообще-то он вовсе не заслуживает, чтобы к нему относились снисходительно, поэтому незачем напрягать воображение и придумывать ему хоть какие-нибудь благородные черты.

— Что, уже не терпится? В такие-то года, а уже на сладкое потянуло? Ну-ка, пацан, марш отсюда!

Ненэ слов мужчины не понял, но, охваченный стыдом, что было сил побежал прочь.

Правда, как специалист, Кирилков — на высоте, дело свое знает отлично и в этом отношении заслуживает только похвалы. Работает легко, безукоризненно и всегда словно шутя. Я спрашиваю себя: откуда черпает он эту удивительную энергию, если недосыпает ночи, если ведет беспорядочный, нездоровый образ жизни?

В четвертом классе он задавал вопросы о таинственном пансионе своим школьным товарищам. Большей частью это были переростки, простые ребята — сыновья возчиков, портовых грузчиков и моряков. Друзья охотно и наперебой принялись вводить Ненэ в курс дела, вдаваясь в детали, смакуя подробности, объясняя подходы и правила поведения, будто сами всю жизнь провели в этом «Пансионе Евы».

Пятый сотрудник нашего отделения — это я, но ведь мы условились, что о себе расскажу попозже.

Один из них рассказал, что его старший брат якобы наведывается в «Пансион» каждый день и иногда берет себе сразу двух женщин. Другой сообщил, что там ни в коем случае нельзя называть свое имя и все, кто приходят в дом, и мужчины, и женщины, придумывают себе специальные псевдонимы. Третий заявил, что ходить в «Пансион» вообще опасно, поскольку там можно заразиться неизлечимой болезнью, от которой отваливается нос и слепнут глаза. Потом один из друзей поведал, что мужчины покупают женщин, чтобы спать с ними.

И вот мы дошли наконец до человека, который — по крайней мере с моей точки зрения — мог украсть склянку так же, как мог украсть ее я сам. Речь идет о нашей лаборантке Марине Спасовой. Если бы следователь обладал хоть каплей чувства реальности, он не должен был даже разговаривать с ней по этому вопросу, не то что подозревать ее! Но вы спросите: откуда такая уверенность? Ведь как говорит Аввакум: «Человек — это звучит гордо, но от человека можно ожидать всего». Допустим. Но как раз от Марины Спасовой можно ждать лишь блестящего подтверждения того, что «человек — это звучит гордо». Эта , Доротея —Гретхен непричастна ни к какой мерзости. И заводить с нею разговор о проклятой краже вовсе не следовало! Доротея-Гретхен — воровка? Да в своем ли вы уме? Неужели, гражданин следователь, вам невдомек, что, сомневаясь в этой женщине, вы совершаете ужасный грех, и, даже сгорев в геенне огненной, вам не искупить его!

Ненэ отвечал всепонимающей улыбкой. На самом деле он ни черта не понимал и был скорее обескуражен, нежели удовлетворен объяснениями. Разве не спокойнее спать одному?

Доказательства? Сколько угодно! Я бы, например, предложил просто посмотреть ей в глаза. Они такие ярко-синие, ясные — ну просто весеннее небо, чистое, омытое, прозрачное! Я бы никогда не поверил, что глаза воровки могут быть такими ясными, идеально чистыми! Где уж там! Глаза воровки непременно затянуты облаками ее нечистых помыслов, сомнений, страхов.

Как-то раз Ненэ проходил мимо «Пансиона» вместе со своим отцом, держа его за руку. Набравшись мужества, Ненэ спросил:

Но оставим внешние приметы — это предмет разговора для психологов, — бросим взгляд, пусть даже беглый, на ее поведение. Посмотрите, пожалуйста, как она одевается! Она не носит мини-платьев и мини-юбок, не обтягивает самым бесстыдным образом свои бедра, а это означает, что у нее есть чувство собственного достоинства. Воровки обычно не обладают этим чувством. Если бы они им обладали, они не были бы воровками.

— Папа, а правда, что в этом доме дяди могут брать себе голых тетенек?

Это было все, что он почерпнул из беспорядочных рассказов своих товарищей. Да, кроме этого, он еще понял, что «Пансион Евы» можно называть по-разному: — и казино, и бордель, а также, что женщины, которые там жили и которых можно было купить, назывались путанами. Однако слова «бордель» и «путаны» были ругательствами, которые воспитанные мальчики не должны произносить.

Я заметил, что каждый раз, когда Найден Кирилков начинает увиваться за ней или отпускает какие-нибудь фривольности, намекая на разные непристойные дела, Марина всегда отводит взгляд, а порой даже краснеет. Это говорит о ее душевной чистоте. А какая душевная чистота может быть у воровки?

— Да, — спокойно и сдержанно ответил отец.

Вот почему, мне кажется, следователь допускает ошибку, подводя нашу лаборантку под общий знаменатель возможного похитителя. Я безо всякого колебания включил бы Марину в категорию «невозможных».

— А берут на целый год?

Итак, я представил вам вкратце личный состав нашей «ЛС-4»: ее руководитель — профессор Марко Mapков; его помощник — доцент Войн Константинов; научные сотрудники — кандидаты наук Недьо Недев и самый молодой член нашего коллектива Найден Кирилков; лаборантка Марина Спасова. И, наконец, ваш покорный слуга. Но о себе, как мы уже решили, я расскажу в другой раз.

— Нет, минут на пятнадцать или на полчасика…

А теперь, когда знакомство состоялось, пора поговорить о самой краже.

— А что они с ними делают?

* * *

— Смотрят на них.

Ненэ успокоился. Такое объяснение его вполне устроило, потому что в последнее время он и сам сгорал от желания задрать юбочку у своей кузины Анжелы, которая была всего на два года старше его, и посмотреть, что у нее там.

Итак, хоть это казалось странным для такого известного ученого, профессор Марков упорно настаивал на своей идее, что для борьбы со всевозможными разновидностями гриппа современная иммунологическая наука в состоянии создать единую, универсальную противогриппозную вакцину. Он не только на словах поддерживал свой тезис, казавшийся фантастичным большинству его коллег, но самоотверженно, я бы сказал, с какой-то яростной экзальтацией работал над его осуществлением.

Ненэ было уже одиннадцать лет, когда мать неохотно разрешила ему залезать на чердак и рыться там в старом хламе. Чердак был еще одним запретным и оттого безумно притягательным местом. До этого на все просьбы матери был для Ненэ один ответ:

— Нет, ты еще слишком мал, не дай бог, упадешь, расшибешься.

