Глава четвёртая

Оставшись один, Ратников старался сосредоточиться перед последним броском, завершавшим день, проведенный в порывистых схватках. Его ждали в Техническом университете, где он собирался выступить перед студентами старших курсов. Произнести «проповедь» о русской цивилизации, воплощением которой является истребитель «пятого поколения». Этой «проповедью» он хотел зажечь в молодых душах возвышенные чувства, увлечь мечтой, найти среди них будущих конструкторов и испытателей. Он обдумывал тезисы своего выступления, когда вошла секретарша и голосом виноватым и одновременно настойчивым произнесла:

— Юрий Данилович, к вам на прием пришла экскурсовод городского музея Ольга Дмитриевна Глебова. Мы познакомились с ней в музее, когда она проводила экскурсию. Я взяла на себя смелость, выписала ей пропуск, и, может быть, вы примете ее на несколько минут?

Самодеятельность секретарши позабавила Ратникова. Он был знаком с приемами, которыми секретарша пробовала управлять его поступками и намерениями. Являясь посредницей между начальником и внешним миром, она могла уберечь начальника от вредных, как ей казалось, воздействий, или, напротив, соединить его с теми внешними проявлениями, которые казались ей продуктивными.

— Она уже долго ждет, Юрий Данилович. Уделите ей несколько минут.

— Пригласи, — нехотя кивнул Ратников.

Вошла женщина, на которую он поднял строгие, скрывающие раздраженье глаза. Она была прямая, стройная, желавшая казаться независимой и гордой после долгого ожидания в приемной. Лицо ее было бледным, будто она жила затворницей, боясь весеннего, сиявшего над городом солнца. Необычная каштановая коса увенчивала голову, и лоб под этой косой казался открытым, широким, с едва различимой морщинкой, которая, вероятно, образовалась от долгого сиденья над книгами. Нос утонченный, хрупкий, с легким свечением переносицы, к которой сходились пушистые брови, казавшиеся испуганными. Губы пухлые и прелестные, с темными ямками по углам, в которых притаилась печаль. Природа печали была не ясна. Быть может, она была следствием несовпадения с окружающим миром, где давно уже не существовало подобных кос и наброшенных на острые плечи шалей, и этой странной белизны лба, на котором лежал серебристый отблеск невидимых талых снегов. Это несовпадение с миром, тем, к которому принадлежал Ратников, вызвало в нем тревогу, неясное чувство опасности, подобно дуновению, влетевшему в кабинет вслед за женщиной. Он не находил всему этого объяснения, и это лишь усиливало неприятие.

— Садитесь, — он указал ей на стул, не поднимаясь из-за стола, не пересаживаясь за гостевой столик, куда секретарша обычно приносила чай и конфеты, — Я вас слушаю.

— Я решилась прийти, — произнесла она и замолчала. Возникшая вслед за ее первыми словами тишина позволила Ратникову прислушаться к ее голосу. Он был грудной, певучий, исполненный странной двойственности. Будто в нем присутствовали два разных звучания, два разных дыхания, — столь сложным, волнующим было переплетение звучащих в голосе мелодий. Казалось, одна излетала из лучезарной высоты, наполняя голос юным ликованием и счастьем, а другая всплывала из сумрачной глубины страданий, куда не проникал ни лунный, ни солнечный свет.

— Я решила прийти к вам, потому что больше нет человека, который может помочь, — продолжала она, устремляя на него требовательные и умоляющие глаза, от которых ему стало неловко. Неловко оттого, что она столь решительно нагружала его еще невысказанной и, по-видимому, невыполнимой просьбой.

— Слушаю вас, — сухо поторопил он ее.

— Я сейчас соберусь с мыслями, я волнуюсь. Я работаю в музее, создаю экспозицию, рассказывающую о Молоде, о ее истории, быте, трагедии затопления. Раньше над водой возвышалось шесть колоколен, но с годами вода подмывала кирпич, колокольни наклонялись и падали. Сегодня из-под воды видна только одна колокольня, последняя, храма Преображения Господня, что у Торговой площади. После нынешнего паводка, когда напор воды усилился, колокольня накренилась, и вот-вот упадет. Ее надо спасти.

— Вы хотите, чтобы я этим занялся? — усмехнулся Ратников, изумленный не столько нелепой просьбой, столько тем, что его посчитали способным кинуться исполнять эту просьбу. Не понимали круга его забот, огромности дела, в которое он погружен, ограниченности и нехватки сил для исполнения курьезного замысла. Не ведали о схватке, которую он ведет с враждебным, миром, пробивая свой замысел сквозь глухую стену вражды. Эта странная женщина, ничего не знающая о планерках и испытаниях, банковских кредитах и о ссорах с чиновниками, отвлекала его на нелепое, потустороннее дело, не боясь отказа, грубости и насмешки. — Вы убеждены, что это в сфере моих возможностей?

— Вы это можете. Вы должны, — в ее голосе появилось страстное отчаяние и болезненная требовательность, — В вас должна проснуться память о предках. Вы должны услышать их голоса. Я знаю, что ваши деды жили в Молоде. Я разбирала архивы и встречала фамилию «Ратников». Ратников был преподаватель Молодского городского училища. Другой Ратников был управляющим в имении Мурзино. Колокольня видна из воды, как рука погрузившегося на дно человека. Она зовет, она умоляет о помощи, она взывает к тем, кто выжил и уцелел. Посмотрите на эту колокольню, и вы услышите голоса родных и любимых.

— Видите ли, во-первых, насколько мне известно, у меня нет предков в Молоде. Они — ярославские и нижегородские. Во-вторых, мне некогда исследовать затонувшие колокольни. Это забота археологов и историков. У меня совсем другие интересы и другие проблемы, в которые я не стану вас посвящать, — Ратников сдерживал раздражение, подыскивая фразу, которой прервет этот нежданный визит. Но сквозь раздражение, вызывая душевное смятение, возникла мимолетная память о семейном предании, по которому один из его прадедов, ярославец, ушел воевать на Турецкую войну. Совершил подвиг и был награжден «золотым оружием», после чего получил высокий гражданский чин в Ярославле. Другие были купцами и пароходчиками. Затопление Молоды не коснулось его родни. Было болезненным прошлым, которое утратило свою остроту. Потускнело и рассосалось среди последующих горестей и напастей. Не мучило своей бедой даже потомков переселенцев, которые смешались в Рябинске с его коренными обитателями.

