Андрей Гуляшки

Маленькая ночная музыка

(Приключения Аввакума Захова — 5)

ДОМ НА УЛИЦЕ ОБОРИШТЕ

Оба убийства произошли в один и тот же день, под крышей одного и того же дома и почти в один и тот же час. Из квартиры Теодосия Дянкова, инженера-путейца и специалиста по высокогорному строительству, выскочил — скорее вылетел — доктор математических наук Савва Крыстанов. Этот высокий и стройный человек лет сорока, с седой головой, немного по-старомодному элегантный в своём тёмном в полоску коверкотовом костюме, в ещё более старомодном пенсне на хрящеватом носу, искривлённом, словно клюв хищной птицы, — этот человек выскочил из квартиры инженера Теодосия Дянкова со скоростью, весьма неподходящей для его возраста, чересчур темпераментно для доктора математических наук с седой головой.

Он даже не закрыл за собой входной двери и, оставив её распахнутой, одним духом одолел лестничную площадку, вымощенную цветной мозаикой, обеими руками, как бы тормозя, ухватился за глянцевитый карниз перил и, перепрыгивая через две-три ступеньки враз, устремился на первый этаж.

В этот предвечерний час дождливого осеннего дня и широкая лестница трехэтажного дома, построенного в стиле позднего барокко начала века, и этажи, и площадки перед ними — все будто утопало в невообразимо глухом полумраке, навевающем чувство бесконечной пустоты. За квадратными окнами с поднятыми шторами быстро угасал серый и хмурый безжизненный день.

На улице моросил микроскопический, невидимый дождик. В сущности, то был не настоящий дождик, а какая-то противная и липкая сырость, непрерывно стекавшая с промозглого неба.

Вылетев из парадного подъезда, доктор на миг-другой задержался на тротуаре, глубоко втягивая в себя воздух и оглядываясь вокруг, как человек, самым неожиданным образом очутившийся в незнакомом месте Кто его знает почему, быть может совсем бессмысленно, он снял пенсне и пристально уставился на его стёклышки — словно на них было написано как раз то, что ему более всего требовалось дня того, чтобы немедленно сориентироваться в обстановке. После этой молчаливой консультации со стёклами он снова водрузил пенсне на острую горбинку своею носа.

Напротив старого трехэтажного дома блестели широкие современные витрины квартальной аптеки. Доктор энергичными, хотя уже и более спокойными шагами пересёк мостовую, вошёл в аптеку и, раскланявшись с провизоршей, вежливо попросил у неё разрешения позвонить по телефону.

Итак, он набрал какой-то номер, но оказалось, что ошибся — в трубке но птичьи прощебетал мелодичный женский голосок.

— Извините! — Доктор поклонился. Прижав вилку, он снова (на этот раз медленно и сосредоточенно) стал набирать нужные ему цифры. Делал это он спокойно, без малейшего признака нетерпения, но на лбу и над верхней губой у него проступили холодные капельки пота.

— Министерство?

Ему ответили утвердительно.

Он назвал добавочный номер и, услышав голос, который был ему знаком, и, по-видимому, очень знаком, произнёс скороговоркой, но тихо:

— Инженер мёртв. Я застал дверь отпертой. В квартире нет никого.

В то время как доктор математических наук Савва Крыстанов набирал по телефону первый, ошибочный номер, на чердаке трехэтажного дома, как раз над рабочим кабинетом инженера Дянкова, двое запыхавшихся милиционеров стояли в остолбенении перед трупом своего товарища — младшего сержанта Пятого районного управления ГАИ Кирилла Наумова.

Стоявший впереди держал перед собой электрический фонарик. Жёлтый луч одновременно освещал и труп, ничком распростёртый на полу, и человека, который стоял с поднятыми руками над самой головой убитого. На правой ладони незнакомца темнело ещё мокрое, расплывшееся пятно крови.

Это был высокий и широкоплечий мужчина с кудрявыми волосами, в темно синем непромокаемом плаще. Его массивный подбородок дрожал, трясся так, словно нижняя челюсть держалась лишь на тонкой и слабой пружинке. Человека этого звали Владимир Владов. Болельщикам он был известен как левый крайний пловдивской команды «Тримонциум». Он был прославленным игроком, которого не раз включали в качестве нападающего в сборную страны. Играл он быстро и был очень надёжен в прорыве. Может быть, именно по этой причине болельщики придумали ему прозвище «Танк». Сейчас «Танк» дрожал как осиновый лист и с его правой ладони стекали на рукав рубашки крупные капли крови.



Дом на улице Обориште, построенный в начале века, пробуждал любопытство и доброжелательные чувства лишь у архитекторов и немногих современных любителей позднего барокко. Для обыкновенных прохожих, привыкших к бетону и стеклу современной архитектуры, это был всего-навсего маленький невзрачный дом, теряющийся среди шестиэтажных соседей, наивный своими шторами, предохранявшими его «глаза» от блеска южного солнца, дом с вышедшими из моды трапециевидной кровлей, деревянным балкончиком, орнаментами по фасаду. Точь-в-точь романтичный вальс Шопена в программе эстрадного оркестра, мелодия хоть и совершённая, но давным-давно заигранная, ритм, который уже не может по-настоящему взволновать современного молодого человека.

Дом этот стоял в небольшом дворе, от улицы его отделяла низенькая железная резная ограда. От ограды до парадного входа под изящно изогнутым стеклянным навесом было не более пяти-шести шагов. Эта часть двора была устлана плитами синеватого гранита. Место за домом, лет десять тому назад граничившее с улицей Марина Дринова, сейчас было почти целиком занято массивным шестиэтажным жилым корпусом. Беседка, травянистая лужайка, декоративные деревца — все это исчезло под новой железобетонной громадиной. Все же между двумя домами пролегала узкая полоска ничьей земли — обитатели жилого корпуса выставляли вдоль неё жестяные баки для мусора.

Солидная дубовая дверь парадного входа с ромбовидным окошечком в верхней части вела в высокую переднюю со стенами, до середины облицованными мраморными плитками, напоминающими малахит, с лепным гипсовым потолком, с огромной люстрой, украшенной подвесками из хрусталя. В глубине передней начиналась широкая двухмаршевая лестница со ступенями из белого мрамора, с низкими перилами темно-красного дерева. Первый марш оканчивался смежной с балконом площадкой, украшенной слева и справа двумя колончатыми канделябрами. Далее лестница раздваивалась в двух противоположных направлениях — левое крыло выводило на второй этаж, где и оканчивалась, а правое широкими спиралями поднималось до выложенной цветной мозаикой, представляющей стилизованные тюльпаны, площадки третьего этажа. На чердак вела обыкновенная деревянная лестница с массивными ступенями из еловых балок.

На вид дом казался просторным, но комнат в нем было немного. Так, второй этаж состоял из холла, особенностью которого были два расположенных друг против друга кристальных зеркала в позолоченных гипсовых рамах, продолговатого зала, вмещавшего по меньшей мере две дюжины гостей и бывшего когда-то не то столовой, не то гостиной, и двух других небольших помещений, соединённых общей дверью. На третьем этаже были три комнаты, не считая холла. Две из них, выходившие окнами на улицу, были непосредственно связаны с холлом, а третья, обособленная, глядела некогда в сад с беседкой, лужайкой и декоративными деревцами. Теперь вид из её высоких окон заслоняла собой глухая стена соседнего шестиэтажного здания.

Итак, дом далеко не был столь богат комнатами, как выглядел на первый взгляд. Половину его жизненного пространства занимали красивые и торжественные лестницы, коридоры, колоннады и площадки. Его план был в соответствии с потребностями светской семьи, которая более заботилась о парадном, показном блеске, чем об удобствах домашнего быта. Все три комнаты верхнего этажа преспокойно могли бы разместиться на площади парадного зала. Этому же служили и мрамор, напоминающий малахит, и огромная люстра с хрустальными подвесками, и перила благородного дерева, и цветные арабески, и лепные потолки — все это как бы спешило убедить гостя, посетителя, явившегося сюда впервые: «Ты только посмотри, как у нас богато, красиво и просторно!»

Дом был построен по проекту какого-то брюссельского архитектора в те времена, когда для жителей Софии извозчичья пролётка все ещё была единственным наиболее быстрым средством передвижения и автомобиль ещё не конкурировал с ней, в ту эпоху, когда мода предписывала мужчинам ходить с тоненькими тросточками, женщинам — с длинными шлейфами, а в Военном клубе наряду с мазурками танцевали популярный трогательный вальс «Сашко мой, смирно стой». Первым владельцем дома был человек, принадлежавший к правящей верхушке, генерал, супруге которого Фердинанд оказывал особое внимание. Дом тогда был во всем своём блеске, в кристальных зеркалах отражались пышные мундиры с серебряными эполетами, по лестницам звенели офицерские шпоры, белый мрамор отражал разнообразнейшие воздушные турнюры и шелка всевозможных оттенков. То время прошло, отгремели две войны. Генерал, уже в отставке, перешёл на гражданскую службу и выехал за границу. А дом — ну, он, разумеется, остался таким же, каким был во время турнюров и шёлков. Но в зале для банкетов, где до недавнего времени висел на стене портрет Фердинанда, новый владелец повесил портрет королевы Виктории. Это обстоятельство вызывало у случайных гостей недоумение, так как новый владелец дома, коренной софиец, был одним из трех субдиректоров известного франко-бельгийского банка, королева же Виктория не имела ничего общего ни с бельгийской династией, ни с Третьей французской республикой. Теперь под канделябрами уже не блестели серебряные эполеты, на лестнице не звенели шпоры, У ног королевы Виктории усаживались мужи с плешивыми головами, вели мудрые разговоры и без особого воодушевления протягивали руки к рюмкам, наполненным золотистым итальянским чинцано. Затем, когда «Franco-Belge» был в расцвете, субдиректор проиграл в карты колоссальную сумму денег, подмахнул вексель и отравился, проглотив смертоносную дозу стрихнина. За последующие два десятилетия дом дважды менял владельцев. Один из них был табачным торговцем, другой — аптекарем. Торговец превратил зал для банкетов в контору, а аптекарь — в склад для дорогих лекарств и фармацевтических пособий. На месте королевы Виктории торговец табаком вывесил портрет своего деда — усатого богатея-чорбаджии из Елены в феске и башмаках с загнутыми носками, с иерусалимскими янтарными чётками в руках. Аптекарь, в свою очередь, приколол на том же месте огромную цветную рекламу — календарь всеизвестного аспирина «Байер».



Незадолго до последней мировой войны дом перешёл к одному предприимчивому коммерсанту, экспортёру разных овощей, повидла и консервов. Этот жизнерадостный и весёлый человек «озвучил» здание сверху донизу, подвесив репродукторы всюду, где только можно было их повесить, — к канделябрам, колоннам, люстрам. Несколько позже, в желании создать хотя бы некоторое подобие «национального» уюта среди барочных лестниц и плафонад, уюта, который напоминал бы ему о рае рыждавицких черешен и конявских яблок, провертел мраморные плиты, ввинтил в них крюки — из тех, которые мастерят кузнецы-цыганы, — и развесил на них пестроцветные кюстендильские плахты, домотканые ковры, сборчатые юбки, волынки и даже связки сушёной жёлтой и красной кукурузы.



Между турнюрными вальсами и «национальным уютом» с крюками и сборчатыми юбками пролегли годы, безвозвратно отшумевшие десятилетия. Блеск, деньги, торговые сделки, причуды выскочек, весёлое и грустное, жалкое и смешное — все имело место под кровлей этой постройки, пронёсшей через все время свою неизменную красоту, бесконечно чуждую железобетону и бесконечно одинокую.



После Девятого сентября дом был национализирован, и его несколько лет использовали под санитарный пункт и квартальный детский сад. Затем для него наступили критические времена, и жизнь его висела на волоске: один из начальников в райисполкоме решил во что бы то ни стало стереть с лица своего района этот «пережиток» похороненного мира. Соответствующий бульдозер и команда рабочих с кирками и лопатами уже заняли было исходную позицию, но в последний момент Дирекция архитектуры протелефонировала своё вето, и на смертоносном мероприятии был поставлен крест.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Детский сад перевели в новое здание — преимущественно из стекла и лишь кое-где из бетона, — а в нижний этаж старого дома, этого пережитка похороненного мира, въехала одна из болгарских секций Олимпийского комитета Впрочем, вся секция состояла из двух руководящих работников — председателя и секретаря, — которые являлись на службу два раза в неделю — во вторник и пятницу после полудня. Секция устроилась комфортабельно — как подобает филиалу международной организации, но фактически пользовалась лишь банкетным залом. Остальные два помещения этажа оставались пустыми.

Казалось бы, надо ли предлагать вниманию читателя книгу с приключениями, когда рука его, чего греха таить, сама собой потянется к ней, предпочтя порой лихо закрученный сюжет с «головоломными» разоблачениями серьезному раздумью о жизни и людях. Но вот цикл повестей известного болгарского писателя, трижды лауреата Димитровской премии Андрея Гуляшки, объединенных в книгу под общим названием «Приключения Аввакума Захова», значительная удача в области: приключенческого жанра, о чем хочется сказать подробнее.