Из уважения к огромному авторитету профессора я лишь деликатно намекал, что сама идея «универсальной противогриппозной вакцины» кажется «странной». Между нами говоря, она попросту маниакальна. Именитые специалисты утверждают даже, что она абсурдна. Ну и что? Пусть абсурдна, но мне, например, некоторые абсурдные вещи представляются весьма привлекательными. Взять хотя бы чувства, которые я одно время питал к новой учительнце в Змеице. Любовь — сфера, где действуют, как известно, самые разные иррациональные силы, и,конечно, было бы абсурдным полагать, что новая учительница оценит мои достоинства и ответит мне взаимностью. Где уж там! В тысячу раз более вероятно было, что она ответит взаимностью тому головорезу — зубному врачу, который в отношении достоинств вообще не мог равняться со мной. Тут он был всего лишь сомнительной звездочкой, а я сверкал, как солнце. Но тем не менее она предпочла его — такова уж антилогика любви. И все же было абсурдом, что она влюбленно улыбалась мне, а не тому злодею, и абсурд этот был так привлекателен и прекрасен, что я, сняв шляпу, посылал благодарный взгляд звездам и тихо шептал, исполненный счастья: «О, небо, как ты милостиво!»

Счастливый Ненэ немедленно сообщил об этом Анжеле, которая жила на одной с ним лестничной площадке, и девочка тоже получила разрешение лазить на чердак.

И вот благодаря своему особому отношению к абсурдному я был, пожалуй, единственным из сотрудников лаборатории, кто искренне сочувствовал профессору. Остальные добросовестно выполняли его указания, потому что с уважением относились к его научному имени — да и им самим была не чужда амбиция, — хотя порой улыбались скептически, а иногда и того хуже. Только я улыбался профессору с неизменной восторженностью.

На чердаке жило с десяток сизых голубей. Потревоженные, они взлетали и били крыльями, поднимая облака пыли, от которой хотелось чихать. Из-под стропил пробивались солнечные лучи и прорезали пыль длинными яркими ножами. Мириады пылинок вели бесконечный танец в желтых лучах. Казалось, за эти солнечные трубки можно ухватиться руками и подтянуться. На чердаке в избытке было навалено всякой всячины: диваны, буфеты, продавленные стулья, джутовые мешки, забитые бумагой, еще мешки с газетами и журналами, стопки книг, сундуки, набитые сложенной одеждой бабушек и прабабушек, дедушек и прадедушек, умерших бог знает сколько лет назад. В одном сундуке лежала даже сутана и другие церковные облачения. Кроме того, на чердаке обнаружилась пианола, на которой еще можно было играть, две фарфоровые куклы (одна с отбитой ногой, другая с отбитой рукой), перевязанные веревками чемоданы, старые кувшины, горшки, две сабли, охотничье ружье, два дуэльных пистолета, зеркала, фотографический аппарат со светозащитной накидкой и на треноге, вазы, керосиновые лампы, расколотый граммофон и даже огромный настенный телефон.

Я и по сей день не знаю: правительство ли поручило разработку «универсальной» вакцины или же идея «универсальной» была предложена самим профессором правительству и получила его благословение. В конце концов, это не имеет значения и потому не так уж занимает меня. Волновали в этом задании тогда, да и сейчас еще кажутся знаменательными, та особая секретность, с которой велись работы, а также кодовое название нашего эксперимента «Антивирус-У». Обычно мы не окружаем таинственностью свои исследования, а что касается шифровки рабочей задачи, то мы делали это впервые. Зашифровывать ее было, конечно, излишне, потому что всей лаборатории было известно, да и многие специалисты, не работавшие у нас, знали, что мы ищем, куда направлены наши усилия. Ну, ладно!

Ненэ, который уже с пяти лет умел читать и был знаком с романами Сальгари, дал волю своей фантазии.

Но если кодовое название эксперимента не представляло ни для кого особой тайны, секретность работы по осуществлению самого эксперимента соблюдалась строжайшая. Над другими заданиями мы обычно работали сообща, и каждый из нас знал,как про двигается дело и какого этапа мы достигли. В работе над «Антивирусом-У» стиль наших исследований изменился коренным образом. Теперь каждый из нас решал лишь какую-то частную задачу. А уж сам профессор собирал воедино все решения, и потому только он имел ясное представление о целом. Даже первый помощник профессора, доцент Войн Константинов, с трудом, словно в густом тумане, ориентировался в этой работе.

Реквизита было в избытке. Анжела облачалась в какие-то старые платья, наворачивала на себя цветные тряпки и легко превращалась в Жемчужину Лабуана или в дочь Черного Корсара. А сам Ненэ, в зависимости от настроения, был то Капитаном Бладом, то Сандоканом, то Ясоном, но чаще всего Тремал-Найком, великим охотником на тигров. В одно мгновение чердак превращался в пещеру на Таинственном острове, в заколдованный грот, в тропические джунгли. А мог, по желанию ребят, стать заколдованным местом, царством злых духов. Но больше всего Ненэ восхищало, что сабля и пистолет, которые он держал в руках, были самые настоящие, взаправдашние, и, может быть, даже использовались на какой-нибудь войне.

Мне профессор поручил приготовление трех видов бульона — питательной среды. Три месяца спустя, когда эта примитивная работа стала мне уже невмоготу, профессор заправил каждый из моих бульонов порцией различных вирусов и велел следить за ними, а также подробно описывать их развитие. Три раза в неделю я брал вирусы из первого бульона и смешивал их с вирусами из второго, а вирусы из второго бульона смешивал с вирусами из третьего. Потом брал вирусы из третьего бульона и смешивал их с вирусами из первого бульона, и так далее, в том же порядке и до бесконечности. Точнее, до прошлого месяца.

Ненэ наворачивал старый макинтош на швабру, нахлобучивал сверху рваную соломенную шляпу, сложив ей поля на манер пиратской треуголки. Потом приделывал к швабре веник и привязывал к нему пистолет. С другого боку к швабре цеплялась ржавая коса — и капитан Хук был готов. Капитан Хук сторожил вход в пещеру с сокровищами. Роль пещеры играл источенный червями платяной шкаф красного дерева без дверки. Сбоку к шкафу была «прикована» пеньковыми веревками прекрасная пленница — Анжела, вся в каких-то бусах, побрякушках, с цветным платком на черных волосах.