— Вы — потомок молодеев, — настаивала женщина, — Там, под водой, ваша родина. На дне морском, она продолжает жить, невидимая для глаз. Поймите, там, опустившаяся на дно, находится тайна всей нашей русской жизни. Отгадка русской истории, в которой смешались свет и тьма, гибель и воскрешение. Быть может, среди затопленных монастырей и домов, мостовых и надгробных плит находятся врата в Русский Рай, который скрыты от нас. Колокольня — это весть о Русском Рае, о русских мучениках и святых. Они подают нам знак, хотят нам помочь. Мы должны их услышать. Иначе нас снова окутает тьма. Все наши начинания рухнут. И ваши, и мои, и всех русских людей, на которых дует черный сквозняк, выдувая из народа последнее тепло и надежду. Спасите колокольню. По ее ступеням мы спустимся в Молодею, и отыщем врата в Русский Рай.

По ее бледному лицу летал болезненный румянец, словно на нее светили малиновым фонарем. Пятна света сбегали по щекам на голую шею и уходили под вырез платья. Ее слова казались Ратникову безумными, но в этом безумье он находил созвучие своим упованиям, которые для многих тоже казались безумьем. Она говорила о несуществующем прошлом, в котором таилось несуществующее будущее. От ее слов следовало отмахнуться, встать и уйти. Но их мучительная страсть была притягательна, в них хотелось вслушиваться еще и еще. Переливы ее голоса казались переливами света и темноты, которые вдруг сливались, создавая колдовское звучание. От нее исходило мучительное притяжение, в которое он погружался, не в силах преодолеть этот болезненный магнетизм.

— Поверьте, это все не мое. Здесь нужны водолазы. Подводные обмеры, исследования. Опасные и дорогие работы. Быть может, это под силу Москве, Министерству культуры, — он сопротивлялся ее колдовскому воздействию, ее кликушечьей страсти. Воздвигал между ней и собой преграду, останавливая потоки незримых, от нее исходящих лучей, которые его обжигали. Женщина преобразилась. Серые глаза наполнились изумрудным блеском. Губы горели. Пушистые брови страстно взлетели. Каштановая коса стала золотой. Ею владела страсть, вдохновляла вера, и он чувствовал, как находится под воздействием ее воли, ее женственности, ее опаляющей красоты.

— Каждая, поднявшаяся из воды колокольня, была вестью, но эти вести не были услышаны. Колокольни упали. Осталась одна, последняя. Она подает нам благую весть. Я увидела ее во сне, в Париже. Увидела, как из черной воды встает золотая колокольня и зовет меня. Она говорила со мной, как женщина. Рассказывала, как затворились в церкви последние молодеи. Горели перед чудотворной иконой свечи. Женщины прижимали к груди младенцев. Подступала вода, плакали дети, звучали псалмы, пока всех ни накрыл потоп. Она поведала мне о тайных вратах, которые ведут в Русский Рай. Звала меня, обещая открыть тайну Русского Рая. Я бросила Париж, бросила сцену. Прилетела сюда с одной только мыслью, — спасти колокольню, узнать от нее тайну Русского Рая. Предотвратить грядущие беды России.

Ратников понимал, что перед ним сумасшедшая. Одержима наваждением. Подвержена галлюцинациям. Но в ее безумии была тайная скважина, в которую втягивалось его сознание. Хотелось отдаться ее одержимой страсти, не противиться ее красоте, кинуться в темную глубину, как кидаются в глухую воду, ожидая, что, пронырнув непроглядную толщу, вдруг окажешься в таинственном царстве, среди подводных огней, волшебных духов, в неведомой людям реальности.

— Быть может, вы просто не знаете, — пытался он объяснить, — Я строю двигатель. Моя забота — самолет, истребитель. Колокольня — это забота реставраторов.

— Вы можете все. Вы герой. Вы — источник света. Быть может, вы, как и я, родом из Молодеи. Быть может, наши дальние родичи ходили в один и тот же храм, смотрели на эту колокольню, с которой раздавались дивные звоны. Мы уже с вами встречались в той райской земле, которую покрыли воды. Наши предки лежат под соседними могильными плитами, над которыми плещут волны. В Париже я уже знала, что вы существуете. Видела вас во сне. Теперь смотрю на вас наяву. Спасите колокольню!

Он вдруг почувствовал резкое от нее отторжение. Она была помехой, непредсказуемой и опасной. Она старалась проникнуть в его жизнь, нагрузить его дополнительной ношей, которая была непосильна. Он изнемогал под гигантской тяжестью, которая требовала от него экономии сил, тщательного расхода энергии. Двигатель был смыслом его бытия, был божеством, которому он приносил непрерывную, изо дня в день, жертву. Остальное, — развлечения, женщины, модные сплетни, сиюминутные знакомства — было обузой. Он резко оборвал разговор, словно обрушил жалюзи.

— Извините, я все сказал. Сейчас мне некогда. Я вынужден вас покинуть, — порывисто встал. Вышел из кабинета, оставив дверь на распашку. Успел заметить, как отшатнулось и померкло ее лицо, будто в него плеснули ледяную воду. Острое плечо под шалью болезненно дрогнуло, сделав ее похожей на темную усталую птицу.



Ольга Дмитриевна шла по городу к Волге, где блистали главы кафедрального собора, и сочно вспыхивала сквозь желтые и розовые дома речная синь. Было больно, горько, под сердцем горел воспаленный ожог. Ее отвергли грубо и беспощадно, как назойливое, неуместное существо. Ее кумир, ее герой, о котором мечтала, который представлялся всемогущим спасителем, способным остановить победную поступь зла, оттолкнул ее. Она не сумела открыться ему. Не сумела увлечь за собой в свою несказанную мечту о райских вратах, которые таятся на дне, и куда можно проникнуть страстной верой, бескорыстной любовью, вещим словом. От этого слова расступятся воды, и они вдвоем пойдут по влажным плитам Молоды, по булыжной мостовой, где еще струятся скользкие водоросли, плещутся в яминах рыбы, стоят по сторонам покрытые ракушками фонарные столбы. Среди упавших стен, узорных решеток, церковных фундаментов, среди тусклых обломков стоят золотые врата, увитые цветами и листьями. Они входят в эти врата, и там, по другую их сторону, раскинулась дивная страна, божественная Россия, несказанное царство, населенное добрым бессмертным народом. Среди людных площадей, горящих фонарей, нарядных особняков и соборов живут их родичи, — их чудесные, из сновидений, лица, их душевные слова и объятья. Больше нет гибельных сил, нет страха за любимых и близких, а есть непрерывная благодать, бессловесная благодарность Тому, кто ввел их в святые Врата.