Верхний этаж был отдан под жилище военному инженеру Теодосию Дянкову. Человек одинокий, бездетный, овдовевший много лет тому назад, он поселился в большой отдельной комнате, меблировав её, согласно своему вкусу, по спартанскому образцу: солдатская койка, простой сосновый стол, несколько кухонных стульев и обыкновеннейшая канцелярская конторка с подвижной шторкой — вот и вся обстановка. Обе комнаты с окнами на улицу он предоставил своей племяннице, студентке консерватории, и домработнице — дальней родственнице его покойной супруги, горбатой пятидесятилетней девице. В комнате племянницы были ковры, пианино, изящный письменный столик в завитушках, золотисто-розовый, купленный у парижского антиквара. Спальня домработницы была, разумеется, обставлена более скромно, но в сравнении с его комнатой, служившей ему одновременно и спальней и рабочим кабинетом, выглядела почти роскошной.

Таком был этот дом, некогда построенный в стиле позднего барокко, и так обстояли дела в его этажах в день двойного убийства — наиболее загадочного за последние несколько лет.

Каждая из повестей, составляющих книгу,- «Случай в Момчилове», «Приключение в полночь», «Дождливой осенью», «Спящая красавица» — представляет собой самостоятельно разработанный сюжет и завершена настолько, что может существовать обособленно. Но в то же время все они, имея свою хронологию, свой круг действующих лиц, свою логику развития, легко выстраиваются в единый ряд повествования о делах и днях капитана контрразведки Аввакума Захова, вступающего на «тихом фронте» в напряженные, невидимые подчас обычному глазу поединки с врагами социалистической Болгарии, одни из которых проявляют повышенный интерес к оборонным сооружениям, другие — к месторождениям ценных руд, имеющих стратегическое значение, третьи заражают ящуром скот в пограничных районах, стремясь посеять панику и нанести урон народному хозяйству.

СВИДЕТЕЛЬ НОМЕР ОДИН

Истории, рассказанные в книге, радуют не только непринужденно и увлекательно развивающимся сюжетом, оригинальной выдумкой, но и настойчивым желанием уйти от банальной схемы детектива о шпионах и диверсантах, пристальным вниманием к человеческим судьбам и характерам, тонкостью и глубиной психологических мотивировок, сочной живописью словом там, где речь идет о подробностях и особенностях болгарского быта, о первозданной красоте природы родопского края, передающих не только обстановку, но и саму атмосферу действия. Во всем этом сказывается уверенное мастерство одного из талантливых представителей современной болгарской прозы.

Доктор математических наук Савва Крыстанов пулей вылетел из дома ровно в пять часов пятнадцать минут пополудни. Около минуты он постоял на тротуаре, пытаясь овладеть своими нервами, затем быстро пересёк мостовую и вошёл в аптеку напротив.

Писать Андрей Гуляшки начал еще на гимназической скамье, а когда в 1934 году были опубликованы его первые литературные опыты, говорившие о меткой наблюдательности, острой восприимчивости их автора и критическом отношении его к окружающему миру, произошло еще одно важное событие, во многом определившее судьбу писателя: двадцатилетний юноша становится коммунистом.

В пять двадцать пять, когда он снова поднимался по мраморной лестнице, впрочем, на этот раз еле-еле, словно из последних сил волоча на ногах железные ядра, его чуть было не смял какой-то человек в форме, который мчался вниз, к выходу, будто с цепи сорвавшись. Человек в форме задел его плечом, и математик волчком завертелся вокруг своей оси. Он наверняка тут же рухнул бы и, быть может, сломал бы себе шею, но неожиданное столкновение произвело тормозящий эффект на стремительное продвижение человека в форме. Он тоже описал полуокружность вокруг своей оси, но где-то на сто восьмидесятом градусе успел левой рукой ухватиться за перила, а правой — за отворот докторского пиджака. Материя затрещала, лопнула, под ней что-то забелело — не то подкладка, не то ватин, а затем наступила убийственная тишина. В продолжение этой мгновенной паузы доктору удалось, покашливая и давясь от волнения, вооружиться пенсне. Несмотря на слабое освещение, он заметил, что человек в форме — милиционер, что плащ на нем мокрый, а фуражка слегка сдвинута на затылок.

— Ты кто такой? — поинтересовался милиционер. Он, пожалуй, был взволнован больше математика.

С тех пор, в самые тяжелые годы борясь с фашизмом, а затем, после победы народной революции Девятого сентября 1944 года, активно участвуя в строительстве социализма, Гуляшки не выпускал из рук пера, чутко прислушиваясь к велению времени, неустанно совершенствуя свое мастерство.

— Я? — Тот пересохшим языком облизал верхнюю губу, так как ему казалось, что она потрескалась и на ней выступила кровь. — Я друг убитого, — сказал он.

Первые значительные произведения Гуляшки появились в канун второй мировой войны и в последующие годы. Среди них-лучшие его романы тех лет «Дон-Кихот из Силвеции» (1938) и «Смертный приговор» (1940), исполненные патриотизма, с одной стороны, и беспощадной критики социальных уродств буржуазного общества — с другой. Однако прогрессивное, революционное содержание произведений писателя находилось в противоречии с импрессионистической манерой изображения действительности. Гуляшки, заплатив, по собственному признанию, дань упадочной литературе буржуазного Запада, лишь после Девятого сентября начинает освобождаться от формалистических влияний. Одно за другим создает он новые произведения: «Новолуние» (1944), «Следы на снегу» (1946), пишет пьесы «Болото» и «Обещание». Но лишь серия романов о тружениках села Ведрово — «МТ станция» (1950), «Село Ведрово» (1952), «Золотое руно» (1958), переработанных затем в сельскую хронику «Ведрово» (1959), приносит ему широкое признание. Повествование о ведровчанах, в тревогах, радостях, сомнениях, победах и поражениях переживающих ломку старого, прочно устоявшегося быта, впервые познающих радость коллективного труда, свидетельствовало о творческой зрелости и окончательном приобщении Гуляшки к литературе социалистического реализма. Верный своему гражданскому долгу, писатель-коммунист создает книги о славных своих современниках, пишет о народе и для народа, воссоздавая широкую панораму жизни болгарской деревни, круто повернувшей к социализму.

Милиционер, открыв рот, уставился на него и в свою очередь чуть не поперхнулся.

— Погоди-ка, — торопливо произнёс он. — Откуда тебе известно, что он убит? Ты когда его видел?

Истории о капитане контрразведки Аввакуме Захове, созданные за последние годы, являются своего рода неожиданностью в творчестве писателя. Но у них есть свой скромный прародитель — повесть о геологоразведчиках «Драгоценный камень» (1956), где впервые формируется сюжет с детективной основой и происходит наше знакомство с будущим ветеринарным врачом и другом Аввакума Захова — Анастасием Буковым, а в коротеньком обращении к читателям, предпосланном ей, автор в шутливой форме делает важные для нас признания.

— Предполагаю, что он убит, — сказал математик, — поскольку лицо его было иссиня-чёрным, а на губах проступила пена. Да и поза его на полу довольно неестественна для человека, умершего своей смертью.

«Я написал немало книг,- замечает Гуляшки,- Среди них, вероятно, есть и хорошие и плохие, но все они по объему больше «Драгоценного камня». И если меня спросят: «Какую из книг, написанных вами до сих пор, вы оцениваете выше всего?» — я назову, наверное, одну из тех, что побольше. Так мне думается. Но если меня спросят, если случайно мне зададут вдруг подобный вопрос: «А какую из ваших книг вы больше всего любите?» — я, не колеблясь, отвечу: «Самую маленькую».

— Да у него дыра на шее, и череп сзади продырявлен, какая там своя смерть!

Свою любовь к «самой маленькой» книге Гуляшки мотивирует не только тем, что он писал ее «с веселым сердцем, как говорится, единым духом», хотя и это важно, но также тем, что и в ней речь идет о новом человеке, «об одной из самых чудесных его черт»: о самоотверженном служении делу, верности долгу, благородстве его душевных порывов.

— Никакой дыры, — сказал математик. — Никакой дыры у него быть не может! Я вот притронулся рукой к его лбу и не заметил ничего особенного — ни на шее, ни на черепе. Не то что раны — никакой царапины не было!

Называя «Драгоценный камень» фантастической повестью, автор как бы слегка иронизирует над впервые возникшей под его пером «загадочной и страшной историей» в духе Конан-Дойля, предлагая верить ей лишь наполовину, чуть-чуть стесняясь своей выдумки и неожиданного увлечения приключенческим жанром.

— А ну подними руки! — взревел милиционер и в тот же миг выхватил из кобуры «збройовку».

Доктор математики усмехнулся, и в его печальной усмешке проступили горькое сожаление и обида. Все же он поднял руки. И руки, и белые манжеты, высунувшиеся из-под рукавов пиджака, блестели в сумраке, словно вылитые из гипса.

Недаром главного героя повести молодого геолога Андрея Андреева, убежденного в том, что он напал на месторождения берилла, и рискующего жизнью ради подтверждения своей гипотезы, постигает разочарование: предположение его оказывается ошибочным. Подобный финал повести подчеркивает, что смысл рассказанного не в счастливой развязке, венчающей все традиционные хитросплетения сюжета, а в цельности натуры молодого геолога, в его увлеченности делом и готовности к подвигу. «Самая маленькая» из повестей Гуляшки говорит о влюбленности писателя в нового человека, о внимании к движениям его души.

— Удивляюсь, — вздохнул он, — как это вас до сих пор не научили обращаться к гражданам на «вы»!

— А я удивляюсь, откуда ты взялся и когда успел увидеть этого человека и пощупать ему лоб, если тот тип застрелил его всего минуты три тому назад, можно сказать, у нас на глазах? Мы его застали, когда он стоял над убитым и с рук у него капала кровь, и было это самое большее три минуты тому назад, а тебя там не было! — Милиционер был крайне возбуждён, говорил несвязно. «Збройовка» дрожала в его руке.

Если в «Драгоценном камне» Гуляшки умелой рукой легко выстраивает сюжет книги, лишь попутно набрасывая, правда меткие и запоминающиеся, но несколько поверхностные портреты остальных участников геологоразведочной экспедиции, то в первой из повестей об Аввакуме Захове, «Случай в Момчилове», он пишет в полную силу своего таланта, не сдерживая потока жизненных впечатлений, хлынувших на страницы книги, ощущая каждого из героев живым человеком, неповторимой индивидуальностью.

Этот диалог был прерван — и, слава богу, вовремя, ибо кто его знает, как бы он закончился! Он был прерван появлением нескольких человек в форме и в штатском. Двое в форме остались в передней, а остальные стали быстро подниматься по лестнице, перешагивая через две-три ступени сразу. Шедший последним — высокого роста, с подстриженными усиками, в тёмных очках и низко надвинутой на лоб широкополой шляпе — сделал шаг направо, и его рука немедленно нащупала выключатель у дверей — старомодный цилиндрик с блестящей фаянсовой вертушкой. Лампы на люстре блеснули, и среди хрустальных подвесок как бы замерцала миниатюрная галактика из брильянтовых звёзд. Заметив их дрожащие отражения на малахите мраморных плит, человек улыбнулся. Картина напоминала некие изумрудные пучины, в которых глядятся звёздные гроздья неба. Перед тем как догнать своих товарищей, он поднял воротник своего широкого элегантного пальто из австралийской шерсти, которое было не по-модному длинноватым.

«Загадочная история» с учителем Методием Парашкевовым, главным действующим лицом драмы, разыгравшейся вблизи границы у подножия могучего Карабаира, становится своеобразным психологическим ребусом, к разгадке которого ведет лишь глубокое постижение существа характеров участников и очевидцев события у Илязова дома, распознание их склонностей, намерений, скрытых и явных желаний, терпеливое распутывание тонкой нити взаимоотношений, связывающих обитателей затерявшегося в горах Момчилова.

Вошедшие были встречены с безграничным облегчением и милиционером и доктором математических наук. Милиционер откозырял (после того, как одним глазом заглянул в документ, наспех показанный ему руководителем группы) и, застёгивая кобуру, рассказал, что человек в пенсне выдаёт себя за свидетеля убийства, но выглядит подозрительным, поскольку плетёт явную несуразицу, которая не имеет ничего общего с действительным положением вещей, а потому он намеревался задержать его с целью выяснить все сопутствующие случаю обстоятельства.

Нелегкая эта задача выпадает на долю капитана контрразведки Аввакума Захова, присланного из Софии, и он после долгих раздумий и наблюдений решает ее с присущим ему блеском и остроумием.

— Этот человек бредит или, по меньшей мере, галлюцинирует, — заметил доктор математических наук, беря свой паспорт из рук человека небольшого роста. — Он, например, утверждает…

В «Приключениях Аввакума Захова», и это важно подчеркнуть, объектом нашего внимания становится не сама механика разоблачения преступников и шпионов, а та напряженная и во многом виртуозная работа мысли, которая предшествует выявлению и поимке хитрого и опасного противника, как, впрочем, предшествует она любому другому открытию, большому или малому. Профессии контрразведчика сопутствует не только романтика подвига, отчаянного риска, непреходящей опасности, но и постоянный творческий поиск, умение мыслить широко, вдохновенно, с исчерпывающей точностью и глубиной. Не случайно писатель наделяет отважного капитана специальностью археолога и реставратора памятников древности, обнаруживая тем самым внутреннее родство беспокойной работы разведчика и сосредоточенного пытливого труда ученого. Правда, расскажи автор об этой стороне жизни Аввакума несколько подробнее, и незаурядная натура героя раскрылась бы еще ярче и определеннее.

Однако тот не дал ему досказать и потому, что спешил, и потому, что предпочитал получить собственные впечатления от происшествия. Он попросил математика присоединиться к группе, и все тесной кучкой молча поднялись на третий этаж.