Может быть, читателя удивит чередование числа «три», от которого действительно попахивает алхимией. Меня это тоже удивляло, и я как-то спросил об этом профессора, но он, вместо того чтобы ответить мне своим обычно теплым голосом, вонзил в меня такой холодный и резкий взгляд, что с тех пор у меня начисто отпала охота проявлять любознательность. Я превратился в грустного молчальника. В молчальников превратились и мои коллеги. Они тоже попытались было вытянуть из профессора хоть какие-нибудь объяснения, но и их постигла та же участь: шеф каждому сделал взглядом инъекцию замораживающего мозг хлорэтила, и любопытство их тотчас угасло, как задутая свеча. Ну, ладно!

— О, отважный Сандокан, освободи меня! — плакала Анжела.

Я говорю «ну, ладно», потому что ничего другого не могу сказать — просто не знаю. Даже развязный и нагловатый Найден Кирилков прикусил язык и ни о чем не спрашивал профессора. Хотя по-прежнему отпускал разные дерзкие словечки любовного смысла Марине и нахально ухмылялся ей.

— Сдавайся, черный пират! — грозно рычал Ненэ. Под носом у него были намалеваны печной сажей усы, за повязанным вокруг живота шарфом торчали пистолет и сабля, за спиной на ремне висело ружье.

— А, ты сам идешь ко мне в руки, — отвечал Ненэ за Капитана Хука, — сейчас я отрежу тебе ноги и выброшу за борт на корм акулам! Ха-ха-ха!

Тут уместно отметить, что профессор впервые предстал перед нами как человек замкнутый. Правда, он и раньше был не особенно общительным и разговорчивым, но, когда мы начали операцию «Антивирус-У», его необщительность и молчаливость удесятерились. Зато глаза его засверкали еще сильнее, и порой зрачки их горели так ослепительно, словно оконца плавильной печи. Недаром языкастый Найден Кирилков бесцеремонно назвал его однажды «алхимиком» — мало сказать, не велика честь! Но это сомнительное слово было брошено человеком сомнительной репутации, и потому я не придал ему значения. Произнеси его человек серьезный, я все же почувствовал бы необходимость потребовать объяснения. Как бы необычно и даже странно ни держался наш профессор, мое прежнее восторженное отношение к нему было неизменным. Этот большой ученый, полагал я, просто увлекся абсурдным экспериментом.

— Спаси, спаси меня, — верещала Анжела, — убей Хука, и я покажу тебе, где он прячет сундук с сокровищами!

Ненэ начинал схватку с капитаном Хуком, обходил его с флангов и с тыла, стрелял в него из ружья и пистолета, затем подбегал и срубал саблей голову. Швабра с грохотом падала на ведра и кувшины, а Ненэ развязывал пленницу. Анжела бросалась на шею к освободителю, а потом доставала из шкафа обрывок старой газеты — пиратскую карту, и они начинали пробираться по джунглям — через завалы мебели — в поисках сокровищ.

Несмотря на строгую секретность производимых нами опытов, в стенах лаборатории и за ее пределами начали распространяться разные слухи. И какие! Самые фантастические! Так, например, в последнее время стали очень настойчиво утверждать, что профессор, мол, уже на пороге создания генетическим путем какого-то нового вируса, которого вообще не существовало во вселенной до нашего времени. Изменяя якобы генетический код известного вируса, он создает новый, доселе неизвестный! Забавляется, как некогда забавлял-са сам бог Саваоф, создавая различные виды животных. Хорошенький слух, не правда ли? От таких слухов волосы дыбом встанут. Потому что, если в лабораториях начнут сотворять генетическим путем разные но-ные вирусы, где гарантия, что через некоторое время в тех же лабораториях не начнут сотворять новые виды человеческих существ? Существ, оплодотворенных Рацио и рожденных Логикой? Кибернетические уроды научно-технической революции?

Таким образом, в один прекрасный день Ненэ и Анжела наткнулись на ранее не замеченный черный саквояж и поспешили его открыть. Похоже, некогда саквояж принадлежал старому дядюшке Антонио, доктору. В саквояже обнаружилось множество вонючих склянок с лекарствами, какие-то ложечки, ножницы, пинцеты, а также деревянный стетоскоп (такой, в виде трубочки) и градусник.

Как-то утром профессор явился в лабораторию в строгом официальном костюме, словно на правительственный прием или юбилей. Его сильно увядшее за последнее время лицо было цвета ржавой жести и казалось болезненным больше, чем обычно, но глаза возбужденно сверкали, и в «окошечках печи» то и дело вспыхивал необыкновенно яркий огонь. Он позвал всех нас к себе — в свой угол лаборатории, где стоял его письменный стол и несгораемый шкаф, — и сообщил нам, правда, не так торжественно, что эксперимент «Антивирус-У» находится на завершающей стадии и что нас, слава богу, можно порадовать доброй вестью. Он открыл несгораемый шкаф, вынул оттуда склянку с красной этикеткой, на которой были изображены череп и две кости («Очень опасно!»), и, слегка постучав по ней указательным пальцем, пояснил, улыбаясь, что она содержит новый вирус, который, по его мнению, послужит основой для будущей «универсальной» вакцины.

— Давай я буду доктором, а ты будешь больная, и я тебя буду лечить, — предложил Ненэ, едва увидев сей замечательный набор инструментов.

— Да, да, — охотно закивала головой Анжела.

«Этот вирус, который я предлагаю временно назвать „Новый— У-1“, — плод наших общих усилий, детище всего нашего коллектива. Теперь нам предстоит исследовать его качества, классифицировать и определить его место среди других болезнетворных вирусов. Мои первые впечатления от него пока еще скромны, но все же у нас есть основания думать, что из всех известных вирусов, вызывающих грипп, наш „Новый — У-1“ во много крат сильнее». Тонкие губы нашего профессора при этих словах изогнулись в некоем подобии улыбки. Мне, во всяком случае, показалось, что это улыбнулся лежащий в гробу мертвец. «Вы должны радоваться, дорогие коллеги, — продолжал он, оглядывая нас своими жгучими глазами, и мне показалось, что они как-то странно улыбаются. — Должны радоваться, — повторил он, — ведь вы создали новое существо!»

Но мы не радовались, потому что, во-первых, никто из нас не чувствовал себя отцом этого существа, отцовство принадлежало, безусловно, профессору, во-вторых, существо это было новым Злом, и, хотя мы были специалистами и знали, что из него будет приготовляться спасительная вакцина, мы не испытывали желания кричать «ура!». Зло не приветствуют возгласами «Ура!» даже в тех случаях, когда оно является как будто бы во имя Добра.

Она повертела головой и подошла к продавленному дивану, у которого не хватало ножки. Диван был пыльным, но теплым и даже уютным, пружины дружелюбно поскрипывали под выцветшей обивкой. Чтобы диван не качался, они подсунули под него стопку перевязанных книг.