Она шла по узким улочкам старого города мимо домиков с наивными колоннами и трогательными капителями, купеческих чертогов с чугунными балконами, торговых рядов с каменными арками. Вывески магазинов, банков и учреждений по прихотливому замыслу городских властей были выведены старым шрифтом с «ижицей», «ять» и «фитой», и начинало казаться, что вот-вот из-за угла вылетит коляска, запряженная лошадьми, и бородатый возница рявкнет на зазевавшегося пешехода. Но по тесным улицам катили машины, и Ольга Дмитриевна жалась к стенам, чтобы ее не достали брызги.

Она зашла в магазин и купила свежего хлеба, сыра и молока, коробку чая «липтон» и пакет шоколадных конфет. Все это она принесла одинокой старушке Евгении Порфирьевне, что доживала свой век в маленькой комнатке ветхого двухэтажного дома. Евгения Порфирьевна была из тех немногочисленных жителей Рябинска, что объединились в «молодейское земство». Дети и внуки переселенцев собирались на свои посиделки, тешили себя воспоминаниями о родимой стороне. Раз в год нанимали катер, отправлялись в море и на водах, скрывших отчие дома, служили молебен, пускали в волны венки, поминали усопших.

Евгения Порфирьевна обрадовалась гостье, восхитилась подарками. Поставила чайник, насыпала в вазочку конфеты. Они чаевничали, и Ольга Дмитриевна находила утешение в разговоре с хозяйкой. Евгении Порфирьевне было за восемьдесят. Она была низкоросла, полна, подслеповата, с обвислыми щеками и маленьким, утонувшим в лице носом. Ее седые волосы были коротко подстрижены, как стриглись девушки тридцатых годов. Дужки очков были обмотаны лентой. Губы шамкали, и она, поднося чашку, громко всасывала чай, наслаждаясь свежей булкой, маслом и сыром. Ее маленькая комнатка напоминала аккуратный сундучок, в который поместили множество старых, подержанных предметов, каждый из которых продолжал служить, содержался в чистоте и порядке. На кровати возвышалась старомодная пирамида подушек, увенчанная крохотной, расшитой шелками подушечкой. Телевизор на тумбочке, черно-белый, из первых выпусков, был накрыт узорной салфеточкой с рукодельными кружевами. На стене висела фотография — молодая хозяйка, все с той же короткой стрижкой, но свежая, с нежными губами и трогательным подбородком, и молодой мужчина в форме железнодорожника. Умиленно прижались щеками, запечатлев миг нежности и бережения друг друга.

— Ты, я смотрю, какая-то расстроенная, — вглядывалась в гостью старушка, — Кто обидел? Нашу сестру весь век обижают, а мы терпим. Мужчины терпеть не умеют, оттого умирают раньше. А женщины терпят, потому и живут, — она посмотрела на фотографию, тихо вздохнула, и ее вислый подбородок задрожал, как будто она собиралась заплакать.

— Я вас хотела расспросить, Евгения Порфирьевна, как вы покидали Молоду, — Ольга Дмитриевна чувствовала странное родство с этой одинокой и немощной женщиной, пережившей свой век, задержавшейся среди чуждого мира. Видно и ей придется стариться одной, с невысказанным обожанием, невоплощенной мечтой, с непознанной тайной, которая брезжила в душе, как осенняя туманная звезда. — Я собираю рассказы очевидцев, а их ведь совсем не осталось. Как вы уходили из Молоды?

— Ох, милая, уходили с большими слезами. Люди плакали, животные плакали. Вся Молода стояла в слезах.

— Как могли животные плакать?

— А вот как, расскажу я тебе. Мы-то жили не в самой Молоде, а в слободе. Папа мой был лошадник, разводил, продавал лошадей. Когда колхозы сбивали, у него всех лошадей отобрали, оставили одну, Зорьку. Нас у отца с матерью было пятеро, сестры и братья, мал мала меньше. Папа этой лошадью кормился. Кому огород вспахать, кому дрова привести. Мы эту Зорьку очень любили. Бывало, хлебушек солью посыплешь, ей отнесешь, она губами нежно берет, чтобы пальчики наши не помять. Благодарно ушами прядет, дышит в лицо. Когда объявили, что Молоду зальют и велели переселяться, папа что-то такое сказал, что за ним пришли с наганами и увели, больше его не видели. Зорьку со двора забрали, отвели в казенную конюшню, чтобы на ней вывозить переселенцев. Остались мы с мамой малые дети. Сосед ей говорит: «Ты жди, что и за тобой придут. Приготовься. Когда хозяина забирают, следом арестовывают хозяйку с детьми». Мама все наши вещички наготове держала, пальтишки, ботиночки, кулечки с едой. Каждую ночь ждала, что в избу постучат. И вдруг, правда — среди ночи стук в окно. Мама нас всех разбудила, стала одевать, а в окно еще и еще стучат. «Сейчас открою, только детей одену»! Всех пятерых собрала, вывела в сени. Темно, холодно. А тот, кто снаружи, услышал, что мы в сенях, и давай в дверь стучать. Мама говорит: «Иду, открываю»! Открыла, а там Зорька стоит. Она и в окно и в дверь головой стучала. Ушла с коновязи. Мама кинулась к ней, обнимает, плачет. И Зорька плачет, большие такие слезы из глаз бегут. «Зоренька, Зоренька, что ж теперь с нами будет»! Ночь Зорька простояла в конюшне, а утром мама ее отвела обратно. Вот я и говорю, что люди плакали, и животные плакали, и вся Молода была в слезах.