И все-таки в обстоятельствах острых и необычных, в активном взаимодействии с самыми разными людьми на страницах повести рождается характер деятельный и жизнеспособный, предстает человек значительный и запоминающийся — капитан Аввакум Захов, увлеченный своей «второй профессией» контрразведчика.

— Сюда, будьте добры! — Математик указал рукой на приоткрытую дверь.

Аввакум Захов беспощаден к врагу, но сердечен, внимателен и справедлив к окружающим его людям, стремителен, неудержим, даже азартен в действиях, но поразительно упорен и терпелив в их обдумывании, по-женски чуток, восприимчив, по-мужски находчив, смел, неколебим. Его отличает не только проницательная зоркость глаза, тонкая, вдумчивая наблюдательность, редкая дисциплина ума, но какая-то особенная, оригинальная манера мышления, приводящая к умозаключениям, неожиданным на первый взгляд, но всегда выверенным с математической точностью.

— Он вас вводит в заблуждение, товарищ инспектор! — встрепенулся милиционер, окинув доктора математических наук уничтожающим взглядом. — Убитый — на чердаке!

Савва Крыстанов развёл руками.

В маленьком дубовом сундучке Аввакума, окованном железом, рядом с лупой и отмычкой лежит старинная терракотовая чаша, хранимая Аввакумом в память об отце. На чаше изображена стремительно бегущая серна и оперенная стрела, догоняющая ее. Аввакум любит в минуту задумчивости взглянуть на рисунок, символизирующий для него истину, вечно ускользающую от человека, и человеческий дух, вечно преследующий ее, потому что Аввакум, подобно летящей стреле,- всегда в поисках истины.

— Так и есть, этот гражданин галлюцинирует! — сказал он. — Как так на чердаке! — Он помолчал. — Разве что кто-то перенёс труп на чердак, пока я говорил по телефону из аптеки.

Но если, следуя примеру Гуляшки, задавшему себе вопрос об отношении к «самой маленькой» повести, мы спросим себя: а за какое из многих великолепных свойств больше всего любит своего героя автор? — то, пожалуй, не ошибемся, предположив: за нетерпимость к шаблону, узкодогматическому подходу к происходящим событиям, за неприятие казенного отношения к человеку и его судьбе.

Математик пожал плечами и снисходительно улыбнулся, как человек, отлично знающий, что говорит самое истину. Офицер из МНО, сопровождающий группу, заметил:

— Инженер Теодосий Дянков на самом деле проживает здесь, товарищ инспектор! В этой квартире!

Пожалуй, это качество обнаруживает в коммунисте Захове нашего современника, человека шестидесятых годов, и в то же время позволяет сблизить его с другими героями Гуляшки, в частности с образами сельской хроники.

— Ну и пусть себе проживает! — вспылил милиционер. Он был очень взволнован, терял терпение и уже не мог следить за своими словами.

Разве Аввакум не сродни самоотверженному агроному Евстатию Павлову, непреклонно добивающемуся организации в Ведрове машинно-тракторной станции, преодолевшему сомнения единоличников и злое упрямство маловеров? Или неугомонному Асену Кайрякову, человеку с горячим сердцем, начавшему свою деятельность в околийском комитете партии с отмены правил, заведенных его предшественником, буквоедом и чинушей? Или Исаю Дамову, инструктору околийского комитета партии, привыкшему доверять людям, наделенному обостренным чувством справедливости, восстающему против слепого и безотчетного следования любому, даже явно бессмысленному предписанию свыше? Если мы пристальнее всмотримся в Аввакума, бесстрашного и бескорыстного рыцаря истины, по-своему утверждающего коммунистическую мораль, нравственную чистоту и человечность, то мы, пожалуй, найдем в нем пусть отдаленное, но очевидное сходство с Исаем Дамовым, одним из самых любимых писателем и удавшихся ему образов.

— Спаси его Христос! — заметил по адресу милиционера Савва Крыстанов.

Есть в книге, пожалуй, лишь один человек, способный не на шутку рассердить отлично владеющего собой Аввакума Захова. Это не кто иной, как его сослуживец и коллега Слави Ковачев, честный и преданный делу, но ограниченный и крайне самоуверенный, живущий устаревшими взглядами и представлениями.

Милиционер занёс было ногу на первую ступеньку массивной деревянной лестницы, но тут в голове его мелькнула мысль, что в присутствии инспектора госбезопасности ему, в сущности, не подобает вести группу.

Слави Ковачев, поддавшись соблазну очевидных улик, стремится подчас к наипростейшему способу решения самой сложной задачи. Капитан Ковачев легко берет под сомнение честность и порядочность человека, располагая хотя бы несколькими компрометирующими фактами. Ход рассуждений коллеги Аввакума, не лишенный на первый взгляд логики и убедительности, нередко оказывается поверхностным, тяготеющим к трафарету, он грозит потерей следа истинного преступника и гибелью ни в чем не повинного человека.

— Все наверху, — сказал он. — И убитый, и убийца, и мой напарник. Разрешите пройти вперёд?

Инспектор колебался. Сомневаться в здравом рассудке милиционера оснований не было, но и этот в пенсне отнюдь не походил на человека, который любит дурные и неуместные шутки.

Вот почему Аввакум Захов подчас демонстративно опровергает версии и догадки, предлагаемые его «внутренним оппонентом» Слави Ковачевым, скороспелой схеме предпочитая тщательное изучение всей совокупности улик и привходящих обстоятельств. Для Аввакума подобный спор продиктован не честолюбивым желанием быть «первым», а глубокой заинтересованностью в деле и ответственностью за его исход.

— Дело в том, — сказал, склонившись к его уху, человек в длинном пальто, который улыбался при виде галактик на малахите мрамора, — дело в том, по-моему, что убито два человека: один на чердаке, другой в этой квартире.

Слави Ковачев обычно рассматривает людей сквозь призму возникших у него подозрений. Аввакум Захов, напротив, умеет полностью отвлечься от всех версий и предположений, внимательнейшим образом изучить человека, его склонности, привычки, образ жизни, родственные и дружеские связи, воссоздать в своем воображении психологический портрет подозреваемого и лишь после этого определить для себя возможность его участия в преступлении. В своих поисках и раздумьях капитан идет от живого ощущения человека, в чем неоценимую помощь оказывает ему тончайший дар психолога и физиономиста, его жадный и неистощимый интерес к людям.

ДОПРОС НА ЧЕРДАКЕ

Но если на защиту Методия Парашкевова, скромного учителя из Момчилова, Аввакум встает во всеоружии доказательств его невиновности, то, защищая от подозрений добродушного великана доктора Петра Тошкова, Аввакум основывается лишь на своей вере в неподкупную честность человека, с которым случай свел его незадолго до бактериологической диверсии. При этом он в какой-то мере рискует славой первоклассного контрразведчика.

В пять часов семнадцать минут пополудни Савве Крыстанову удалось связаться по телефону с Институтом специальных исследо— ваний при Министерстве национальной обороны и сообщить дежурному офицеру, что инженер Теодосий Дянков убит и что он, Савва Крыстанов, застал его квартиру отпертой и пустой. Несколькими секундами позднее дежурный офицер связался с начальником Госбезопасности, который со своей стороны немедленно уведомил о случившемся руководителя Особого отдела, полковника Константина Манова.

Вкусу и такту писателя, щедрого на добрую, озорную улыбку, обязаны мы появлением в приключенческих повестях обаятельного и достоверного, несмотря на комедийную заостренность черт, образа ветеринарного врача Анастасия Букова, в чьем пересказе звучат порой увлекательные истории о его друге Аввакуме Захове. Присутствие Анастасия Букова вносит в повествование струю юмора, ощущение светлой, чуть наивной радости бытия, освобождая повесть от искусственно сгущаемого зловещего мрака и ложной многозначительности, свойственных некоторым криминальным романам.

Полковник Манов лично не был знаком с Теодосием Дянковым, но, поскольку не раз получал распоряжение обеспечить безопасность инженеру, когда тот выезжал на периферию, и имел представление о характере работы, проводимой институтом, — он в первую же минуту оценил огромное политическое значение убийства и те неприятные последствия, которых, разумеется, можно было ожидать. Поэтому он решил во что бы то ни стало привлечь к следствию сотрудника Госбезопасности, майора контрразведки Аввакума Захова.

И вот Аввакум сидел перед ним. А он улыбался приятелю милой, добродушно-сварливой улыбкой и мерил его хитроватым, торжествующим взглядом: «Видишь, видишь, а ты ещё собираешься расстаться с нами!»

Знаменитый, многоопытный Аввакум испытывает глубокую и нежную симпатию к скромному ветеринарному врачу из далекого родопского села скорее всего потому, что ценит его душевное целомудрие и нравственную чистоту; он для Аввакума тот полюс света и тепла, что противостоит всем мерзостям и низостям преступного мира.

Дождь внезапно припустил, на улице потемнело. Фары автомобилей уже начали прокладывать жёлтые дорожки, дождевые капли вспыхивали в потёмках и тотчас исчезали, скоротечные, как секунды, отсчитываемые большими электрическими часами.

Стрелки часов показывали двадцать семь минут шестого.

Образ Анастасия находится в очевидном и выразительном контрасте с образом главного героя. Доверчивость, мечтательность и святая простота ветеринарного врача превосходно оттеняют проницательный ум, волевую собранность Аввакума Захова. В то же время восторженное преклонение Анастасия перед «гением» своего высокочтимого друга, сравнение его жизни с бурным потоком, а самого Аввакума с парящим орлом вопреки желанию добрейшего ветеринарного врача, но в соответствии с намерениями автора привносит в повествование необходимую дозу юмора, заведомо лишая образ Аввакума ореола исключительности, особой сверхъестественной силы, которыми наделены порой его литературные собратья.

— Краткое распоряжение… — сказал Аввакум, положив руку на трубку внутреннего телефона. Он старался не смотреть полковнику в лицо. — Разрешаете?

Аввакум Захов и сам не любит туманных рассуждений о каком-то особом чутье, подсознательных догадках, интуиции, противопоставляя им свой тезис «об умении наблюдать и умении рассуждать», блистательно подтверждая его всей практикой.

— Ну, конечно! — полковник развёл руками. — Распоряжайся! — Ему хотелось сказать. «К чему этот официальный тон, когда мы одни?» Но он промолчал.

Распоряжение действительно было кратким, о слежке за людьми из окружения убитого, который был известен органам в связи с его охраной.

Наделив Аввакума верным другом, внимательным слушателем и словоохотливым собеседником Анастасием Буковым, Гуляшки нисколько не нарушил добрую литературную традицию. Напротив, он поддержал ее. Вспомним хотя бы знаменитого Шерлока Холмса и его не слишком проницательного друга доктора Ватсона, коль скоро и сам Гуляшки иногда вспоминает о Конан-Дойле и его героях. Но следуя традиции, писатель в то же время воспротивился ей, вступил, так сказать, во внутреннюю полемику, позаботившись прежде всего о многосторонней лепке характеров, вселив в героев ум и душу современника, смело включив их в поток жизни, а не сосредоточиваясь целиком и полностью на распутывании сюжетных узлов.



Во дворе их ожидали две закрытые «Волги». В первой рядом с водителем сидел лейтенант Петров, благоухающий одеколоном, выбритый, как для свидания, в модной темно-синей болонье.

Если у Конан-Дойля мы видим корректного и респектабельного столичного жителя, суховатого и несколько безликого доктора Ватсона, всецело поглощенного похождениями знаменитого сыщика, то в книге Гуляшки мы находим застенчивого провинциала, ветеринарного врача, влюбленного в свою не слишком романтичную профессию и отдающего ей весь нерастраченный жар души, наделенного к тому же своеобразной манерой изъяснения, способной привести в отличное расположение духа самого отчаянного пессимиста.

Обе машины подъехали к дому в стиле барокко в ту минуту, когда им навстречу на большой скорости показался темно-зелёный военный «газик» Затормозив, он проехался по мокрому асфальту, как на полозьях Когда он, наконец, остановился в десятке метров от входа в дом, из него проворно выскочил и моментально побежал к железной резной ограде молодой офицер — капитан инженерных войск.

Если из признаний доктора Ватсона следует, что непроницаемый и замкнутый Шерлок Холмс был «совершенной мыслящей и наблюдающей машиной, какую когда-либо видел мир», то в повестях об Аввакуме Захове прежде всего ощущаешь попытку писателя создать образ мыслящего человека, нашего современника, не чуждого радостей и горестей бытия, ради людей нового мира посвятившего себя служению истине.

Осмотр всего дома, полоски земли, отделявшей его от соседнего здания, обследование и фотографирование следов, вынос обоих трупов — все это закончилось лишь к семи часам вечера. За это время пришла племянница инженера, довольно высокая смуглая брюнетка с весёлыми глазами и плотно сжатыми, чересчур накрашенными капризными губами. Девушку сопровождал её жених Леонид Бошнаков, дирижёр эстрадного оркестра, на первый взгляд мужчина из тех, про которых говорят «Словно со страниц модного журнала сошёл». Это первое впечатление вытекало главным образом из шаблонности его элегантного костюма: короткий, но прямого покроя двубортный жилет, горизонтальная полоска платка над верхним кармашком пиджака, к синему костюму — галстук бабочкой в мелких жёлтых цветочках, пояс широкого, чуть ниже колен пальто, с вечно поднятым воротником — прикреплён под талией, и концы его небрежно свисают. Поэтому-то он и походил на «сошедшего со страниц модного журнала». Впрочем, в отличие от моделей, он был плешив, с неподвижными, немного насмешливыми глазами и с острым костлявым подбородком, свидетельствующим о сварливости и — кто его знает! — быть может, о чувственности. Или о врождённой артистичности.