Профессор помолчал. Возможно, он был озадачен отсутствием подлинного энтузиазма — свое воодушевление мы проявили лишь щедрыми службистскими улыбками. Затем, водрузив склянку на прежнее место, профессор впервые за все время работы в «ЛС —4» закрыл несгораемый шкаф двумя ключами и еще раз настоятельно напомнил о том, что сила нового вируса «огромна» и потому необходимо держать денно и нощно шкаф на «двойном запоре».

Анжела легла на спину, изображая больную, а Ненэ вооружился градусником и стетоскопом и начал осмотр пациентки. Игра показалась им обоим настолько увлекательной, что с тех пор, оказавшись на чердаке, они играли только в доктора.

На третий раз, изображая больную, Анжела неожиданно сняла с себя платье и трусики, хотя Ненэ ее об этом вовсе и не просил. Она продолжала игру молча, а Ненэ, не говоря ни слова, старательно ощупывал ее, заставляя переворачиваться то на живот, то на спину. Анжела подчинялась, иногда невнятно бормоча, что у нее болит «где-то здесь», и тогда Ненэ должен был дотрагиваться ладошкой до разных мест на ее теле.

Последующие две недели мы предавались безудержному веселью по поводу рождения нового существа. Профессор, правда, захворал еще в тот день, когда пришел сообщить нам радостную весть. Болезнь его была загадочной. Войн Константинов, который навестил его дома, на наши расспросы пожимал плеча-ми и делал какие-то таинственные гримасы, видимо означавшие, что заболевание это выходит за рамки обычного и относятся, скорее, к области психологической. Найден Кирилков брякнул даже, что профессором, видно, завладел сам дьявол, и я очень хорошо помню — никто ему не возразил тогда. Как будто бы оказаться во власти дьявола было вполне в порядке вещей, чем-то вроде легкого гриппа.

— Здесь?

«Новый-У-1» был заперт на два замка в сейфе, профессор отсутствовал, никакой срочной работы у нас не было. Войн предавался азартным играм. Недьо возился со своими хризантемами, беспутный Кирилков являлся утром в лабораторию с получасовым опозданием и с синими кругами под своими бесстыжими, нахальными глазами. Марина читала целыми днями «Пособие по фотографии» и время от времени щелкала фотоаппаратом «Киев» в направлении пустующего профессорского кресла. Я же слонялся вокруг своего рабочего места, представлял себе самые невероятные вещи и иногда смеялся вслух.

— Нет.

— Здесь болит?

А на улице шел дождь. Шел почти не переставая. Тихий, холодный, противный осенний дождь лил день и ночь с потемневшего неба. Иногда под вечер опускался туман, и тогда мне казалось, будто я нахожусь на дне какого-то бесконечного болота. Вы представляете, каково мне было дома — без единой живой души вокруг, но с навязчивым образом самоубийцы-хозяина, висящего на перилах лестницы? Да и вообще всеми нами владело какое-то особое настроение, я думаю, что этим мы были обязаны прежде всего новорожденному вирусу. На нашей планете появилось новое, очень злое живое существо.

— Нет.

Праздности пришел конец на пятнадцатый день — явился профессор. Он выздоровел, но в облике его осталась какая-то отметина, говорившая о том, что он действительно знался с дьяволом. Профессор очень похудел, стал совсем прозрачным, казалось, что, не будь на нем черного костюма в полоску, сквозь него, наверное, можно было бы все видеть. Но каким мрачным представился бы окружающий мир тому, кто глядел бы сквозь этого человека! Я однажды представил себе такое и громко рассмеялся — видно, и тут тоже не обошлось без происков дьявола.

Анжела указывала пальцем на живот или на поясницу, и Ненэ проводил подушечками пальцев от пупка и ниже, по ее бледным ягодицам, или касался неоформившихся, едва припухших сосков.

Но, как бы там ни было, профессор вынул из сейфа склянку с красной зловещей этикеткой, велел всем нам надеть предохранительные маски и каждому отделил по микрокапле нового существа. Он извлек его из склянки шприцем и предупредил нас, что в дальнейшем мы сами будем проделывать это, но должны быть крайне осмотрительны.

Ненэ жадно рассматривал худенькое гладкое тело девочки, будто читал новый приключенческий рассказ. Отличия Ненэ сразу заметил, и тем более захватывающим для него было путешествие по этим новым таинственным джунглям.

После десятого визита доктора к больной Анжела, натягивая платье, вдруг решительно и твердо заявила.

Мы начали исследования. Надо было это существо измерить, взвесить, сфотографировать, выяснить его навыки и образ жизни, установить скорость, с которой оно размножается. Но прежде всего необходимо было определить его токсичность — то есть силу, с которой оно убивает другие организмы. Профессор предполагал, что это чудовище сродни чумным бактериям.

— Завтра все сделаем наоборот.

Уже через неделю мы установили, что профессор был недалек от истины. Новое существо убивало жертву с такой эффективностью, что мороз продирал по коже: из ста зараженных организмов шестьдесят погибали с абсолютной определенностью и за невероятно короткий срок. Любимой средой его была слизистая оболочка, в человеческий организм оно могло легко проникать через рот и нос.

— Как это?

— Теперь ты будешь больным, а я — доктором.

Найден Кирилков сказал, что «Новый — У-1», как его временно назвали, мы извлекли, по всей вероятности, из заднего прохода дьявола и что это дело нам так просто не сойдет. Этот отпетый тип предвещал нам большие беды.

На следующий день, едва они залезли на чердак, Ненэ подбежал к дивану и улегся на него животом кверху.

И они не заставили себя долго ждать. Несчастье обрушилось на нас как гром среди ясного неба, настолько неожиданно, что вначале казалось нереальным, иллюзорным, как ведьмы и черти в романтических балетах.

— Раздевайся, — распорядилась Анжела.

Как это произошло?

Ненэ вдруг стало очень стыдно, он засмущался и покраснел. В отличие от Анжелы, он стеснялся раздеваться и попытался договориться хотя бы об уступках:

С тех пор как появился «Новый», или, точнее, с тех пор как были обнаружены его кровожадные наклонности и его способность убивать, мы усилили наши меры бдительности. Кроме защитных средств, которыми располагало наше здание: железных решеток на окнах, бронированных дверей главного входа, контрольной кибернетической машины и строгих правил внутреннего распорядка, — посторонние посетители могут войти лишь по специальным пропускам, без всяких портфелей и сумок, — мы, со своей стороны, решили опечатывать вечером дверь нашего отделения, а главный директор распорядился усилить постоянную охрану в ночное время дополнительным милицейским патрулем.