Ольга Дмитриевна представляла холодные сени, в которых топтались укутанные дети. Раскрытую дверь и осеннюю луну, окруженную туманными кольцами. В их синеватом свете — горбоносая лошадиная голова, огромные, в черных слезах, глаза. И было ей невыносимо печально, жаль ту исчезнувшую лошадь, и исчезнувших людей. Куда-то канули их страдания, канули их слезы и жизни, и канет она сама, сидящая в этой маленькой комнатке перед чайником с полустертым цветком. И от этого — такая печаль и боль.

Обе женщины сидели, и глаза у них были в слезах. И от этих слез было им хорошо.

— Я что тебе, Оленька, хочу сказать. Ты Молодой интересуешься, так поезжай в село Звоны, которое у моря по правому берегу. Там живет отец Павел, глубокий старик. Он, говорят, охранником был, когда выселяли Молоду, и много грехов натворил. А после раскаялся, стал монахом, приехал туда, где творил злодеяния. Отмаливает их у Бога. К нему много людей приезжает. У него дар предсказывать. Он и тебе предскажет. Объяснит твою судьбу. Только уж очень стар, может, умер.

Евгения Порфирьевна задумалась, погружаясь в дремотные воспоминания, в которых потекли перед ней люди и города, долгие зимы с черными деревьями и краткие весны с синими подснежниками, и любимый человек в железнодорожной фуражке прижимал ее к своему молодому сильному телу. Она не задерживала Ольгу Дмитриевну, когда та поднялась. Только тихо, с закрытыми глазами, улыбнулась.

Ольга Дмитриевна пробиралась сквозь старый город к микрорайону, где обитала в однокомнатной квартирке на девятом этаже бетонной башни. Улочки города были кривые, освещенные вечерним солнцем. Из дворов пахло сырой землей, там играли дети, качались развешенные на веревках простыни, и дома с лепными карнизами, пухлыми колонками и аляповатыми вывесками казались лубочной картинкой «а ля рюс», сделанной на потребу иностранным туристам. Она жила в этом городе второй год, без друзей, без любимых. Чувствовала себя странницей, совершавшей долгое паломничество к заветной цели, перед которой возникла преграда. Море не пускало ее в чудесную страну, заповедное царство, желанную родину, где она никогда не бывала, и которая привиделась ей в сновидениях. Сны поднимались, как встают из вечерних вод освещенные зарей облака, и она пошла на эти розовые, малиновые, золотые видения, которые стали ей дороже яви. Дороже парижских салонов и кабаре, где она пела шансоны и русские романсы. Дороже общества утонченных художников, архитекторов и дизайнеров, среди которых текла ее парижская жизнь. Дороже темноглазого философа и эстета Леона, проектировавшего отели на островах Красного моря, похожие на стеклянные деревья, — он брал ее с собой в золотые пески пустынь, на белые пляжи теплых морей, в малахитовые заросли карибских атоллов. Неодолимая, мучительно — сладкая сила повлекла ее к этим русским холодным водам, под которыми сгинула ее родина. Не умерла, а томилась под толщей студеных вод, молила о вызволении, о чудесном спасении, избрав ее спасительницей. Неумолчно звали голоса, никогда не звучавшие прежде, но тайно любимые. Являлись лица, которых никогда не видала, но в которых находила черты ненаглядных и милых. Открывались дали с монастырями и храмами, где никогда не молилась, но они были чудесно знакомы. Она приехала в Рябинск с безумной и сладостной мыслью, — поднять из воды Молоду. Это было возможно, доступно. Существовало тайное слово, страстная молитва, небывалый поступок, после которого воды отхлынут. Во всей красе, многолюдная, населенная добрым народом, предстанет Молода, ее сокровенная Родина, где в дубраве стоят золотые врата. Распахнутся, и из райских врат излетят на Русь благодатные силы, спасут страну от погибели.

Она шла, предаваясь мечтаниям, отыскивая в себе заповедное слово, прислушиваясь к сердцу, где должна была возникнуть молитва. Сердце растворяло алые лепестки. Еще немного, и раздастся молитвенный возглас, от которого отхлынет вода.

Сзади взревело. Огромный, уродливо-черный джип прижал ее к стене дома. — стальной оскаленный бампер, пучеглазые фары, жирные чешуйчатые шины. Темное стекло опустилось, выглянула голова, костяная, с безволосым черепом, ямами щек, проломленной переносицей. Сияли бешенные, васильковые глаза. Кривые губы раскрылись, обнажив ряд золотых зубов. Голова, похабно подмигнув, сказала:

— Давай, садись, краля. Развлечемся, — рука, усыпанная перстнями, потянулась из машины, норовя схватить ее за косу.

Ей стало страшно, будто сама смерть глянула на нее из джипа. Она побежала. Джип медленно ехал следом, почти касаясь стальными челюстями. Голова из окна сияла васильковыми глазами, смеялась, приговаривая:

— Врешь, краля, от меня не убежишь, достану.

Джип рванулся и с храпом ушел вперед, окатив ее грязной водой.

Испуганная, оскорбленная, она пришла домой. Сняла обрызганное пальто. Облачилась в домашнее платье. Оглядела свое скромное жилище, — узкая кровать под серым покрывалом, рабочий стол, засыпанный бумагами, платяной шкаф с небогатыми одеяниями, среди которых хранилось парижское платье из лазурного шелка. На стене небольшая инкрустированная гитара, с которой она пела в парижском кабаре.

Предстоял долгий одинокий вечер с весенней негасимой зарей, на которую можно смотреть из высокого окна, — на золотые слитки облаков, на зеленую Волгу с полукружьями моста, на туманную, в фиолетовой дымке даль, в которой угадывалось море. Из фиолетового тумана реяли безымянные силы, неслись беззвучные голоса, раздавались неслышные зовы. Побуждали спасать. Но покуда все ее действия сводились к работе в музее, где она водила экскурсии, рассказывая о Молоде. К составлению монографии, где научные статьи перемежались старинными снимками из музейных архивов. Эта работа была ее служением, приближала к заветной цели, служила воскрешению Молоды.