Может быть, в своем стремлении «очеловечить» и «утеплить» героя писатель даже нарочито усложнил образ Аввакума, заставив его пережить драматическую любовную историю, в которую веришь не до конца, вселив тем самым в Аввакума червь сомнения и тоски. Но просчет этот вызван благим желанием раздвинуть рамки приключенческой повести, побороть и преодолеть привычные штампы.

Аввакум Захов не гордый одиночка с ущемленным самолюбием, а человек необычайно живой и общительный, большой знаток людских душ. Поэтому, вероятно, так легко и безошибочно выбирает он себе среди момчиловцев умных и деятельных помощников, а когда надо, как это случилось во время бактериологической диверсии, поднимает на ноги всю округу. Тогда «тихий фронт» неожиданно ожива:ет, невидимый поединок превращается в открытое сражение защищающего завоевания революции народа с притаившимся врагом.

Так вот, племянница покойного Вера и её жених появились чуть позже половины седьмого. Приведённая в замешательство сообщением о смерти чуть ли не троюродного дяди (труп был уже увезён), девушка собралась было заплакать и. может быть, действительно заплакала бы, если бы полковник, умудрённый житейским опытом, немедленно не сунул ей в руки внушительный документ, скреплённый большой четырехугольной печатью. Это было завещание, о чем девушка догадалась с первого же взгляда, несмотря на то, что её глаза уже налились слезами. Полковник пояснил, что документ, обнаруженный в бумажнике покойного, будет ей окончательно передан соответствующим нотариусом, вероятно, чере3 несколько дней заодно с другими бумагами, адресованными лично ей Впрочем, пусть она бросит хотя бы беглый взгляд на сей документ, поскольку умершему уже ни до чего нет дела, а жизнь остаётся жизнью а требует своего. Эти благожелательные слова немного успокоили девушку, хотя она и выслушала их вполуха, так как, покуда полковник говорил, торопилась прочесть наиболее существенное в документе. Неудобно же в подобных случаях углубляться в продолжительное чтение.

Книга А. Гуляшки, в чем мы отчасти уже убедились, населена не абстрактными носителями добра и зла, а живыми людьми со своеобразными судьбами и характерами. Шумливого и добродушного богатыря, люто ненавидящего бюрократов, доктора Петра Тошкова с его запоздалой, неуклюжей влюбленностью и робкой надеждой на семейное счастье не спутаешь с молчаливым, замкнутым, внутренне сосредоточенным учителем Методием Парашкевовым, надеденным умом исследователя и душой подвижника, а лукавую, соблазнительную, но независимую и трудолюбивую вдовушку Балабаницу, от которой так и веет здоровьем и пьянящей свежестью,-с надменно-самоуверенной и холодноватой горожанкой Сией, точно так же как хрупкую неяркую прелесть беззащитной и пугливой лесничихи Марии отличишь от вызывающей красоты ее тезки-примадонны софийского балета.

Итак, племянница инженера, её жених и первый свидетель, сообщивший о несчастье, — доктор математических наук Савва Крыстанов — выслушали любезную просьбу не покидать дом до окончания предварительного следствия по делу о двух убийствах.

В этот вечер дирижёр оказался свободным — была пятница, выходной день эстрадного оркестра. Он сказал, что ему все равно и что если это необходимо товарищам из следственных органов, то он с удовольствием останется в квартире к их услугам даже до полуночи. Один лишь доктор математических наук глубоко переживал смерть инженера. Повесив нос и сгорбившись, он уныло сидел под канделябром. Курил сигарету за сигаретой, но, не докурив, забывал о них и, лишь когда окурок обжигал ему пальцы, глубоко затягивался и сердито бросал его в огромную пепельницу кованого железа, стоявшую, словно блюдо, на треножнике рядом с канделябром.

Образ чудаковатого отшельника, профессора математики Найдена Найденова кажется несколько традиционным, но и здесь писатель обнаруживает нечто вызывающее наш интерес и сочувствие: драму одинокой старости, горькие и бессильные сожаления человека, легкомысленно отказавшегося в молодости от простых и незатейливых земных радостей, по которым теперь тоскует душа в полупарализованном теле.

Допрос на чердаке вёл один из инспекторов угрозыска. Группа работников Госбезопасности вопросы задавала редко, а Аввакум вообще не принимал участия в диалоге и стоял в стороне, укрывшись за громоздким кирпичным стволом центрального дымохода. Отдельные моменты показаний старшего сержанта Ставри Александрова и Владимира Вла-дова, которого старший сержант и его напарник застали склонившимся над трупом убитого милиционера, можно свести к следующим монологам:

Да и противники Аввакума не выглядят в повести примитивными людьми, чьи уловки разгадать легко и просто. Бояну Ичеренскому, например, нельзя отказать в незаурядных способностях и даже таланте геолога: будучи хорошо замаскированным агентом иностранной разведки, он открывает несколько месторождений руды; дерзок, дьявольски ловок и хитер Асен Кантарджиев, да и в лице дорожного инспектора Смолянского округа Аввакум встречает опасного и жестокого врага, готового в любую минуту поставить на карту жизнь свою и своих преследователей. Оттого, должно быть, так нелегко даются Аввакуму его победы.

ПОКАЗАНИЯ СТАРШЕГО СЕРЖАНТА СТАВРИ АЛЕКСАНДРОВА

Однако далеко не все враги Аввакума отпетые негодяи и профессиональные убийцы. Среди них есть люди слабые, запутавшиеся, оказавшиеся жертвами шантажа или собственных пороков. С горечью, например, убеждается Аввакум в предательстве и тяжком преступлении, совершенном Ириной Теофиловой, шантажируемой бывшим эсэсовцем.

«Я и мой напарник Иван Стойчев, тоже старший сержант ГАИ, находились в управленческом „газике“ на том месте, где улица Обориште выходит на площадь. Возле нас остановился на своём мотоцикле младший сержант ГАИ Кирилл Наумов, и мы втроём обсуждали, кому в каком направлении двигаться, имея задачей контролировать движение в секторе между бульварами Заимова и Русским, а также по шоссе — до ответвления на аэропорт Враждебна.

Исай Дамов, герой романа «Золотое руно», видит смысл существования в стремлении «делать все, что в твоих силах, чтобы жизнь людей стала радостней и чтобы самому радоваться их счастью». Должно быть, об этом же думает и герой приключенческих повестей А. Гуляшки коммунист Аввакум Захов, сражаясь на «тихом фронте» с тайными врагами своей родины, строящей социализм.

Мы выехали из Управления почти сразу же после семнадцати часов и на перекрёстке оказались, вероятно, в семнадцать десять. Проговорили мы не больше одной-двух минут, когда мимо нас промчался зелёный «москвич» со скоростью по меньшей мере девяносто километров, то есть на тридцать километров больше самой максимальной, с которой разрешается двигаться машинам в этом районе. Младший сержант Кирилл Наумов немедленно включил мотор и устремился в погоню за нарушителем. По причине туманной погоды и большой скорости, развитой преследуемым, нам не удалось установить номер «москвича». К тому же мы были страшно поражены — редко случается, чтобы по улицам двигались с такой бешеной скоростью. Вот я и сказал Стойчеву: «Не кажется ли тебе все это дело немного особенным?» А он мне сказал: «Очень я тревожусь за Кирилла, гляди, какой мокрый асфальт». Мчаться по мокрому асфальту на мотоцикле со скоростью девяносто километров!.. И, недолго думая, мы тоже тронулись. На углу улицы Априлова мы затормозили и спросили постового: «Ты не видал зелёный „москвич“ и за ним наш мотоцикл?» Он указал на улицу Обориште. — «Как не видать! „москвич“ сшиб на углу тележку с каштанами». — «А мотоцикл?» — спросили мы. Ведь каштаны, даже если они и рассыпались, можно собрать, а если человек грохнется об асфальт на девяностокилометровой скорости, так от него мало что соберёшь! «Москвич» задержался на повороте, и наш товарищ, поди, уже его нагнал». Мы дали газ, проехали по улице и — глядь, на первом же перекрёстке зелёный «москвич». Пустой, стоит на месте. Ладно, но как узнать, тот самый или не тот самый? Таких зелёных «москвичей» у нас ведь развелось до черта! Мы дальше, но едем уже медленнее — рассуждаем по поводу создавшейся ситуации, и вдруг — перед железной оградой наш мотоцикл! Калитка — настежь, парадная дверь — тоже настежь. «Тут беглец и спрятался, и наш товарищ, стало быть, преследует его», — догадались мы, остановились у ворот и — бегом по лестнице. По лестнице — на чердак! Где же ещё спрятаться нарушителю, если не на чердаке? Не будет же он звонить в квартиры! А если и будет, так кто его впустит?

Е. Александрова

Поднялись мы по каменным ступеням и только добрались до деревянных, как кто-то заорал на чердаке, да так — будто его ножом прямо в сердце пырнули. В жизни не слышал такого крика! Как мы взлетели сюда, когда я выхватил фонарь и расстегнул кобуру, не могу доложить, не помню. Помню лишь, когда я зажёг фонарик, — этот тип как раз поднимался на ноги, а у его ног лежал труп младшего сержанта. Свет ударил ему в лицо, и он заслонил правой рукой глаза. Ладонь была в крови, и кровь стекала вниз, к рукаву. Это и сейчас можно установить — рукав-то окровавлен. Мы набросились на него и тотчас же повалили на пол — он не сопротивлялся, а только как-то бормотал, и нельзя было понять, плачет он, или воет, или что-то пытается сказать. Мы вывернули ему руки за спину, и я стянул их своим ремнём и начал его обыскивать, как в таких случаях полагается, а мой напарник в это время осматривал труп младшего сержанта. Тот, бедняга, уже испустил дух, из горла ручьём текла кровь. Я взял его за руку — никакого пульса не нащупал. Спрашиваю типа: «Это твоих рук дело?» Он лишь головой покачал. Так бы и оглушил его рукояткой револьвера, но сдержался. «А кровь у тебя на руке?» — говорю Он взглянул на руку, будто это не его рука. Вообще пытался разыграть нас. «Где оружие?» — спросил я. «А кто его знает! — ответил он. — По-моему, он убежал с оружием». — «Кто ещё?» А он: «Я почём знаю!» — «Слушай, — сказал я товарищу, — ты его постереги тут две-три минутки, пока я сбегаю позвоню».



Вот и вся история. А спускаясь по лестнице, встретил я этого, в очках. Он утверждал, что видел труп, и я был страшно изумлён, во-первых потому, что на чердаке его не было, и, во-вторых, потому, что он что-то плёл о каком-то отравлении, а в данном случае не может быть и речи об отравлении, а об убийстве с помощью огнестрельного оружия. Под подбородком у младшего сержанта была дырища, и из неё так и хлестала кровь. Я хотя и не специалист по таким делам, но сразу предположил то, что установили и вы, что пуля, пробив горло, прошла сквозь нижнюю часть черепа по направлению к затылку. А этот человек все говорил о каком-то отравлении и вдобавок вёл себя как-то странно. Поэтому я и решил задержать его, а уж ответственные товарищи из милиции, коли решат, что он невиновен, пусть хоть сейчас отпустят.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Вы спрашиваете, сколько времени продолжалась эта история — с момента, когда мимо нас пронёсся «москвич» этого типа, до моей встречи с гражданином, который утверждал, что видел труп младшего сержанта. Теперь-то я понял, что гражданин видел другой труп — инженера, что проживал ниже, — но в тот момент мне не было известно, что в доме находится ещё один труп. Но как бы то ни было, мы, которые были в «газике», должно быть, вошли в этот дом секунд через тридцать после семнадцати часов шестнадцати минут. Почему я так думаю? Потому, что, когда я поднял левую руку младшего сержанта, чтобы удостовериться, есть ли пульс, я увидел, что стекло на его часах разбито и стрелки стоят ровно на семнадцати часах пятнадцати минутах. Стало быть, между убийством, гонкой по улицам и нашим появлением на чердаке прошло минуты две с хвостиком. Вы и сами установили, что часы младшего сержанта остановились на семнадцати часах пятнадцати минутах. А с гражданином, который утверждал, что видел труп, мы встретились на лестнице минут за пять до вашего приезда, стало быть, около семнадцати часов двадцати пяти минут. Мы с ними беседовали больше пяти минут. Так что младший сержант вошёл в дом примерно в семнадцать часов четырнадцать минут и тридцать секунд. За тридцать секунд он поднялся по лестнице и был убит сразу же после того, как проник в чердачное помещение».



СЛУЧАЙ В МОМЧИЛОВО

ПОКАЗАНИЯ ВЛАДИМИРА ВЛАДОВА



«Меня зовут Владимир Владов, возраст — двадцать шесть лет, профессия — автомонтер, холостой. Родился я в Пловдиве, там и проживаю, но часто бываю в Софии в связи с матчами, а также из-за разных деталей, которые в Софии легче найти. Три года играю левым крайним в „Тримонциуме“. Если вы посещаете матчи, наверняка знаете, что я левый крайний. В последнее время тренер пробовал меня на инсайда, но это уж дудки! Он говорит, будто я потерял темп и поэтому лезу внутрь и свёртываю игру. А все дело в том, что у нас нет настоящего левого инсайда, который бы принимал мячи, обработанные мною на левом крае. А когда нет толкового инсайда, левому крайнему волей-неволей приходится играть ближе к центру, отчего игра, само собой, свёртывается, чем предельно облегчается оборона противника. Но попробуй сказать это нашему тренеру! Он стоит на своём — будешь играть инсайдом. Раз так — ладно! Есть один софийский клуб, из ведущих, где меня ждут не дождутся. Это ещё секрет, поэтому я не назову вам имён. С председателем клуба мы дружки, а с его сестрёнкой и того больше. Работает она в торговле, но где — не скажу, потому что отношения наши тайные. Мы решили раскрыть тайну не ранее Нового года — до тех пор и я улажу перевод в софийский клуб, и она приготовит то да сё к свадьбе, да и вообще.