— Все снимать?

— Не знаю, у кого более мощная охрана — у «Джоконды» или у нашей вонючей лаборатории? — язвительно посмеивался Найден Кирилков.

— Все! — безжалостно приказала ему кузина.

Ну, все так все. Ненэ со вздохом подчинился и разделся перед девочкой догола.

Что правда, то правда: запахи в нашей лаборатории порой стоят не очень приятные — ведь мы приготовляем различные виды кровяных сывороток, но все же этот тип не должен был так говорить о ней, потому что «Джоконда» не угрожала ничьей жизни, тогда как наши вирусы были в состоянии погубить за одну ночь целый многотысячный город!

Анжела больше не уступала ему роль доктора, в этой игре Ненэ теперь был вечный пациент. Однако, лишенный выбора, Ненэ должен был сознаться, что такая смена ролей оказалась ему не в тягость. Прикосновения Анжелы были приятны, особенно когда она ставила ему градусник в промежность и поневоле трогала за живот и за все, что ниже. Тогда он закрывал глаза и начинал стонать, как тяжелораненый, чтобы доктор успокоила его. Девочка охотно шла навстречу и начинала гладить его тело. Ненэ доставляло особенное удовольствие, когда Анжела гладила его между лопаток и по ягодицам.

Итак, после того как мы усилили бдительность и меры по охране, наша Лаборатория вирусологических исследований стала действительно похожа на самую настоящую современную крепость. И скорее верблюд мог бы пройти через игольное ушко, как говорится в евангельской притче, чем вредитель мог проникнуть в нашу «ЛС-4».

В июне началась ужасная жара, и чердак был весь как раскаленная печка, даже голуби не выдержали и улетели. Поэтому доктор взяла за обыкновение раздеваться догола сама. Иногда она ложилась рядом с Ненэ, и их губы порой как бы невзначай соприкасались, а они продолжали так лежать, прилипая друг к другу. От Анжелы исходил запах потной детской кожи и дурманящий аромат длинных девчачьих волос, смешанный с нагретой пыльной обивкой дивана. Долго пролежать им так не удавалось, и они начинали дикую возню.

Но так или иначе, той же ночью склянка со страшным «Новым — У-1» исчезла бесследно.

В конце концов игра стала напоминать какую-то непонятную борьбу. Они возились, терлись, царапались, обнимались, целовались чуть ли не до крови, лизали, гладили друг друга, то переплетаясь телами, подобно змеям, то распластавшись, словно рыбы, соприкасаясь липкой от пота кожей.

Снова пишу заголовок: «Как она произошла?» И хорошо бы, если, обдумав минута за минутой происшедшие события, я сумел бы хоть что-то наконец прояснить в моей собственной голове.

«Не может быть, — думал Ненэ, когда они лежали, переводя дух, — что взрослые мужчины покупают в „Пансионе Евы“ голых женщин только для того, чтобы просто смотреть на них. Наверное, они там возятся, как мы с Анжелой, или еще делают что-нибудь этакое, чего я пока не знаю…»

В тот день ровно в пять (семнадцать) часов мы покинули свои рабочие места, и каждый направился к личному шкафчику, чтобы повесить там халат. Потом, как мы стали это делать после рождения нового существа, вышли все вместе, группой, во главе с профессором. У двери профессор галантно посторонился, давая дорогу нашей единственной даме. Что и говорить — сразу видно французское воспитание! Я тоже, бывает, уступаю дорогу, но никогда мне не удается сделать это с таким изяществом, как делает профессор.

Насчет чего-нибудь этакого полное разъяснение ему дал священник, к которому его послали на собеседование перед первым причастием.

Итак, мы вышли в коридор и стали в кружок возле двери, а Войн Константинов и Недьо Недев занялись приготовлением сургуча для опечатывая. В тот миг, когда растопившийся сургуч упал двумя крупными каплями на оба конца шнура, профессор вдруг стукнул себя по лбу и с жестом отчаяния вскричал:

Первое причастие Ненэ проходил гораздо позже своих товарищей: матери пришлось потратить немало времени, чтобы уговорить отца. Отец не любил церковь. Сам Ненэ принимал церковь как нечто само собой разумеющееся, что было, есть и будет всегда, как, например, море, порт, дом, школа. Мать настаивала, утверждая, что этот обряд проходят все, и Ненэ не должен быть исключением. Наконец, отец согласился, и Ненэ стал посещать собеседования.

— Стоп! Остановитесь!

Мороз пробежал у меня по коже.

Разъяснением катехизиса в церковной ризнице занимался падре Николо, и Ненэ отправился к нему сразу же после сбора юных фашистов, который проходил каждую субботу после обеда. На собраниях обычно выступал директор лицея либо кто-нибудь из фашистского комитета. После обычной дозы политинформации ребята занимались строевой подготовкой, иногда устраивались соревнования по бегу или метанию гранаты. Школьники были обязаны посещать эти собрания, считалось, что это должно воспитывать в мальчиках патриотизм и дисциплину. Сборы проходили торжественно, мальчики надевали военизированную форму. У Ненэ был парадный мундир юнги. В этом мундире он и отправился в церковь.

— Я забыл закрыть в шкафу склянку! — с трудом переводя дыхание, сказал профессор. Он был похож на человека, который на расстоянии сантиметра разминулся с десятитонным грузовиком. — Ах ты, боже мой! Да как же я мог! — ахнул он и укоризненно покачал головой.

Падре Николо разъяснял заповеди, и, когда он дошел до заповеди о воздержании от деяний постыдных и нечестивых, кои совершаются наедине или с товарищами, Ненэ сразу же понял, что все то, чем они занимались с Анжелой на чердаке, и есть те самые деяния, от которых предостерегала заповедь. Кара божия — преисподняя, наполненная чертями, огнем и кипящей смолой. Ненэ ужаснулся: да ведь они грешили! И это был самый настоящий смертный грех, какие уж тут шутки. Ладно, он-то мог и не знать, но Анжела… Ведь она старше на два года и причастие приняла давным-давно. Неужто она не знала, что это грех? А если знала, то почему ему ничего не сказала?

— Ничего особенного! — сказал Войн Константинов. — Сейчас подготовим сургуч для второй печати.

С такими мыслями мрачный и подавленный Ненэ вернулся домой.

— И даже для третьей, если понадобится! — примирительно заметил Недьо Недев. — Подумаешь, большое дело! Сургуча хватит и на десять печатей!