Она перебирала фотографии, сложенные в аккуратную папку. На снимке представители Молодейского общества, — купцы, чиновники, офицеры, уездные дворяне, духовенство. Все серьезные, строгие, глядят напряженно и истово, словно зовут к себе. Еще одна группа, — мужчины в зимних шапках и валенках, на снегу лежит гигантских размеров белуга, остроносая, с ледяными глазами. Один мужчина разместился на рыбе, подперев голову, словно на обширном диване. Серьезные, без улыбок, они посылают ей запечатленное мгновение, чтобы она уловила его и воскресила их жизни. Крестьяне, бородатые, в армяках и картузах, держат на ремнях породистых быков и коров. Люди и животные, степенные, терпеливые, исполнены достоинства, не просто позируют, а вручают себя ее воле. Пчеловоды на пасеке, молодые, в белых рубахах, — дымокуры, рамки с медовыми сотами, жбаны с медом. У всех остановившиеся, без улыбок, выражения лиц, будто хотят сохранить свой образ, чтобы она, совершая воскрешение, узнала каждого, никого не забыла.

Среди старинных фотографий, сделанных на толстом картоне с золотыми обрезами, она вдруг нашла снимок Ратникова, вырезанный ею из журнала. В его глазах были веселье и сила. Крепкие губы сжались перед тем, как произнести обжигающее яркое слово. Широкий лоб упрямо направлен на преграду, которую собирался пробить. Казалось, лицо трепещет, стремится вырваться из плоского снимка, преодолеть остановленное мгновение. Живое, горячее, приближается к ней, словно не было их сегодняшнего неудачного свидания, невпопад произнесенных слов, горькой обиды. Он был в ее доме, наполнял ее комнатку своим большим жарким телом, преображал ее скромное убранство своим неукротимым духом. Смотрела на фотографию, которая влекла к себе, источала тепло и свет. Приблизила к ней губы и поцеловала, испытав мучительное и чудное ослепление.

Ольге Дмитриевне снился цветной сон, пробившийся сквозь мутные, словно дым, сновидения. Будто она стоит в пустыне, на желтой глине, в русле пересохшего ручья. Кругом скелеты мертвых рыб, кованые гвозди с мятыми шляпками, оставшиеся от исчезнувшей лодки. Над пустыней, в черноте, горят четыре светила, как огненные рекламы в небе ночного города. Движутся по кругам и эллипсам, и она, озаренная светилами, отбрасывает на землю сразу четыре тени.

Одно светило, оранжево-красное, как апельсин, полно светящегося сока, в котором крутится гибкая спираль, похожая на искрящийся бикфордов шнур. Оболочка не пускает спираль наружу, червь извивается, источает брызги едкого сока, от которого светило становится ядовито-зеленым, словно горящая в пламени медь. В лучах, которое источает светило, язвительная насмешка, злая ирония, хохочущая беспощадность, невыносимые для Ольги Дмитриевны.

Другое светило, как губка, пульсирует плотной, черно-фиолетовой сердцевиной, из которой кругами исходят радужные круги. Двигаясь от центра к краям, круги переливаются, трепещут, словно пленка радужной нефти. Светило излучает наркотическую сладость, неутолимое вожделение, безумное сладострастие. Химические волны выплескиваются из светила, погружают Ольгу Дмитриевну в светомузыку парижского кабаре, от которого ей хочется бежать и спасаться.

Третье светило имеет форму кристалла, состоящего из равнобедренных треугольников. Плоскости отливают металлическим блеском, по отточенным граням пролетают тонкие молнии, на вершинах загораются слепящие точки. Кристалл вращается, становится стеклянным, прозрачным, видна его глубина с неукротимо бурлящей плазмой. Сущность светила — могущественное всеведение, которым управляется мир. Кристалл направляет на Ольгу Дмитриевну свои молниеносные бритвы, пугает отражением граней. Она чувствует ледяное свечение кристалла, безграничный холод кипящей плазмы.

Четвертое светило нежно-алое, с золотистым сиянием, напоминает живое лоно, пульсирующее, полное живительных соков и робких биений. Среди черного бездонного неба оно источает тепло и греющую благодать. В нем что-то слабо трепещет. Чудный младенец, который силится о чем-то поведать, о чем-то милом и бесконечно родном. Ольга Дмитриевна чувствует к светилу материнскую нежность, любовное бережение, сладчайшую любовь. Оно единственное из четырех, что может ее спасти, унести с безводной, потерявшей атмосферу пустыни.

Она тянется к нему, умоляет взять из этой жестокой пустыни, от колючих рыбьих скелетов, от кованых граненых гвоздей. Стремится к своему любимому нерожденному чаду, хочет прикоснуться губами к золотому сиянию, к драгоценному алому лону. Светило приближается, начинает странно темнеть. Становится синим, темно-лиловым, как перезрелая слива с восковым налетом. Взбухают больные вены, вздуваются липкие выпуклости. Поверхность распадается, как гнилая пленка, и на Ольгу Дмитриевну проливается мутная жижа, зловонная гуща, повисая скользкой чешуей, скопищем несформированных органов. Она издает ужасный крик и просыпается в слезах, в темной комнате с мутью предрассветных окон.

Глава пятая

Владимир Генрихович Мальтус, в сопровождении своего зама по безопасности Алексея Ведеркина, въезжал на промышленный пустырь, где когда-то размещались склады и автохозяйства, а теперь громоздились руины и свалки строительного мусора. Ведеркин вел дорогую машину, виляя по разбитой дороге, чтобы не напороться на острую арматуру, а Мальтус искоса посматривал на него, испытывая странное чувство. Алексей Ведеркин обладал классической арийской внешностью и вполне мог служить моделью для фашистских плакатов, на которых светловолосые, атлетического сложения воины, с сильными носами и подбородками, завораживали беспощадной красотой своих каменных лиц. Это сходство с теми, кто был повинен в холокосте, пугало и отталкивало Мальтуса. Но мысль, что этот викинг, этот воин, похожий на солдата СС, служит ему, Мальтусу, выполняет его капризы и требования и может по его слову убить, эта мысль доставляла ему удовлетворение. Ему казалось, он властвует над теми, кто когда-то господствовал над его сородичами, превращая их жизнь в ад кромешный.