1

Отсюда-то и началась эта большая неприятность, с которой я, честное слово, не имею, в сущности, ничего общего. Приехал я вчера и остановился, как обычно, у брата «сестрёнки». Живут они на улице Стамболийского, в доме номер 97А, на первом этаже. Я приехал якобы за электромотором — и это не враки: электромотор всегда может мне понадобиться. Ну а по сути дела, мне хотелось увидеться с «сестрёнкой» Вчера вечером мы сходили в кино, а на этот вечер уговорились поехать на «Копыто», с братом, разумеется, он человек строгий и держит свою сестру на короткой узде.

Если взобраться на плешивое темя Карабаира, поросшее лишь папоротником да ежевикой, и стать лицом к югу, взору откроются цепи крутых лесистых холмов; чем дальше, они становятся все ниже и ниже и наконец совершенно сливаются с необъятными просторами залитой солнцем равнины. Вглядевшись пристальнее, нетрудно увидеть лесную просеку, опоясывающую с запада на восток косматое тело самого высокого кряжа. Это граница. По ту сторону просеки уже другое государство, хоть и там громоздятся такие же горы, хоть и там небо такое же синее, и кажется, что манящая своими просторами солнечная равнина совсем рядом — рукой подать.

Но человек предполагает одно, а получается совсем другое! Возвращаюсь я после обеда и гляжу — на столе телеграмма. Телеграммы я за свою жизнь получал редко, два-три раза, и потому встревожился. Что бы могло случиться? А случилось вот что: сообщают мне, чтобы к вечеру я вернулся в Пловдив, на матч с «Берое» из Сгара-Загоры. Матч этот — на кубок Советской Армии — был однажды отложен, и вот его назначили на сегодня самым неожиданным образом. И велят мне вернуться в Пловдив с первым же самолётом. «Ещё чего захотели! — подумал я и повалился на кровать. — Разве я не потерял темп, разве не признали, что я больше не гожусь как левый крайний? Ну-ка сыграйте, миленькие, без меня, поставьте-ка на моё место хотя бы того же Маке, а на меня плюньте!» Подумал я так и тут же заснул, как был в башмаках, по той причине, что за обедом вылакал литр «Фракии», а когда я пью за обедом вино, мне всегда до смерти хочется спать.

В небе парят орлы — медленно кружат, все выше и выше взмывая в нежную, прозрачную голубизну. Под сумрачными пихтами, в ажурной тени сосен и елей осторожно пробираются пугливые серны; в ветвях бесшумно, словно обутые в бархатные туфельки, прыгают шустрые красотки белки. Бродят лоси с тревожными глазами, а порой, правда довольно редко, покажется бурый медведь, всегда озабоченный, торопливый, словно чем-то испуганный. В этом зеленом царстве покоя уйма волков; в летние месяцы они слоняются в одиночку или парами, а когда вершины гор нахлобучат белые шапки и на деревья упадет плотное снежное кружево, они рыщут целыми стаями.

Проснулся я к пяти часам и должен вам сказать — со смутным предчувствием, что со мной случится что-нибудь скверное. Первым делом вспомнил про телеграмму. Чтоб её черти взяли! И ведь решил же твёрдо расстаться с моим клубом, и все шло как по маслу, а поди ж ты — начала меня грызть совесть. Матч с «Берое» полуфинальный, ребята рассчитывают на меня, на мой удар, в особенности головой… Если сегодня проиграем — скажут: Владко виноват. Владко бросил свою команду, как последний мерзавец. А кто его создал, кто прославил его? «Три-монциум»! Неблагодарная сволочь, пырнул ножом из-за угла в самый решительный момент и смылся… Вот какие мысли мелькали у меня в голове, а она и без того была тяжёлая — за обедом ведь я немного того…

К северу от Карабаира темнеют сосновые леса, громоздятся круглолобые горы. Меж ними ярко зеленеют на солнце поля и небольшие, кажущиеся отсюда с ладонь, волнистые долины, сплошь заросшие кустарником.

Думал я, думал, и душа моя металась как рыба на песке. Никогда ещё я не испытывал таких треволнений! И под конец не выдержал. Взглянул на часы — скоро пять. Пловдивский самолёт вылетает через полчаса.

Селений не видно. Одно Момчилово притаилось у подножия Карабаира, словно нарочно спрятанное и забытое в этом диком, безлюдном горном краю.



Момчилово (когда-то оно называлось Рамадан-бей) образуют три слободы, растянувшиеся у холмистых подступов к мрачному Карабаиру в виде подковы. В селе около трехсот домов. Дома, в большинстве своем деревянные, двухэтажные, крытые плитняком, глядят на улицу узкими зарешеченными оконцами; окна, выходящие во дворы и садики, пошире тех, что с улицы; на подоконниках в черепках от разбитых кувшинов пестреют настурции, астры, герань. Есть тут и несколько кирпичных домов — в Марковой слободе, а дом покойного Али Илязова, где сейчас размещен военно-геологический пункт, сложен из белого камня; квадратный, крытый черепицей, он похож на крепостную башню и в ясную погоду виден даже с голой вершины Карабаира. Новая школа вся из бетона и стекла, кооперативная сыроварня, украшенная с фасада бугристой цементной облицовкой, обширные, казарменные по виду овчарни и коровник сельскохозяйственного кооператива — эти здания напоминают о новом времени и сразу бросаются в глаза; они словно бы озаряют своим светом унылый, серый пейзаж старинного села.

Решаю — никому никаких объяснений! Не остаётся времени. Выбегаю на двор, отпираю «москвич» приятеля универсальным ключом, который сам же я и выточил и всегда ношу в общей связке, и — старт! В ТАБСО. А в ТАБСО пожимают плечами: «Билеты, — говорят с улыбкой, — кончились ещё в обед!» «Ах, чтоб вас разорвало!» — сказал я, хотя, вообще говоря, с женщинами я всегда очень корректен. Вышел на улицу, а на сердце — тоска. Просто ноет! А с чего бы — я ведь твёрдо решил уйти из этого проклятого «Тримонциума», черти бы его взяли!.. А сам будто ступаю на горячим угольям, да что там уголь: будто меня на вертеле жарят. «Ну и размазня же я, — думаю, — стыд и срам!» И был я готов тут же отказаться и от Софии и от «сестрёнки» — лишь вовремя добраться до Пловдива, до нашего футбольного поля… И в ту же минуту решил хоть в омут головой. А голова у меня ещё с обеда тяжелее камня. «К чертям, — сказал я себе, — честь прежде всего!»

Сказал — и сразу в «москвич», но, перед тем как тронуться, сообразил: на Орловом мосту иногда устраивают проверку, а у меня ни водительских прав с собой, ни доверенности от моего приятеля на вождение его машины. Поэтому я свернул налево, чтобы по улицам Обориште и Марина Дринова напрямик попасть на бульвар Заимова. Оттуда, выехав на улицу Пауна Грозданова, было легко попасть на пловдивское шоссе. Я даже повеселел, мне стало приятно, что я придумал такую комбинацию Но все вышло не так. Вместо того, чтобы убежать от волка, я попал прямо ему в пасть… Я, значит, газую все больше и больше, и вдруг — прямо передо мной эти трое из ГАИ, берут меня на мушку! Не успел я ругнуться — про себя, разумеется, потому что на практике я никогда не выражаюсь — как в зеркале заднего вида появился, черт бы его побрал, один из них на мотоцикле… Будто сама смерть гналась за мной, и такой ужас схватил меня за горло, какого я в жизни своей не испытывал… Чепуха, конечно, потому что, остановись я, отделался бы штрафом, вот и все!

Если смотреть на Момчилово издали и сверху, оно похоже на гнездо, свитое в буйной листве ветвей. Со всех сторон к нему подступают зеленые холмы и горы, глубокие ложбины и отлогие спуски, там и сям перемежающиеся дикими скалами и пастбищами. Белая лента шоссе, идущего на Смолян, кажется случайно раскрутившейся в этой глуши серебряной спиралью.

Ладно! Самое ужасное-то было не у меня за спиной, а впереди, но откуда я мог это знать! На углу Марина Дринова налетел я на какую-то тележку и мог бы превратить её в лепёшку, но каким-то чудом лишь задел правым крылом, и она перевернулась. Это происшествие, вместо того чтоб окончательно смутить меня, подействовало на мои нервы отрезвляюще, как холодный душ. Весь я же не совершил никакого преступления — к чему же мне удирать, будто я страшный преступник, почему не поднять белый флаг?

Три слободы Момчилова отделяет друг от друга пустошь — уродливый гроб, изрытый потоками и поросший колючим кустарником, — излюбленное укрытие лисиц, откуда они, дождавшись темноты, прокрадываются в огороженные низкими каменными заборами или тонким поясом колючего плетня ближние дворы.

Я затормозил, проехал ещё немного по инерции и выскочил. И в ту же минуту заметил в нескольких шагах от себя дом, очень симпатичный дом, который я отлично знаю как свои пять пальцев. Вы спросите, откуда? Отвечаю: на нижнем этаже находится одна из олимпийских секций, а в секции работает мой закадычный дружок, женатый на пловдивчанке. С его женой мы в своё время играли в прятки — она жила в соседнем доме. Её отец держал бондарную мастерскую, и мы прятались в пустых бочках. Впрочем, как видите, это дело прошлое. Потом она поступила в Софийский университет, встретилась здесь со своим теперешним мужем, и мы стали с ним друзьями — водой не разольёшь. Каждый раз, выезжая в Софию, я сую в карман пальто бутылку «Плиски» и первым делом являюсь сюда. Болтаем о том о сём, иногда, когда нас четверо, играем в бридж. Чтобы не привлекать внимания и не тревожить инженера с верхнего этажа, выходим через чёрный ход — разумеется, когда засидимся допоздна. Оттуда, мимо мусорных вёдер, можно войти во второй подъезд соседнего здания. Ну, а войдя в этот подъезд, легче лёгкого выбраться на бульвар Владимира Заимова через первый подъезд, нужно только обойти лестницу со стороны двора.

Поздней ночью через пустошь по одной из тропинок, извивающихся среди зарослей терна, идет высокий худой человек. Места эти, видно, хорошо ему знакомы — его не смущают частые развилки, он держится южного направления и шагает в темноте твердо и уверенно.

Как на грех, все это с молниеносной быстротой промелькнуло у меня в голове, и я вбежал в дом через парадный ход со стороны улицы Обориште. Расчёт самый простой войду через парадный ход, поздороваюсь с приятелем, подмигну ему и выбегу через чёрный! А тот, на мотоцикле, пусть себе ищет ветра в поле!.. Я вот сказал, что все эти мысли мелькнули у меня в голове, но это, во всяком случае, не совсем точно. В тот миг я не думал ни о чем или почти ни о чем, а подчинялся какой-то, черт её знает какой, силе, — ну, как во время матча: я ведь тогда не думаю, почему должен находиться там-то и там-то, когда кто-нибудь из наших ведёт, но оказываюсь именно там, куда через секунду-другую наш подаст мяч. А уж после игры говорю приятелям: «Я остановился на таком-то и таком-то месте, потому что, видя, что левый инсайд берет мяч, подумал…» — и так далее. На самом же деле ничего такого я не думал, хотя, может быть, мне это лишь кажется, что не думал…

Над Карабаиром скучились черные тучи, свищет ветер, небо рассекает желтая молния. Доносятся далекие раскаты грома. Человек не спешит, он даже останавливается и, сложив ладони лодочкой, чтоб защитить пламя спички от ветра, закуривает. В темноте мерцает красный огонек его сигареты. Местные жители знают: если ветер бьет в лоб Карабаиру, дождя не будет.

У первого же плетня тропинка раздваивается: правая выводит на дорогу, идущую к Марковой слободе, левая, попетляв среди притихших домишек, сбегает к обрыву, под которым стоит массивный белокаменный Илязов дом. У самого низкого места человек слегка наклоняется и прыгает с обрыва. Пройдя мимо запертых дубовых ворот белеющего в темноте дома, он задерживается на мгновение под окнами, защищенными толстыми железными прутьями, делает несколько затяжек и, бросив окурок на землю и придавив его каблуком, широким шагом направляется к открытой калитке. Перед домом высится могучий вяз, его огромная развесистая крона может сойти за целую рощу.