Чтобы добиться причастия, размышлял он, надо прекратить озорство с Анжелой, хотя, по правде говоря, у него не было ни малейшего желания это дело прекращать, так эти игры ему нравились. И еще ему было непонятно, зачем нужно ходить к священнику на исповедь и там все про себя докладывать.

— А я вам скажу — это плохая примета! — брякнул ни к селу ни к городу Найден Кирилков.

На следующий день было воскресенье, семьи Ненэ и Анжелы отправились вместе к деду за город. Что может быть прекраснее ясного июльского дня на побережье милой Сицилии! Бирюзовое небо с редкими пушистыми, как трехмесячные ягнята, облаками. Желто-зеленые холмы, изумрудные рощицы оливковых деревьев, пыльная дорога вьется вдоль усаженных виноградниками склонов, и только жаворонки нарушают жаркий сон древней кампаньи. Чудесный, солнечный день, чистый воздух полей гонит из головы тревожные мысли, а мамин смех не оставляет сомнений в том, что жизнь всегда будет наполнена спокойствием и безмятежностью.

Никто его ни о чем не спрашивал, но он вдруг подал реплику. Ну зачем?

После обеда, когда все отдыхали, насытившись до отвала домашними макаронами, мясом жареного козленка и вином, Анжела и Ненэ вышли из дома и залезли на сеновал. Там пахло травами, раскаленной на солнце черепицей и сыром. Сеновал был подходящим местом для того, чтобы спокойно поговорить, хотя в доктора играть там было опасно, поскольку в любой момент кто-нибудь из взрослых мог зайти.

— Что вы сказали? — спросил смущенно профессор.

— Ты знаешь, что на чердаке мы занимались делами постыдными и нечестивыми и что это есть смертный грех? — ринулся в атаку Ненэ.

— Это плохая примета! — нахально повторил Найден Кирилков.

Читатель увидит далее, что Найден Кирилков поплатится за свою необдуманную дерзость. И кто его тянул за язык? Если кому-то и надо было что-то сказать, то только не ему. Чего стоит его голос? Ровно ничего. Зато ему это зачлось потом. Но если вы спросите меня, я скажу: и поделом!

— Кто это тебе сказал? — спросила Анжела совершенно спокойно.

— Оставьте свою метафизику, товарищ Кирилков! — строго сказал я. — Приметы — пережиток прошлого. Что это вам взбрело в голову?

— Падре Николо, вчера на собеседовании.

Тем временем Войн Константинов повернул в замке ключ и открыл дверь. Профессор сказал: «Прошу вас, пойдемте, пожалуйста!» — но никто из нас не пожелал входить. Да и не было смысла в этом. Подождав несколько секунд, профессор усмехнулся — то ли сконфуженно, то ли неприязненно, я не понял, и переступил порог. Через полминуты все мы услышали мягкий хлопок стальной дверцы несгораемого шкафа. И заключили из этого, что «Новый — У-1» в надежном месте.

— Падре Николо ошибается, мы на чердаке только играем. Постыдными делами могут заниматься только взрослые мужчины и женщины.

Потом в присутствии всех безмолвно стоявших сотрудников «ЛС-4» Войн Константинов и Недьо Недев опечатали обе створки двери. Затем профессор нажал своим перстнем на еще теплый мягкий сургуч, и на его поверхности появилась увенчанная лавровым венком голова какого-то римского императора. Профессор передал второй ключ от несгораемого шкафа дежурному старшине охраны.

Ненэ немного подумал и рассудил:

Затем мы безо всяких происшествий прошли по проверочной зоне.

— Стало быть, если это всего-навсего игра, мне не надо сообщать об этом священнику на исповеди?

Ну скажите мне теперь, дорогие читатели, не легче ли, действительно, верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем вредителю проникнуть в нашу «ЛС-4»? Да еще вынести оттуда тайком пол-литровую склянку! Прошу вас, скажите! Где он проникнет? Откуда войдет? Ну, допустим, проникнет каким-то сверхъестественным образом, но как выйдет?

— Конечно, не надо. Священнику ты можешь рассказывать все, что угодно, все равно он не узнает, правда это или нет.

Времена чудес давно миновали, теперь они бывают лишь в романтических балетах да в сочинениях некоторых писателей-примитивистов, поэтому с чистой совестью советую вам ничего не ставить на эту карту. Не то что верблюд, а букашка не сможет проникнуть в нашу «ЛС-4», скажу я вам!

Ненэ неожиданно почувствовал, как Анжела изменилась, что она более мудрая, более взрослая и что разница в возрасте между ними не два года, а намного больше. Ненэ ощутил себя маленьким, слабым и беззащитным перед жизнью, о которой все все понимали, кроме него. Правила и условности, грехи и запреты были придуманы не им, а кем-то, когда-то, для кого-то. И вот теперь он, неизвестно по какой причине, должен это принимать и безотчетно подчиняться. Или грешить. Или лгать. И то, и другое, и третье одинаково тяготило Ненэ. Почему нельзя просто следовать своей природе, не рискуя наткнуться на гнев и осуждение окружающего мира?

И все же туда проникло не какое-то крылатое насекомое, а вполне земной человек!

— Ты завтра придешь на чердак?

Но как, скажите ради бога! Каким образом, откуда? Вы уважаете логику, реализм или же тяготеете к средневековой мистике? Да знаете ли вы, куда может увести ваше увлечение средневековой мистикой? Перекреститесь, хоть вы и не набожный человек. Прошу вас! Будьте милостивы к тем, кого вы любите и кто любит вас. Уже ради одной только любви стоит плюнуть на всю эту мрачную мистификаторскую, так сказать, средневековщину.

— Конечно, — ответила Анжела.

На следующее утро, ровно в восемь часов, мы все стояли перед запертыми и запечатанными дверьми нашей лаборатории. Профессор разломил сургучную печать, открыл дверь, и каждый направился к своему шкафчику. Надев халаты, мы сели на свои рабочие места и сразу же занялись повседневными делами. Работали спокойно, деловито, но несколько медлительно — так всегда бывает в начале дня.

На следующий день, когда они залезли на чердак, Ненэ привычно улегся на диван, а Анжела принялась снимать с себя одежду. На этот раз она попросила помочь ей расстегнуть сзади пуговицы на платье. Ненэ приподнялся и начал возиться с пуговками. Не то что бы он испугался. Просто он впервые снимал платье с девчонки. Освободившись от платья, Анжела повернулась к нему боком и стала стаскивать с себя кружевные детские трусики.