Пустырь, по которому они продвигались, был той спорной территорией, где схлестнулись интересы Мальтуса и Ратникова, и объезжая ржавые цистерны, остовы грузовиков, груды ломаного бетона, Мальтус обдумывал схемы, которые помогут ему обыграть Ратникова. Мысленно возводил на пустыре великолепный Дворец Развлечений, над которым сияло лучезарное павлинье перо казино. Несколько раз по пути им встречались неприметные люди в спецовках, отдавали честь, подносили к губам рацию, передавая сообщение об их продвижении.

— Вчера здесь нашли убитого. Кости переломаны, уши отрезаны. Должно быть, пытали. Кто такой? Чья работа? — спросил Мальтус, пропуская за окном очередного охранника.

— Татарин Шафутдинов. Владел магазином на Крестовой. Был ваш должник, Владимир Генрихович. Из него Бацилла долги выколачивал. Должно быть, выколотил.

— Черт знает что! Идиот Бацилла. Сюда оперативники табунами пойдут. Опять с ментами дело иметь.

— Я поговорил со следователем, едва ли он что найдет.

— Бацилле уши отрезать. Бандит проклятый. Кровь любит.

— Без Бациллы нам не обойтись, Владимир Генрихович. Есть бизнес чистый, а есть, который на крови растет.

— Чистого бизнеса не бывает. А кровавый след собака берет. Нам этих подарков не надо, запомни.

— Запомнил, Владимир Генрихович.

Они подкатили к полукруглому жестяному ангару с овальными ребрами жесткости. Ангар был похож на огромного мертвого кита, выброшенного на скалы. Перед входом их встретила охрана, — все те же спецовки, рации, пистолеты у пояса. Мальтус выскочил из машины, и Ведеркин растворил пред ним дверь ангара.

Открылось высокое сводчатое пространство, в котором висели яркие, голые лампы, озаряя ангар слепящим светом. Под лампами, как пациент в операционной, находился черный «Мерседес», приподнятый на подъемнике. Его накануне угнали в Москве, переправили в Рябинск, где сейчас разбирали на запасные части. Разобранные детали вернут в Москву, на автомобильные рынки, и они принесут Мальтусу немалые деньги. Это составляло часть его разностороннего бизнеса, который требовала риска, осторожности, сложных связей с криминальным миром. Но было нечто, заставлявшее его рисковать. Нечто волнующее, авантюрное в этих виртуозных операциях, превращавших чудесную машину в ничто, в пустоту, в несколько капель машинного масла, блестевших под яркими лампами.

Мальтус встал в стороне, наблюдая работу механиков. Их было четверо, в одинаковых зеленых комбинезонах и чепчиках с длинными козырьками. Их руки были в перчатках, движения проворны, точны, прикосновения к машине выверены, безошибочны. Они сжимали электрические отвертки, жужжащие гаечные ключи, портативные хромированные ломики, которыми поддевали детали. Набор совершенных инструментов, их хромированный блеск выдавали в них мастеров высокого класса, относящихся к делу с эстетикой истинных творцов.

«Мерседес» уже лишился дверей, бамперов, крышек багажника и капота. Из него вынимали кресла, убирали приборную панель, откручивал руль. С сочным звяканьем в подставленные короба падали гайки, в другие сыпались болты и шайбы. Колеса с жирными шинами подскакивали на бетонном полу и аккуратно ложились на бок. В подставленные воронки сливалось масло, тормозная жидкость, ополаскивающие растворы. Из недвижного туловища машины извлекали внутренние органы, откачивали лимфу и кровь. Механики действовали, как бригада хирургов, вонзая в машину рокочущие острия, пробираясь к сокровенному органу.

Мальтус самозабвенно наблюдал. Его волновало таинство уничтожения. Первичный бестелесный замысел обретал в изделии изысканную сложность, скрывался, захваченный в плен материи. Развинчивание машины, последовательное упрощение приближало момент, когда замысел освобождался из материального плена, вырывался на свободу, как вырывается из казнимой плоти душа. Эстетика распада и упрощения была противоположна эстетике созидания, оставаясь при этом содержанием творчества. Гибель организма или уничтожение изделия несли в себе таинственную красоту смерти, не меньшую, чем красота жизни. Он вдруг предположил, что если последовательно уничтожать Вселенную, гася звезды, сметая галактики, помещая в ловушки и «черные дыры» лучистую энергию, то, уничтожив мироздание, можно обнаружить первичный замысел Бога. Стать с ним вровень. Стать Богом. Это невероятное предположение взволновало его своей философской глубиной и интеллектуальной дерзостью.

Близко от него работал молодой парень, рыжеватый, в оранжевых веснушках. Его движения были расторопны, точны, проверены. Уши из-под картуза пламенели. Накладывая на гайки жужжащий ключ или вонзая в прорезь винта свистящую отвертку, он прикусывал нижнюю губу, и становились видны два его белых резца. Его зоркость и мускульная сила были направлены на вторжение, рассечение, расчленение.

Наблюдая за ним, Мальтус иронично подумал. Где-то рядом, на заводе Ратникова, такие же русские парни в поте лица создают уникальные изделия. Здесь же, в ангаре, другие русские парни, тратят силы на уничтожение подобных изделий. Разлагают на составные части, расторгают на исходные элементы, рассыпают на горсти молекул. Извечный русский абсурд, — в непомерных усилиях создавать неповторимый и сложный мир, а затем, затрачивая те же усилия, превращать этот мир в ничто.

Веснушчатый парень наклонился над капотом и извлек из открытого двигателя звездчатку, масленую, сияющую. Звездчатка казалась живой. Так хирург извлекает из разъятой груди пациента живое сердце, глянцевитое, липкое. Сходство живого и неживого опять взволновало Мальтуса.

Парень что-то крикнул товарищам. Те отложили жужжащие и свистящие инструменты. Отошли от машины, снимая перчатки. Мыли руки под краном с горячей водой. Направлялись к столику, где был нарезан хлеб, лежал батон колбасы, стояла коричневая бутыль «пепси-колы».

— Как зовут? — Мальтус остановил проходящего мимо рыжего парня.

— Петруха, — белозубо улыбнулся механик, смело глядя зелеными кошачьими глазами.

— Ловко работаешь, расчленяешь, как профи. Человека расчленить сумеешь?