И вот дал я ходу по лестнице, да так, будто уносил от дьявола свою душу, и через две-три секунды был уже на втором этаже. Нажимаю дверную ручку — дверь заперта! Я аж вспотел… И лишь в эту минуту вспомнил, что в понедельник секция не работает, что она работает лишь два раза в неделю — во вторник и пятницу… Лестница, стены, дверь — все завертелось у меня перед глазами, меня как вихрем каким подхватило, я обезумел. Черт бы их побрал! Куда же теперь? Оставался лишь один путь к отступлению, единственный, и вёл он на чердак. Я никогда не поднимался туда, но мне было известно, что существует такое помещение — чердачное. Как-то раз зашла о нем речь, и притом совершенно случайно. Секция приобрела новый диван для приёмной, очень шикарный, и я спросил моего приятеля, что они сделали со старым канапе кожаным и страшно привлекательным на вид, от которого я бы ни за что не отказался, если бы мне его предложили по сходной цене. Я, конечно, имел в виду мой переезд в Софию! Последнее время я два раза побывал с нашей командой за границей, месяц тому назад — даже в Шотландии. Проездом дважды останавливался в Лондоне, и каждый раз я покупал какую-нибудь мелочишку на память по той простой причине, что намерение моё бросить в Софии якорь на веки вечные нигде не оставляло меня в покое. Но мой приятель сказал, что старое кожаное канапе снесли на чердак и что, хоть оно и подержанное, продавать его они не имеют права, поскольку они общественная организация, а я частное лицо. Таким-то образом я и запомнил этот чердак и сохранил о нем дурную память, так как и теперь никто не может меня убедить, что это порядок — оставлять кожаное канапе в совершенно неподходящих чердачных условиях. Да вот, извольте полюбуйтесь — канапе видно отсюда, под слуховое окошко засунуто. Оно мне свидетель, что я говорю истинную правду и не имею никакого намерения хитрить и вывёртываться. Да и не из-за чего.

Едва человек поравнялся с деревом, из мрака, словно из-под земли, выросла коренастая фигура в военной форме. Это милицейский старшина Стоян: сегодня он несет охрану военно-геологического пункта.

Взлетел я, стало быть, по лестнице, одолел её за несколько секунд молниеносным спринтом. Те, что бегают на сто метров с барьерами, они, извините за грубое выражение, сопляки передо мной. В спринте я в ту минуту, поди европейский рекорд перекрыл. Вы спрашиваете, где я стоял, в каком месте. Отвечаю. На чердаке было темно, как в животе у арапа. Слуховое окошко, как это видно сейчас, при электрическом освещении, заставлено жестью. Свету проникнуть неоткуда, разве что со двора! Но и этот свет, попадающий через дверь, не выполнял своего предназначения, будучи на три четверти ликвидирован ранними сумерками и дождливой погодой.

Старшина вскидывает карабин; слышится его строгий гортанный голос:

Так вот, насчёт места, где я остановился. Будьте добры! Отсчитайте четыре шага вперёд по прямой линии, потом четыре-пять шагов направо. Там видна отвесная балка, толстенная четырехугольная балка от пола до крыши. Не знаю, может быть, на такой скорости, какую я развил сослепу, я бы схоронился где-нибудь подальше, не наскочи я на эту проклятую балку, которая, иными словами, самым неожиданным манером перегородила мне дорогу. Хоть я как футболист и привык к подобным столкновениям, все же я приостановил дальнейшее продвижение, остановился позади балки, даже прислонился к ней плечом и занял выжидательную позицию.

Стой!

Право, не знаю, секунды прошли или минуты. Я словно на самое дно Марицы нырнул, а вокруг меня и надо мной — только чёрная и неподвижная вода. Вдруг мне показалось, что справа, где-то по другую сторону входа, что-то зашуршало, будто кто-то, осторожно ступая, шёл, черт побери, на меня. Я не из трусливых, а как раз наоборот, но должен признаться, что в эту минуту я струхнул, а почему — и сам не знаю. Кто-то двигался, кто-то выслеживал меня в темноте, кто-то меня заметил и наверняка задумал что-то недоброе, и я чувствовал себя за этой проклятой балкой, как в ловушке.

Вяз шевелит ветвями, скрипит, издавая множество резких и приглушенных звуков. Словно это роща стонет и вздыхает. Где-то за Карабаиром снова вспыхивает молния, и освещенная ею трепещущая листва на миг кажется золотой.

В эту минуту по деревянной лестнице загрохали скорострелкой шаги, и я тотчас же догадался, что это тот, из ГАИ. И другое пришло мне в голову — что игра для меня проиграна, будет проиграна, разве только он каким-то чудом не заметит меня, то есть, разве сам дьявол закроет ему глаза и возьмёт меня под свою защиту.

И я положился, как говорится в случаях, когда ты находишься «вне игры» на штрафной площадке противника, — положился на судьбу, на милость судейского свистка.

Старшина опускает карабин и укоризненно качает головой. Пришедший, улыбаясь, приглаживает рукой растрепанные ветром волосы.

Но все это, вместе взятое, каким бы страшным ни выглядело, походило на весёлую шутку по сравнению с тем, что последовало дальше. Я увидел милиционера — он остановился в дверях, прислушался, расстегнул кобуру, и не успел я перевести дух, как направился к тому месту, откуда за несколько мгновений до этого до меня донёсся подозрительный шорох.

— Спокойного дежурства, бай[1] Стоян! — говорит он постовому и все тем же широким, ровным шагом продолжает свой путь и вскоре исчезает в ночном мраке.

Милиционер растаял в темноте, исчез с моих глаз, я лишь слышал его шаги, он ступал тяжело, потому что был в сапогах. И вдруг… как вам сказать… то, что называют «гром среди ясного неба», ни хрена, извините за выражение, не стоит… Впрочем, вот что произошло… Хотя откуда мне знать, что там произошло! Милиционер вскрикнул — отрывисто и не очень громко, — затем я услышал, как что-то грохнулось на пол — будто человек повалился. Тут меня подхватила какая-то сила, прогнав страх и оцепенение, и понесла к тому месту, и я споткнулся в темноте и в свою очередь повалился на чей-то труп и так перепугался, что заорал не своим голосом, а когда стал подниматься на ноги, в глаза мне ударил свет электрического фонарика…

Старшина Стоян почему-то грустно опускает голову, крутит ус и, закинув карабин за плечо, вынимает из кармана куртки сигареты.

Вяз шумит, скрипит. Небо заволокло тучами, тьма слишком густа, чтобы можно было различить крадущуюся человеческую фигуру, внезапно выросшую за спиной старшины.

Вы спрашиваете, почему же я бросился на крик, к месту схватки, а не воспользовался случаем и не дал деру… Не знаю! В прошлом году сшил я себе к Первому мая чудесный костюм из очень дорогого габардина. Очень он мне нравился, и я смотрел в оба, чтобы как-нибудь его не замарать. Но в самый канун праздника прогуливаюсь я с дружками по набережной Марицы и вдруг вижу — народ толпится, на реку пальцами показывают, что-то кричат, руками машут, а кое-кто и смеётся. Я перегнулся за парапет, и мне сразу же все стало ясно. В воде, в нескольких метрах от берега — соломенная шляпка с лентами. Шляпка, словно золотой пузырь, плывёт по течению, а параллельно с ней по каменному настилу бежит девчушка лет пяти-шести. Бежит и плачет, да так жалобно, что я не выдержал. Спрыгнул на камни, оттуда в воду. А вода глубокая, как всегда весной. С третьего шага залез по пояс, но ничего, схватил шляпку с ленточками, выбрался на сушу и говорю девчушке: «Вот твоё сокровище». Она протягивает ручонки и улыбается мне сквозь слезы. Но это не интересно, важно то, что костюм мой ухнул к чёртовой матери, и на празднике пришлось маршировать в старом. А ведь никто не заставлял меня лезть в Марицу из-за какой-то соломенной шляпчонки!

С печальной усмешкой Стоян шарит в маленькой коробочке, выбирая сигарету помягче. Но тот, за его спиной, вдруг замахивается, и старшине чудится, что перед ним от огненной молнии разверзается небо; покачнувшись, он падает, словно подрубленное дерево.

Вы говорите, что это не имеет ничего общего с сегодняшним случаем. Возможно! Я вам рассказал эту историйку, потому что и тогда нашлись любопытные вроде вас, все допытывались: «С какой стати ты сунулся в эту грязную воду?» И я им отвечал: «Почём я знаю! Сунулся вот!» Вы меня спрашиваете, почему я не дал деру, а полез в чужую драку. Я и вам отвечаю: «Откуда мне знать!»

Никакого треска, никакого выстрела я не слыхал. Когда стреляли, из чего стреляли — не знаю. Ни ссоры, ни драки не было. Кто-то лишь вскрикнул — не очень громко — и повалился на пол. Вот и все…»

2



СООБРАЖЕНИЯ ИНСПЕКТОРА УГРОЗЫСКА

На рассвете буря утихла. Ветер угнал тучи на восток, и над Карабаиром засинело чистое, спокойное небо.

(Изложенные на совещании после допроса Владимира Владова)

Хотя милицейский старшина Георгий долго плескался у родника, к Илязову дому он поднимался вялый, с трудом передвигая ноги. Он проснулся среди ночи от раскатов грома и больше не мог уснуть: думал о разных разностях, и сон пропал. С тех пор как его вместе с земляком Стояном прислали сюда охранять военно-геологический пункт, он ни разу не был дома, и потому в последнее время, стоило ему ночью проснуться, он до самой зари ворочался на деревянном топчане и таращил глаза на потолок. То ему чудилось кукурузное поле у Марина луга — стебли уже вымахали на нем до плеча, — то казалось, будто стоит он на крыльце своего дома, а на соседнем дворе, за плетнем, шлепают в пыли босые ноги — пробегает соседова дочка. Его приятелю Стояну давно перевалило за сорок, он вдовец, его дочка учится в техникуме. А ему нет еще и тридцати, и чуть только вспомнит он про кукурузное поле под палящим солнцем и те босые ноги, что так легко ступают по земле, форменная куртка, словно обруч, сдавливает грудь и сердце бьется и замирает, как пойманная птица.

Первое. Утверждение задержанного, что во время происшествия на чердаке присутствовало ещё одно лицо, чистейшая выдумка. Кроме следов, оставленных задержанным и двумя милиционерами, никаких других следов на чердаке не обнаружено. Дверь, связывающая чердачное помещение с чёрным ходом, найдена запертой, а ключ вставлен с внутренней стороны замка и посейчас находится там. Так что, даже если принять как возможное присутствие третьего, укрывающегося лица (вопреки отсутствию каких бы то ни было следов!), бегство его с чердака оказывается абсолютно невозможным, поскольку с момента происшествия до проведения осмотра в чердачном помещении неотлучно находился старший сержант Иван Стойчев, а с его напарником, старшим сержантом Ставри Александровым, присутствующие встретились на лестнице. Заключение: версию о «третьем лице» полностью отбросить, как абсурдную и во всех отношениях несостоятельную.

Сонный и хмурый, Георгий взобрался на гору, привычным жестом сдвинул на затылок фуражку и посмотрел вокруг. Синий ночной сумрак рассеивался, занимался день. В ближних дворах крякали утки, горланили петухи.

Второе. Утверждение задержанного, что он не имеет ничего общего с убийством младшего сержанта Кирилла Наумова, несостоятельно и, во всяком случае, пока лишено доказательств. Напротив — факты целиком и полностью доказывают обратное: он был один в чердачном помещении, когда туда вошёл младший сержант; в момент происшествия его застали склонившимся над трупом; правая рука была вся в крови убитого. Обстоятельства в связи с происшествием также полностью свидетельствуют против него; он, нарушитель, является преследуемым, а младший сержант — его преследователем Третье. Отсутствует лишь одно доказательство для того, чтобы он уже в данный момент был с абсолютной уверенностью уличён в убийстве младшего сержанта Кирилла Наумова. Отсутствует оружие, пистолет, с помощью которого было совершено убийство. Пистолет, по всей вероятности, был снабжён глушителем, так как оба сержанта, как они сами утверждают, не слыхали никакого выстрела. Но этот пистолет исчез — он не обнаружен ни у задержанного, ни в помещении. В помещении, не считая канапе, нет другого предмета, который бы затруднил поиски и обнаружение оружия. Канапе было осмотрено и ощупано изнутри без всякого результата. Единственное окно, слуховое, заколочено. Доски пола целы и нетронуты, стены — гладкие. И речи не может быть о существовании какого-нибудь тайника. Однако пистолет отсутствует, и это единственный пункт, остающийся для следствия невыясненным. Пока ещё это настоящая загадка.

Свернув вправо, к белому зданию геологического пункта, он вошел в открытую калитку и свистнул, как делал это каждое утро. Сейчас его услышит и выйдет навстречу Стоян, немного усталый от ночного бдения, с чуть приметной улыбкой, добродушный и терпеливый. Они выкурят по сигарете, постоят молча, и бай Стоян пойдет отсыпаться, а для него начнется однообразный, без особых тревог день службы.

Четвёртое. Наличие упомянутой загадки, разумеется, не снимает вины, а тем более подозрения с задержанного.

Георгий свистнул еще раз — ни звука в ответ. Он огляделся. В этот ранний час после ночной бури все вокруг, казалось, притихло, замерло в каком-то необычном спокойствии. Даже листва исполинского вяза перестала шептаться, как будто погрузилась в непривычный для нее тяжелый сон.

Пятое. Убийство младшего сержанта Кирилла Наумова не имеет ничего общего с убийством инженера, проживавшего на третьем этаже. Это два различных по характеру происшествия, которые случайно совпадают по месту, а может быть, и по времени. Таким образом, следствие по делу об убийстве младшего сержанта должно проводиться самостоятельно и не в связи с убийством упомянутого инженера.

Первое, что он заметил, была фуражка, валявшаяся в траве.

СООБРАЖЕНИЯ ПОЛКОВНИКА МАНОВА

В том, что она валялась в траве, не было ничего особенного, но почему-то при виде ее старшина почувствовал вдруг странную усталость, словно поднялся он не на пригорок, где находился военно-геологический пункт, а на крутую грудь Карабаира. Он остановился, хотел было глянуть на восток, чтоб прикинуть, скоро ли взойдет солнце, но не мог оторвать глаз от фуражки и, пересилив себя, шагнул вперед. В двух метрах от него, растянувшись на земле, как обычно спят пастухи, лежал Стоян. Он имел привычку спать именно так — разметав руки, обратив лицо к небу.