Теперь следует описать вкратце наше лабораторное помещение, так как его расположение и наши рабочие места играют немаловажную роль для следствия. Это довольно большой зал Г-образной формы. Три широких окна, защищенные снаружи изящными решетками, смотрят на Витошу, но света в изобилии не пропускают. Против окон, у двери, находятся наши шкафчики — железные, окрашенные в зеленый цвет. Посередине зала на специальном постаменте установлен электронный микроскоп — наш глаз, заглядывающий в дебри микромира, — оборудованный фотометрической аппаратурой и мало ли еще чем. Сеть проводов осветительной установки придает ему вид весьма солидной машины.

В этот момент Ненэ внезапно испытал сильное смущение. Он никак не мог заставить себя раздеться, как тогда, в самый первый раз. Что это на него нашло? Чего он застыдился? Отчего он испытывал неловкость, глядя, как раздевается Анжела? Наверное, во всем виноват этот дурацкий священник, который внушил ему мысли о греховности этих игр.

— Ты чего не раздеваешься? — спросила его Анжела с нетерпением.

Если стоять лицом к Витоше, наши рабочие места будут располагаться следующим образом: первое — крайнее слева — занимает отгороженная ширмой командная «кабина» профессора: за нею, слева направо, расположены рабочие столы помощника профессора, Недьо Недева, Найдена Кирилкова и вашего покорного слуги; правее их находится закуток, образованный стенками четырех огромных шкафов. В этих шкафах множество отделений и полок, сплошь заставленных лампами, горелками, спиртовками, колбами, бутылками и банками, содержащими различные кислоты, спирты, отвары, кусочки консервированного мяса, клетками, в которых временно содержатся подопытные животные, и так далее. Этот закуток, отгороженный шкафами, — царство нашей лаборантки. Там стоит еще мраморный стол, на котором всегда горят спиртовки, кипят, едва слышно булькая, пробирки, колбы и другие стеклянные сосуды, наполненные всякого рода мутными жидкостями.

Она стояла перед ним совершенно голая, и взгляд мальчика упирался в ее гладкий лобок. После долгих колебаний Ненэ усилием воли заставил себя раздеться и позволил кузине себя ощупывать, но прежнего удовольствия уже почему-то не испытывал. В голове крутился один безумный вопрос, который он все никак не решался задать Анжеле. Раз уж она показала себя такой взрослой и умной, стало быть, какие-то тайны она уже для себя раскрыла.

Между рабочими столами есть проходы шириной в четыре-пять шагов, а напротив столов тянется от одного конца зала до другого длинная, окованная жестью стойка — лабораторный стол. На нем мы производим наши опыты и исследования. Он всегда заставлен тысячью всяких предметов: большими и малыми микроскопами, стеклянными сосудами, стеклянными пластинками, подставками для колб и пробирок, шприцами, спринцовками и так далее.

Наконец, когда в игре возникла пауза и они сидели рядышком на диване, Ненэ показалось, что наступил подходящий момент, и он спросил:

Прямо напротив лабораторного стола — три широких окна, из которых видна часть синеющего массива Витоши.

— Ты знаешь, что значит распутничать?

Анжела залилась громким смехом.

Минут через пять после того, как мы сели за свои рабочие столы, на командном пункте раздался страшный вопль — кричал профессор, но так, словно в него кто-то вонзил нож. Вопил он что-то нечленораздельное, а все нечленораздельные вопли ужасны. Мы вскочили и стремительно кинулись к «кабине», откуда несся этот жуткий вопль. Профессор стоял у своего огромного письменного стола, в левой руке он держал страшную склянку с красной этикеткой, на которой был изображен череп и две кости, а правой рвал на себе волосы, которых и без того было мало на его лысеющей голове. Взгляд у него был просто безумный, нижняя челюсть дрожала, словно его било током. Увидев нашего авторитетного шефа в таком неописуемом состоянии, а страшную склянку в его трясущейся руке открытой, мы сами тотчас стали не лучше: вытаращив глаза, уставились на него. Нас била дрожь. Сейчас я думаю, что, если бы такое состояние длилось еще с полминуты, мы все заревели бы хором, как испуганный скот. Вообще все, что было так или иначе связано с этим вирусом, всегда приобретало какой-то дьявольский характер.

— Отчего тебе так смешно? — спросил удивленно Ненэ.

— Это слово — распутничать, — оно меня рассмешило. Так говорят священники, и еще это слово есть в Священном Писании, но взрослые говорят по-другому.

Дело, однако, не зашло так далеко лишь благодаря этой недостойной личности — Найдену Кирилкову. Ведь ему вообще ни до кого и ни до чего нет дела. Даже в этой зловещей ситуации он остался верен себе. Пока мы, перепуганные до смерти, стояли окаменев, он спокойно забрал из рук профессора склянку, потом взял графин с водой и силком заставил профессора сделать несколько глотков. Вода залила профессору подбородок, и, хотя это зрелище было весьма неблагопристойно, нашего Кирилкова ничто не могло смутить. В конце концов вода подействовала на профессора успокаивающе, и он пришел в себя.

— А как они говорят?

Обычно его взгляд пронзал, но сейчас он просто убивал. Профессор посмотрел на нас так, что мы невольно отступили на шаг назад, а Марина вцепилась в мою руку, словно ждала, что ее сейчас схватит какое-то чудовище. Не будь я сам в эту минуту испуган и растерян, я благословлял бы этот ее страх.

— Это плохое слово.

— Кто взял склянку с нашим «Новым — У-1» и на ее место поставил вот эту, с какой-то дрянью! — напустился на нас профессор, и мы чуть не свалились на пол.

— Ну, пожалуйста, скажи, как говорят взрослые?

— Между той склянкой и этой нет никакой разницы, — глухо, каким-то не своим голосом заметил Войн Константинов. — И этикетка та же.

— Трахаться. Только ты дома не вздумай произносить, а то тебя мама ремнем выпорет. А если все-таки скажешь, то не говори, что это я тебя научила.

— Этикетка, может, и та, но содержимое склянки совершенно другое! — снова взревел профессор.

Слово «трахаться» действительно показалось Ненэ самым что ни на есть ругательством, означающим нечто грязное и в самом деле постыдное.

— Не понимаю, — беспомощно разведя руками, сказал Войн Константинов. — Ведь сейф был закрыт на оба запора?

— А по-другому никак нельзя сказать?

— Можно еще сказать «заниматься любовью».

— Как я запер на два ключа, так и открыл его сегодня! — бросив на Война косой взгляд, продолжал профессор.

«Заниматься любовью самое приличное», — подумал он.

— Ну, хорошо, — заговорил Недьо Недев и откашлялся. — Но ведь и печать на двери была не повреждена! Когда мы пришли, она же была цела!