— Смотря какого. Вас нет. Вы — человек хороший. Вас зачем расчленять?

— А Ратникова, моторостроителя?

— Его можно. Он у меня друга увел. У меня дружок Ванька был. Вместе учились на автослесаря. Вместе тусовались, выпивали, на дискотеки ходили. Мог бы здесь со мной работать. Его Ратников сманил. Свозил в Японию, поставил у гребанного японского станка. Ванька от меня отстал. В галстучке ходит, английский язык учит. Ратников много наших пацанов к себе на завод увел.

— А ты чего не пошел?

— Наше дело воровское. Мы весело живем. Как черти работаем, как черти гуляем. Будет прокол, в тюрьму сядем.

— Сядешь в тюрьму, я тебе буду хорошие сигареты на зону присылать, — засмеялся Мальтус.

— А мы за вас на зоне будем Богу молиться, — со смехом ответил парень, расширяя свои зеленые шальные глаза.

Мастера закусывали в стороне, а Мальтус, стоя перед обглоданной машиной, сердито обратился к Ведеркину:

— Ты мне за этот объект головой отвечаешь. Машины должны разбираться за пять часов. Пусть без перерыва работают.

— Не волнуйтесь, Владимир Генрихович. Они в пять часов укладываются. К вечеру здесь будет чисто, — ответил Ведеркин, и его лицо в ярком электрическом свете еще больше напоминало викинга. Мальтус знал, — «Мерседес» разберут и рассортируют, не утрачивая ни единой гайки и шайбы. Номера на двигателе перебьют опытные чеканщики, и все это утром будет отправлено на рынки Москвы. Кузов, на котором номера не поддаются перебивке, разрежут автогеном и выбросят на свалку.

Дверь в ангар растворилась, и в свете ламп предстала яркая, одновременно комичная и пугающая фигура. Человек был одет в длинный черный пиджак и ярко-красный джемпер. Его туфли были с непомерно длинными, загнутыми вверх концами. Голова голая, костяная, с буграми и черепными швами. Лицо бледное, словно покрыто белилами. Нос с провалившейся переносицей. Ярко-синие васильковые глаза, хохочущие и наглые. Ухмылка разбитых губ, сквозь которые просвечивали золотые фиксы. Руки грубые, с синеватой наколкой на пальцах, сплошь усыпанные перстнями, — вульгарные, похожие на стекло рубины и изумруды, толстая безвкусная оправа. Он напоминал чучело смерти, какое выносят на шестах мексиканцы на свои ритуальные карнавалы.

— Ба, какие замечательные люди! — воскликнул человек, хлопая в ладоши и приседая. Было видно, что он пьян.

— Бацилла, мерзавец! — накинулся на него Мальтус, сжимая кулаки и удерживая себя от удара, — Ты зачем татарина убил?

— Я не убивал, он сам умер, — нагло и бесстыдно ответил Бацилла, издавая тонкий свистящий звук, словно в губах у него была насмешливая свистулька.

— Тебя посылали взять долг, а не убивать, мокрушник чертов.

— Он деньги не хотел отдавать. Пришлось его немножко прижечь, а потом притопить. Баба его принесла деньги, а он уже умер. Я ему в горло воронку воткнул, стал воду лить, он и захлебнулся. Уж лучше клизму из кипятка ставить. А деньги вот они, нате, — Бацилла полез в карман и вытащил сверток серебристой фольги, будто в нем лежал цыпленок, предназначенный для запекания в духовке, — Пересчитайте.

Мальтус, не принимая сверток, брезгливо отогнул фольгу. Глянули красные, пятитысячные купюры. Бацилла смотрел хохочущими бирюзовыми глазами, фольга ярко блестела, грубые пальцы сверкали перстнями. Мальтус представил, как лежит на верстаке стянутый ремнями татарин. В его рот вставлена воронка. Бацилла наклоняет над воронкой ведро. На пальцах сияют рубины и изумруды. Льется вода. Татарин захлебывается, дергает кадыком, безумно выпучивает глаза.

— Почему труп бросил? Закопать поленился?

— Лопаты не было.

— Твое гребанное раздолбайство. Ты что, хочешь меня прокурору сдать? Я тебя держу из великой милости. Где бы ты был без меня? Лежал бы с дыркой во лбу на городском кладбище. На могиле бы твоей написали: «Под камнем сим лежит урод, его в тюрьме ебали в рот».

— Хорошие стихи. Я запомню, — засмеялся Бацилла, разевая полный золота рот, и казалось, смеется череп, у которого после смерти не вырвали коронки.

— Ты был бандит и остался. Я твою жизнь выкупил. Ты мне жизнью обязан.

— Я и плачу вам долг жизнями, покаместь чужими, — жестко, с тайной угрозой, произнес Бацилла, и в его васильковых глазах обозначилась беспощадная тьма. Мальтус уловил эту грозную тень, которая возникает в глазах овчарки, вспомнившей свое волчье происхождение. Но это не испугало, а лишь развеселило его. Он умел доводить своих приближенных до бешенства, а потом усмирять.

— Ладно, Бацилла, уймись. Давай, покажи девчонок.

Ангар, в котором они находились, был разделен перегородкой. В переднем отсеке проводились работы с угнанными автомобилями. Машины исчезали на глазах, словно их обгладывали пираньи. Другая половина ангара, куда они прошли сквозь железную дверь, была подобьем зрительного зала, с рядами потертых сидений, с невысокой эстрадой, освещенной прожектором. У эстрады толпились девушки, щебетали, смеялись, в наброшенных на плечи плащах и легких пальто, из-под которых выглядывали короткие юбки, трико, части обнаженного тела. Тут же стоял восточного вида мужчина с аккордеоном, — смуглофиолетовое, поношенное лицо, крашенные, красновато-черные волосы, маслянистые ласковые глаза. Перебирал перламутровые клавиши, словно брызгал на девушек водяные россыпи.

— Так, телочки мои дорогие, — Бацилла сгреб наугад попавшуюся на пути девушку, и та, смеясь, вывернулась из его объятий, — Не долго вам ходить холостячками, всех замуж выдам.