(высказанные на совещании после допроса Владимира Владова)

Улики против Владимира Владова серьёзны — дают основание для возбуждения уголовного расследования.

Застать его на посту спящим — это было невероятным! Георгий сделал еще шаг и вдруг отпрянул назад и замер, на лбу у него выступил холодный пот: голова приятеля была обмотана мохнатым кремовым полотенцем. Не видно ни подбородка, ни волос, ни краешка уха. Вся голова туго замотана полотенцем. И поза Стояна необычна и зловеща: из-под спины выглядывает карабин, левое плечо прижимает к земле ствол, а приклад лежит почти параллельно локтю. Ни малейшего движения, ничего, что обнаруживало бы признаки жизни в этом теле.

ПЕРЕД ТЕЛЕВИЗИОННЫМ ЭКРАНОМ

С бешено колотящимся сердцем, затаив дыхание, Георгий присел на корточки у головы Стояна и принялся торопливо развязывать тугой узел, стягивающий концы полотенца у самого темени. По пальцам Георгия заструилась липкая, еще теплая кровь.

Осмотр чердачного помещения и третьего этажа, съёмка и расшифровка следов, сопровождаемые спешными поездками в лаборатории и технические службы и обратно, допрос Владимира Владова и затем краткое совещание — все это закончилось лишь к десяти часам вечера.

От полотенца исходил тяжелый, удушливый запах. Он отшвырнул его в сторону и полными ужаса глазами уставился на багровое лицо, посиневшие, опущенные веки. Невольная дрожь пробежала по его телу: это голова покойника, к тому же словно налитая свинцом, так тяжела она.

В десять часов пятнадцать минут Аввакум занял своё место перед телеэкраном, установленном в кабинете полковника Манова.

Минутой позже в кабинет покойного инженера был вызван для допроса свидетель номер один — доктор математических наук Савва Крыстанов. Аввакум смотрел на его лицо, спроектированное на экране, слушал его голос и лениво посасывал трубку.

Расстегнув куртку, он приложил ухо к сетчатой майке. Сердце едва бьется, тихо, почти неуловимо, но бьется. В раненом еще теплится жизнь.

На улице лил дождь, капли тихо постукивали в окна. Свидетель номер один как-то смущённо сидел возле самых дверей, словно не решался продвинуться в глубь комнаты. «Элегантен по старинке», — размышлял Аввакум. Он был в грустном настроении, и, пожалуй, яснее, чем когда либо, в уголках его губ проступала усталая усмешка «Смотрит перед собой, избегает перевести глаза вниз, на то место пола, где, распластавшись, лежал труп инженера»… Так, машина работает. Механизмы действуют. Усталая усмешка превращается в скептическую: это навык, навык! Что, что сказал полковник? Вот и пропустил одну реплику. Скверный симптом — как он подметил, такое в последнее время с ним случается часто. Ржавчина в механизмах? Сломался какой-нибудь зубчик или ослабла пружинка? Пружина не ослабла, пружина устала.

3

Он кладёт трубку, роется в коробке сигарет, которая лежит перед ним на столике, закуривает и глубоко затягивается. Это дело другое, это действует.

— Прошу, — говорит полковник и любезно протягивает доктору математических наук свой серебряный портсигар.

Наш голошеий петух своим яростным кукареканием и сегодня чуть свет прервал мой чудесный сон, который, можно сказать, представляет немалый научный интерес. Снилось мне, будто нахожусь я в сливовом саду моего хозяина, бай Спиридона, протягиваю руку, чтобы сорвать сочную янтарную сливу, и вдруг откуда ни возьмись передо мной коза. Прелестная белая козочка швейцарской породы. Держит в зубах зеленую веточку и, покачивая головой, насмешливо и нагло разглядывает меня. Даже не будь я ветеринарным врачом, меня бы, вероятно, обидел такой насмешливый, дерзкий взгляд. Разве приятно видеть, когда кто-то смеется тебе в глаза? Сам не свой от злости, я решительно направляюсь к ней, и притом с довольно суровым выражением лица. Но тут происходит чудо. Передо пой уже вовсе не козочка, а знакомая девушка, к которой в прежние времена я проявлял несколько повышенный интерес. Она в белом платье, капризный носик чуть-чуть вздернут. Прежде, когда я принимался рассказывать ей, например, о строении вселенной или о взаимном притяжении небесных тел, она все смеялась, хотя ничего смешною в этом нет. У нее была дурная привычка: она постоянно держала в зубах травинку и встряхивала головой, как это иногда делают козы.

Доктор кивает головой и благодарит. Берет спичку из пальцев полковника, но первым делом подносит к его сигарете, а уж затем к своей. «Непринуждённый, давно заученный жест, — думает Аввакум. — Делает это по привычке, а не натаскивает себя нарочно. Внимание! Даже не глядит на полковника. Его глаза, избегающие смотреть на то место на линолеуме, как бы обращены внутрь — они прислушиваются, вот именно прислушиваются к чему-то глубоко своему, живущему только в его мире».

Кто знает, как кончился бы наш разговор на этот раз — наверное, очень плохо, потому что я был в дурном настроении, — если б меня не разбудил своим ужасным кукареканием голошеий петух тетки Спиридоницы. Эта проклятая ранняя птаха как будто нанялась будить меня ни свет ни заря, да еще таким недостойным образом. Вскочит на забор перед моим окном, захлопает бешено крыльями и как загорланит, вытянув красную морщинистую шею. Это не кукарекание, а какое-то извержение вулкана, не лирическое приветствие заре, а яростный вызов на смертный поединок всем самым голосистым момчиловским петухам.

Молчание. Полковник выбирает исходную точку. Ему требуется много усилий, чтобы сосредоточиться, избавиться от пережитого за день, «выйти» из пережитого, как потерпевший крушение выходит из моря. Он все ещё ощущает на губах металлический вкус горьковатой воды и морщится. Это молчание сопутствует нахождению, выбору исходной точки! Он морщится, но делает вид, что это от сигареты, оттого, что он глотнул дыма больше, чем надо, или же, что дым ест ему глаза… Но вот кабинет инженера и все предметы в нем приобретают все большую рельефность и чёткость, как бы под сильной лупой. Молчание окутывает все предметы особенным светом, делает их более солидными и независимыми, наполняет содержанием и какой-то причудливой жизнью. Взять хотя бы эту железную койку с роскошной пуховой подушкой, которая лезет в глаза своей ослепительной белизной, и с безлично-серым, нищенским одеялом — одиноким свидетелем ещё незаглохших страстей — жалкая уловка запоздалого и неискреннего аскетизма…

И вот, пока я силился снова уснуть, чтоб досмотреть, что сталось с козчкой, и ругал про себя последними словами голошеего вампира тетки Спиридоницы, от страшных ударов задребезжали оконные стекла и утреннюю тишину потряс чей-то львиный рык:

Капитан Петров — атлет, как бы рождённый для военной формы, — любуется своими пальцами, великолепно подрезанными ногтями, хотя это пальцы рук, созданных для того, чтобы орудовать киркой или кузнечным молотом.

«Великая магия молчания», — усмехается Аввакум. Это спокойствие жизни, благословляющее предметы и дающее им возможность раскрыть себя и заговорить с людьми на своём языке.

— Доктор, эй, доктор, слышишь?

— С каких пор вы знакомы с инженером и каковы были ваши отношения? — спрашивает полковник Манов.

Я вскочил как ужаленный и в испуге замахал руками. Вставай! — раздалось снова властное львиное рычание.

Он быстро старел, лысел, подпухшие веки были почти неподвижны, окаймляя глаза пятнами охры. Он начал следствие общепринятым вопросом. Даже Аввакуму было трудно разгадать, что это — продуманный «приём» или просто результат усталости, простой физической усталости после рабочего дня и ничего больше.

4

ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЯ НОМЕР ОДИН

Впервые за два года моей ветеринарной практики мне пришлось спасать не животное, а настоящий человеческий экземпляр. Хорошо, что среди моих вещей (тут был томик избранных стихотворений Пушкина на русском языке и сачок для ловли бабочек) хранил я на всякий случай обыкновенный шприц и несколько ампул камфары.

С инженером Теодосием Дянковым мы ровесники — оба родились в 1914 году. Окончили бывшую Первую софийскую мужскую гимназию, учились в одном классе, сидели за одной партой. У его отца была мельница в Нова-Загоре, он торговал зерном, но жил с семьёй в Софии. В 1939 году он разорился, За один вечер проиграл в карты — в тогдашнем Интерклубе — и мельницу, и софийский дом, и акции анонимного торгового общества «Ланц», записанного в торговый реестр в Вене и занимавшегося импортом в Болгарию сельскохозяйственных машин. Спустя неделю-другую он покончил с собой, приняв сильнодействующий яд в номере одной из бургасских гостиниц. Мать Теодосия скончалась от сердечного удара, по-моему, через год после смерти супруга.

К раненому старшине мы добежали меньше чем за пять минут. (Сизый цвет его век так меня напугал, что я чуть было не выронил шприц. Даже не проверив пульса, я кинулся делать ему укол, затем помог Георгию взвалить раненого на спину.

Я не суеверен, но все же думаю, что над их родом — и по отцовской и по материнской линии — тяготело какое-то проклятие, роковым образом обрывая жизнь людей, когда они достигали полного расцвета сил. Сами судите, до настоящего времени уцелела лишь одна-единственная представительница рода — племянница Теодосия. И её родители, и ближайшие родственники давным-давно переселились в так называемый загробный мир. Одни кончали жизнь самоубийством, другие становились жертвами катастроф или эпидемий, некоторые же были убиты, как мой несчастный приятель Теодосий.

Двинулись ко мне домой. Я нес карабин, фуражку и окровавленное махровое полотенце. От него исходил сильный запах хлороформа.

Вы говорите, что случай с инженером ещё не выяснен, что ещё не установлено, имеем ли мы дело с убийством или самоубийством, что то или иное заключение пока было бы ещё чересчур поспешным. Вы. разумеется, имеете полное право считать так, сомневаться, колебаться, ибо вы его не знаете, не имели возможности узнать его ближе, я же знаю его с юношеских лет, почти вся его жизнь прошла у меня на глазах, и поэтому я говорю вам: человек его склада не может покончить свою жизнь самоубийством — ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах.

Раненого мы положили на мою кровать, и старшина Георгий тут же ушел.

Вы скептически улыбаетесь. Что ж! Для таких людей, как вы, сомнение — это система действий, я бы сказал, мост или своего рода ключ к истине. Но я-то не сомневаюсь, ибо накопил огромное количество наблюдений, не совместимых с мыслью о каком бы то ни было самоубийстве. Теодосий хранил в своей душе неутолимую жажду жизни, которую близкие ему люди не были в состоянии удовлетворить по различным причинам. Он стремился пережить то, чего не удалось пережить им, чувствовал, более того, сознавал, что имеет право на дни, преждевременно отнятых у них смертью. Единственный из всего рода, он нёс факел жизни и именно потому, что остался единственным, переступившим роковую черту возраста, берег этот факел так, как скряга бережёт своё золото.

Вымыв спиртом руки, я осмотрел рану. Признаков пролома черепа не было. Кровотечение вызвано несколькими глубокими ссадинами, идущими от темени к шее. Кирпичного цвета пятна вокруг рта и носа выступили, несомненно, оттого, что пострадавший долго вдыхал хлороформ.

Откройте нижнюю дверцу его книжного шкафа — вы увидите на полках этого отделения по меньшей мере дюжину пузырьков и пузырёчков с лекарствами. Увидите там по меньшей мере дюжину склянок с самыми различными целебными таблетками. Это целая аптека, в которой можно обнаружить любые виды аспирина, сульфамиды, антибиотики. Со всеми этими лекарствами и их действием он был знаком не хуже любого терапевта; и должен вам сказать, что по отношению к самому себе он был безошибочным диагностом. Одним словом, он был форменный маньяк, свихнувшийся на болезнях и лекарствах, и в основе этой мании лежал, разумеется, кошмарный страх смерти.

Я проверил пульс — с каждой секундой он становился ровнее и отчетливее. И синева на веках стала постепенно исчезать, а над верхней губой появились капельки пота. Я зажег спиртовку и поставил кофейник, чтобы приготовить кофе. Пока грелась вода, в комнату ввалилось несколько человек: председатель сельскохозяйственного кооператива, майор — начальник военно-геологического пункта и еще один геолог. Старшина Георгий, немного успокоенный, остался у дверей.

Допускаю ли я невольное самоотравление? Что вы! Теодосий не держал в своей аптечке лекарств, которые бы могли так быстро причинить смерть. Он запрещал вносить в своё жилище даже общеизвестные препараты против насекомых! Чем он мог отравиться — невольно, по ошибке? Аспирином, сульфамидом или валерьянкой? Наивно, по-моему, считать, что ошибка в дозировке подобного вида лекарств в состоянии причинить неизбежную и скоропостижную смерть!

Они вбежали с таким испуганным видом и так долго не могли перевести дух, словно за ними гнались волки. Поскольку в моем повествовании об этих людях речь идет и дальше, мне хочется в самом начале сказать о каждом из них хотя бы несколько слов, чтоб они запомнились и чтоб, как говорится, не упускать их из поля зрения.