— А как это — заниматься любовью? Ты знаешь?

— Печать была цела, и несгораемый шкаф был закрыт на два запора, а склянка с нашим вирусом подменена!

Анжела озадаченно посмотрела на него.

— Хм! — многозначительно произнес Найден Кирилков.

— Знаю, но рассказывать не буду. Спроси лучше у своих друзей.

— Что вы хмыкаете? — накинулся на него профессор, сверля взглядом.

— Ты мой самый лучший друг.

— Извините, но вы рассказываете басни. Разве может войти в наше помещение человек, не сломав печати? И неужели он может взять из несгораемого шкафа нашу склянку и поставить на ее место другую, не отворив его дверцы?

Тогда Анжела указала пальцем промеж ног Ненэ, а потом тем же пальцем показала на то же место, между своими ногами.

— Раз нашей склянки нет, значит, может! — отчеканил профессор и стукнул ладонью по столу.

— Когда эта штука у тебя входит вот в эту штуку у меня, это и означает заниматься любовью, — произнесла она торопливо, глотая от смущения слова.

— В таком случае похититель был созданием бестелесным, да еще и в шапке-невидимке! — заявил, дерзко рассмеявшись, Найден Кирилков.

Ненэ оторопело смотрел на нее.

Что это, скороговорка? Загадка? Эта штука туда… эта штука сюда…

Пока происходил этот разговор, Войн Константинов успел исследовать каплю содержимого новой склянки и уныло, даже с отчаянием качая головой, сказал:

Он ничегошеньки не понял.

— Это самый невинный питательный отвар. В нем только безвредные бактерии, и ничего больше.

— Объясни еще раз.

Все молчали. Прошла минута, другая. В помещении стояла такая тишина, что было слышно, как в окошко стучит дождь.

— Нет.

— Как исчезла склянка — это, может быть, действительно загадка, мистика, — резко сказал, поднявшись со стула, профессор, и мы увидели, что плечи его вдруг поникли, отчего руки стали очень длинными. — Мистика это или нет — не знаю. Меня сейчас тревожит другое! — возбужденно продолжал он, облизнув пересохшие губы. — Меня тревожит то, что опасности подвергается жизнь людей. Наш чумоподобный вирус явно находится сейчас в чьих-то чужих, может быть, даже во вражеских руках! — Он продолжал стоять еще какое-то время, глядя куда-то в пространство, потом снова заговорил, но уже обычным мягким голосом: — Прошу вас не выходить отсюда, пока я не сообщу о случившемся главному директору!

— Слушай, а для чего это?

— Чтобы испытывать удовольствие и делать детей.

Ссутулившись, но твердым шагом он пересек зал и вышел.

— Но если это нужно, чтобы делать детей, тогда почему это ужасный смертный грех?

* * *

— Это становится грехом, если двое занимаются любовью, но они не муж и жена, или когда они это делают, но детей иметь не хотят.

У человека самая счастливая пора жизни — юность, а самая счастливая пора юности — каникулы. Будучи гимназистом, я проводил летние каникулы в деревне, у своего дядюшки. Там на сеновале я принял решение стать астрономом. В основе этого решения, разумеется, была моя врожденная склонность к математическому и логическому мышлению — качество, свойственное людям сурового характера. Конечно, мое увлечение астрономией было обусловлено и другими обстоятельствами. Два из них, хотя сами по себе и незначительные, все же должны быть, как мне кажется, упомянуты. А именно: прежде всего сеновал, а затем — мое соседство с Теменужкой.

Ненэ задумался. Он не понял разницы, когда заниматься любовью грех, а когда нет. Единственный способ понять был попробовать.

— А ты можешь мне показать, как это делается?

В те годы — первые годы после Девятого сентября — сеновалы еще существовали, но исторически они уже были обречены, и потому их не чинили, не поддерживали, а бросили на произвол судьбы. Верхний этаж дядюшкиного сеновала был разобран, остались только опорные балки, так что я мог вести астрономические наблюдения во всех четырех направлениях небесной сферы. Я всегда любил глядеть на небо, мысленно скитаться между бесчисленными светилами, сплетающимися в причудливые лозы с гроздьями золотых и серебряных звезд. Я по сей день храню в душе следы давнишней любви, но разве могут сравниться нынешние уравновешенные, отстоявшиеся годы с той юношеской порой?! Ну, словом, передо мною со всех сторон открывался горизонт, а разметанная ветрами, довольно большая часть кровли над моей головой позволяла мне переводить взгляд и на центральную часть небосвода.

Анжела засмеялась.

Само собой разумеется, наблюдения свои я вел невооруженным глазом. Иногда изучал небо, лежа на спине, но случалось, сидел, свесив ноги у входа, который был обращен к дому Теменужки, и вглядывался в западную часть небесной сферы. Сидеть на дощатом пороге и наблюдать оттуда было очень удобно, поэтому, наверное, западную часть неба я изучил лучше всего.

— Не получится.

— Почему? Потому что это страшный смертный грех?

Я приносил сюда книги, в которых рассказывалось о древнегреческих мифах, связанных с происхождением созвездий. С каким наслаждением читал я о Кассиопее, об Андромеде, о Волосах Вероники! Иной раз мне казалось, что моя быстроногая, как козочка, соседка бежит по Млечному Пути и, то и дело укрываясь между звездных лоз, лукаво предлагает мне поиграть в прятки. Теменужкиным проделкам не было конца! Поэтому я как-то позвал ее к себе на сеновал, чтобы подробно и систематично открыть ей самые важные уголки небесного свода. > Она тотчас же согласилась и, когда уже достаточно стемнело, перелезла через забор и протопала босыми ногами по нашему двору. В какой чудесный дворец сразу же превратился мой сеновал! И даже не в дворец — эка важность дворцы, населенные невеждами и умственно убогими вельможами! Он преобразился в обсерваторию, которая как будто бы стояла на земле, а в действительности парила в пространстве и каждую секунду меняла свои координаты по отношению к дядиному двору и сливовому саду Теменужкиного деда.

— Нет, потому что у тебя не получится.

Кроме Волос Вероники, я показал Теменужке еще несколько созвездий и о каждом из них рассказал связанную с ним легенду, причем без сокращений, слово в слово. Теменужка сперва слушала с большим вниманием, но потом, не знаю почему, стала рассеянной, внезапно ее что-то встревожило, и она, даже не сказав мне «доброй ночи!», соскочила со второго этажа сеновала прямо на землю — хотя это было довольно высоко — и ловко, как козочка, перемахнула через изгородь к себе во двор.

— А у тебя получится?