Почему я говорю «скоропостижную»? Очень просто. Потому что около четырех часов он позвонил мне по телефону, передал привет от нашей общей знакомой Евгении Марковой, учительницы музыки, которая вскорости должна была стать его супругой и в этот момент находилась на пороге его кабинета, и попросил меня немедленно приехать к нему, чтобы проконсультироваться по какому-то спешному техническому вопросу. Этот разговор мы вели в продолжение двух-трех минут. Это могут засвидетельствовать учительница музыки Евгения Маркова и моя домработница — у меня есть приходящая домработница, которая два раза в неделю убирает квартиру. Стало быть, есть свидетели, которые удостоверят, что в четыре часа Теодосий был жив, здоров и в отменном настроении.

Я застал его распростёртым на полу, с посиневшим лицом, но ещё тёплого — в пять с четвертью. Сами видите: ни одно из его наличных лекарств не могло умертвить, не могло подействовать на человека смертоносно за такой короткий срок — менее чем за один час.

Председатель кооператива бай Гроздан невысокого роста, здоровяк, с красным мясистым лицом, круглыми добрыми глазами и блестящим, как начищенная медь, лысым теменем; из-за того, что он никогда не снимает своей барашковой шапки, уши у него сильно оттопырены. У бай Гроздана одна страсть — табачная рассада, одна слабость — мирить людей, которые ссорятся и ненавидят друг друга, и единственное удовольствие, которое он позволяет себе в свои шестьдесят лет, — пить натощак анисовку. Так как участие бай Гроздана в этой запутанной истории ограничено, я думаю, что и этих нескольких слов вполне достаточно, особенно если подчеркнуть самое главное, что человек он весьма душевный и приятный.

Этот человек, влюблённый в свою работу, носящий в своей крови неутолённую жажду долголетия всего своего рода и ужас перед смертью, — неужели этот человек сам покусится на свою жизнь? Неужели этот маньяк, который боится даже препаратов против насекомых, будет тайком хранить в своей аптечке молниеносно действующие яды?

Полгода назад в Момчилово приехала смешанная военно-геологическая группа. Возможно, у нее была какая-то секретная миссия на границе — кто ее знает, я к этому не проявлял никакого интереса, Да и сейчас не интересуюсь. Но, по-видимому, задача перед ней была поставлена ответственная, так как вместе со специалистами сюда прибыли и двое милицейских — Стоян и Георгий, чтобы охранять Илязов дом, где расположился штаб военно-геологической группы.

Что я подразумеваю под «молниеносно действующими ядами»?.. Ну, предполагаю, что таким ядом может быть, к примеру, цианистый калий. Вообще цианистые соединения.

Штаб состоял из четырех человек. Ее начальник — майор-картограф Стефан Инджов, порядком облысевший холостяк лет пятидесяти, худой, сутулый, с костистым ястребиным носом и тонкими, синеватыми, едва заметными губами. Всегда подтянутый, выбритый, в начищенных до зеркального блеска сапогах, строгий, словно бы вечно чем-то недовольный, майор внушал жителям села большое уважение, и стоило ему заговорить с кем-нибудь из момчиловцев, как тот, особенно если он служил когда-то в солдатах, мигом вьпягивался в струнку, будто перед своим ротным командиром.

Думаю ли я, что инженера отравили цианистым калием? Вполне вероятно. Впрочем… Почему вы меня спрашиваете о вещах, о которых вы уже наверняка знаете и в которые вы уже внесли ясность?

Смеялся майор Инджов редко, а когда улыбался, лицо его почему-то приобретало измученный вид, как у больного и крайне усталого человека. Пить он не пил, но курил много, и, если что-то не ладилось, две стеклянные пепельницы на его столе не вмещали окурков: пепел лежал и на чертежах, а в комнате, несмотря на распахнутое окно, воздух выглядел сизым от табачного дыма. Холодно-учтивый, сдержанно-любезный, язвительный, когда сердился, Инджов был очень замкнутым. Дружбы ни с кем не заводил, да и его общества как будто никто не искал.

Разумеется, результаты аутопсии не будут держать в тайне, это мне очень хорошо известно… Да, мы узнаем о них сегодня же вечером… Вы говорите, что я рассеян? Почему вы так думаете?

Ах, о наших отношениях…

Вторым по старшинству на военно-геологическом пункте был старший геолог Боян Ичеренский. У него тоже были свои особенности, но к нему мы еще вернемся. Ведь когда на Илязовом дворе произошло нападение, его не было в Момчилове. Он уехал на мотоцикле в Пловдив к своей жене. Он устремлялся туда каждую субботу пополудни и возвращался к обеду в понедельник. Майор хмурился — его злили эти опоздания, он грозился строго наказать Ичеренского, но все это напоминало грозовую тучу без дождя.

Мы были друзьями…

Под началом Бояна Ичеренского был горный инженер Кузман Христофоров. Я и сам человек сдержанный от природы, но сдержанность Кузмaнa превосходила мою примерно в тысячу раз. Этот поразительно мрачный субъект был просто неподражаем. Высокий, сухой, рано поседевший; блуждающий взгляд его серых, как остывшая зола, глаз, казалось, видел все и в то же время ничего не замечал. Вот таков был внешне горный инженер Кузман Христофоров. Он носил модные, но всегда неряшливые, мятые костюмы, дорогие ботинки, которые редко видели щетку, его рубашки — большинство из них с иностранной этикеткой на изнанке — пропитались запахом пота и табака, а воротнички всегда были грязными.

Более конкретно? Хорошо, раз это вас так интересует… Он окончил в Вене Институт дорожного строительства и специализировался по высокогорному строительству в Париже. Я уже говорил вам, что его покойный отец держал пакет акций венской фирмы «Ланц». Теодосий вернулся из Парижа в начале 1939 года за несколько месяцев до разорения его отца. В том же году и я вернулся из Парижа, где специализировался по физико-математическим наукам, конкретно — по баллистике и аэродинамике. Я получил место ассистента при университете, а он поступил на службу в Министерство благоустройства. То, что мы работали в различных секторах, не мешало нам дружи гь, уважать и любить друг друга. Была у нас и общая любовь — математика. Политикой мы не занимались, хотя, вообще говоря, были людьми прогрессивных понятий.

Я человек молчаливый, хотя многие почему-то придерживаются иного мнения. Но молчаливость Кузмана была особенной, она напоминала, если ветеринарному врачу позволительно выразиться образно, пасмурный осенний предвечерний час, была мрачной, отталкивающей, гнетущей. В его плечах, жилистых руках, крепкой шее чувствовалась сила, но движения были медлительные, вялые, а голос звучал глухо, как будто храп из воспаленного горла.

Уже два года мы вместе работаем в Проектно-вычислительном центре отдела специальных исследований Министерства национальной обороны. Шесть месяцев тому назад нам поручили разработать одну общую задачу, и мы некоторое время работали согласованно, а затем у нас произошло столкновение по чисто техническим вопросам, и он предложил закончить работу самостоятельно.

В ту пору я думал, что этот человек пережил или переживает тяжкие любовные муки. Мне помнится, что несколько лет назад, когда одна любимая девушка вышла замуж, мой голос стал тоже каким-то беззвучным, словно я страдал ангиной. У меня не было желания ни бриться, ни чистить ботинки. Я запомнил все это потому, что именно в то время девушка, о которой идет речь, решила вступить в брак с одним моим другом детства. Она любила белые платья, и у нее был маленький вздернутый и довольно несерьезный носик.

Должен вам сказать, что насколько он боялся за своё здоровье и за свою жизнь (он, например, представьте себе, избегал летать на самолётах и ездить по улицам в автомашинах!) — настолько же он проявлял смелость в своих проектах, решениях, математических построениях и гипотезах. В своей области он был крупным учёным, творцом…

Вы спрашиваете, видел ли я чертежи и расчёты, над которыми он работал последнее время. Ну, конечно! Когда я видел их в последний раз? Вчера. Вчера вечером я был здесь и видел на столе некоторые схемы. Что я подразумеваю под выражением «вчера вечером»? Сумерки. Последние дни он работал дома, жалуясь на одышку, ослабление сердечной деятельности, принимал кардиозол и пил какой-то целебный экстракт. Каждый вечер, ровно в шесть тридцать, приезжал офицер и отвозил бумаги в Центр, где начальник запирал их в специальный сейф. На другой день к восьми часам тот же офицер снова привозил бумаги. В сущности, транспортировка осуществлялась двумя офицерами, но один из них обычно ждал внизу, на улице.

Четвертым в группе был капитан артиллерии Матей Калудиев. О нем я также расскажу позже, потому что в то воскресенье и он отсутствовал. Но раз речь зашла о капитане, я не могу не отметить уже сейчас одного печального обстоятельства. Сей красавец с телосложением античного атлета, да к тому же еще артиллерист, неожиданно проявил поразительный и необъяснимый интерес к медицине. На это мне однажды намекнула доктop Начева, моя коллега, когда я совершенно случайно спросил у нее, почему он так часто посещает амбулаторию.

Могу ли я вспомнить, кому из сотрудников Центра было известно, что инженер работает дома над секретным заданием? Такой вопрос отнюдь меня не затрудняет, поскольку одним из осведомлённых являюсь я, а вторым — наш начальник. Двое офицеров, о которых шла речь, абсолютно не были осведомлены о характере работы.

— Интересуется медициной, — скромно ответила она.

Что я думаю по поводу исчезновения секретных документов? Я уверен, что убийство совершено именно в связи с этими документами. Они имеют прямое отношение к обороне страны… да и не только нашей страны.

— А почему бы ему не обратить внимания на мою медицину? — спросил я — Сап и куриная чума тоже довольно интересные болезни. Она согласилась, что и эти болезни интересны.

Несколько слов о моем сегодняшнем визите к инженеру. Как я уже вам объяснил, Теодосий звонил мне, и этому есть свидетели. Предполагаю, что он вызвал меня для того, чтобы показать крайний результат своей работы. Я так думаю, поскольку вчера он был весьма в приподнятом настроении, невзирая на недомогание.

— Притом я у него под боком, — стоял я на своем, стараясь казаться совершенно безразличным, — а до твоей амбулатории, в Луки, человеку приходится топать добрых двенадцать километров!

Господи, это ваше замечание меня удивляет! Не говорил ли я с каким-либо непосвящённым лицом о секретной работе инженера? Не будь этот случай столь трагичным, такой вопрос непременно меня бы огорчил. Ведь я же подписал обязательство храни гь служебную тайну! Одно лишнее слово — и под суд за государственную измену! Это мне хорошо известно. Ну и, кроме того, внутренняя самодисциплина…

— О, это пустяк, — сказала она. — Ведь у капитана новенький мотоцикл!

Но не будем отклоняться. Я застал входную дверь внизу отпертой… как, впрочем, обычно… Почему инженер оставлял входную дверь отпертой — это я вряд ли смогу когда-нибудь себе объяснить. Она была отперта в любое время дня и ночи! Быть может, это была какая-то прихоть, каприз, игра со страхом? Не берусь судить…

Между прочим, я должен заметить, что у доктора Начевой точно такой же вздернутый носик, как у той девушки, которая вышла замуж за моего друга. Кроме всего прочего, ее тоже звали Катей. И эта Катя, как и та, прежняя, слушала меня очень рассеянно, и слова мои как будто не достигали ее ушей.

Поднявшись по лестнице, я дважды позвонил. Ожидая, когда мне отопрут, я машинально взялся за ручку двери и надавил на неё. Дверь немедленно открылась… Вы не можете себе представить, не можете вообразить, как я был изумлён! В отличие от парадного входа эта дверь всегда тщательно запиралась. В продолжение нескольких лет я посещал этот дом, заходил в гости к инженеру по меньшей мере два раза в неделю — старые холостяки, вроде меня, с трудом переносят одиночество! — и ещё никогда не случалось, чтобы я застал дверь в квартиру отпертой… К тому же, как бы вам сказать, сегодня я был вообще не в настроении, душу тяготило какое-то дурное предчувствие — предчувствие чего-то неприятного, что ли, чреватого опасностями… Я вошёл в переднюю и тут, как никогда, испытал странное ощущение — физическое, пожалуй, ощущение пустоты и тишины, в которых растворялось нечто безнадёжное и непоправимое. По коже пробежали мурашки, словно я очутился на дне какого-то стометрового колодца.

Так вот в ту пору капитан Калудиев упорно продолжал наведываться в Луки, и мне не оставалось ничего другого, как вытащить из шкафа мой старый сачок для ловли бабочек.

Я повернул электрический выключатель — в этом доме, как видите, все осталось от былых времён, даже электрические выключатели. Торопливо снял шляпу и пальто, повесил их на вешалку. И тогда же заметил, что там как-то одиноко, очень одиноко и уныло висит лишь чёрное демисезонное пальто инженера. Никакой другой одежды, ну абсолютно никакой на вешалке не было, а это не выглядело обычным, ибо там всегда что-нибудь висело — или плащ племянницы, или хотя бы старое, поношенное пальто домработницы. «Как в покинутом доме», — пришло мне в голову, и, кто знает почему, мне вдруг стало поистине холодно. А радиаторы были тёплые, центральное отопление работало, по-видимому, ещё с утра.

Я потёр руки, чтобы ободриться, и направился прямо в кабинет инженера, иными словами — сюда. Сколько минут прошло с того момента, как я перешагнул порог этого дома, до того как я оказался в кабинете?.. Да, вероятно, три или четыре… Постучался ли я в дверь?.. Не могу припомнить. Но, вероятно, постучался. Разве можно входить в чужую комнату без стука?

5