— За тебя не пойдем, больно тощий. А еще женские перстни надел. Не поймешь, мужик ты или баба, — смело отозвалась высокая красивая девушка на высоких каблуках, в коротком плаще, из-под которого не было видно платья, а сразу выступали стройные сильные ноги.

— А ты давай, поезжай со мной. Узнаешь, мужик я или баба, — хохотнул Бацилла, качнувшись в сторону говорившей, но Ведеркин крепко ухватил его за рукав, удержав на месте:

— Хватит трепаться. У Владимира Генриховича времени нет. Давай начинать.

Девушки расселись на креслах. Аккордеонист вышел на сцену, картинно раздвинув перламутровый инструмент. Ведеркин и Бацилла остались стоять, а Мальтус, втягивая узкими ноздрями воздух, пропитанный теплыми запахами женского тела, легко взбежал на сцену. Его удлиненная голова, тесно сдвинутые маленькие глаза, алюминиевого цвета лицо, на котором демонически чернели пышные брови, его гибкие изящные движения, напоминавшие бегущую по телу волну, — произвели впечатление на девушек. Они замерли в ожидании.

— Вы прочитали наше объявление в газете, и пришли, милые барышни. Мы рады вам, — он очаровательно улыбнулся с таинственным выражением глаз, как факир, желающий продемонстрировать чудо, — Вы не пожалеете, видит Бог. Мы не бизнесмены и не торговцы. Нами движет не корысть, а любовь. Просто сердце кровью обливается, видя, как пропадают русские таланты, как девушки в русской провинции закапывают свой дар, не находя отклика ни у молодых людей, которые уже стали пьяницами и наркоманами, ни у властей, которые чужды красоте и искусству. Мы хотим помочь вам.

Мальтус говорил сердечно, прикладывая руку к груди. Голос его был исполнен теплоты, сочувствия, искренности. Девушки смотрели на него внимательно и настороженно, чуткие к обману и фальши, стараясь разгадать истинные побуждения этого именитого в городе человека, который снизошел до них.

— Наш проект мы решили назвать: «Дом — 3», созвучный проекту: «Дом — 2», который ведет наша ослепительная телезвезда Ксения Собчак. Мы хотим показать вас людям во всей вашей красоте и молодости, озаренных огнями рампы. Вы поедете в Москву и попадете в школу пластических танцев. Вас научат держаться на подиуме. С вами будут работать лучшие стилисты и подберут свойственный вам стиль, туалеты, грим, манеру держаться. Вас обучат пластике, которая свойственна аристократкам, служительницам религиозных культов, гейшам и древнеримским гетерам. Вы, прекрасные и одаренные от природы, обретете блеск и сияние. Так алмаз превращается в бриллиант. В этом наша цель.

Девушки слушали, жадно блестя глазами, не понимая всего, что сулил им этот отталкивающий и одновременно влекущий к себе человек. Им казалось, что к ним повернулась судьба своей ослепительной стороной. В их тусклых днях, провинциальных беспросветных буднях открылось окно, через которое они могут улететь в иную, волшебную жизнь.

— Когда вы пройдете курс обучения, вас ждут конкурсы красоты, концерты перед элитной аудиторией, телевизионные шоу. Вас будут снимать в европейских столицах, на берегу океана, на белых пляжах Мозамбика и на фоне мексиканских пирамид. Не все из вас станут знаменитыми танцовщицами или топ-моделями. Иные найдут свое семейное счастье, выйдя замуж за состоятельных и достойных мужчин. Вы будете жить в имениях с садами, дендрариумами, бассейнами. У вас будут садовники, повара, массажисты. Все это будет у вас, обещаю.

Мальтус внушал, очаровывал, завораживал. Говорил громко, нараспев, как читают псалмы. И вдруг переходит на шепот, заставляя девушек ловить напряженно каждое, едва различимое слово. Их щеки порозовели от волнения. Глаза смотрели с верой и обожанием. Они уже расстались с прежней, блеклой жизнью и ступили в новое, стремительно летящее время, уносившее их в сказочный мир.

— Вы вольны в своем выборе. Вы можете отказаться от поездки в Москву. Кому-то из вас милее эта провинциальная жизнь, облупленные фасады, пивные ларьки, аборты и одноразовые шприцы. Я хочу защитить вас от этого. Я вас зову вперед, к победе, к успеху, к богатству и красоте. А сейчас, в качестве предварительного отбора, я хочу посмотреть, на что вы способны. Несколько танцевальных па. Несколько произвольных этюдов.

Мальтус очаровательно улыбнулся, шагнул навстречу обожающим взглядам, порывистым девичьим вздохам. Уселся в первом ряду, глядя на подиум.

— Давай, калмык, аккомпанируй!

Сквозь дверь, из соседнего отсека просочились автомеханики в комбинезонах и картузах. Скромно встали поодаль, поглядывая на девушек, на Бациллу с его перстнями и красным джемпером, на Мальтуса, с видом мэтра, нога на ногу, сидящего в первом ряду. Тот, кого Мальтус назвал Калмыком, встряхнул крашеными волосами, пробежался по клавишам, рассыпал жемчужные звуки.

На подиум вышла девушка в полузастегнутом плаще. Смело оглядела зрителей. Сбросила неказистый плащ и осталась в коротком топике, розовых трусиках и прозрачных чулках, отороченных мелким кружевом. Длинноногая, с голыми плечами, с отброшенными на спину волосами, стояла на высоких каблуках, позволяя собой любоваться.

Калмык сладко зажмурился, томно повел головой, и его инструмент, излучая радуги, задышал, зарыдал, наполнил гулкие своды взрывами, молниями, полыханием света и музыки.

Девушка улучила мгновение, вписываясь в краткий разрыв между вспышками и всплесками звука. Сделала ныряющее движение. Всплыла, разведя руки. Стала сильно выбрасывать ноги. Поворачивалась гибкой спиной. Наклонялась, так что волосы падали на сцену. Страстно распрямлялась, обращая к зрителям розовое от волненья лицо. Она подражала танцовщице в стриптиз — баре, которая струится вокруг блистающего шеста, обвивая сверкающую ось, зажимая ее жаркими бедрами, сладострастно касаясь животом.

Мальтус не показывал вида, что смеется над ее неумелым подражанием, негибкими наклонами, сбоями ритма. Несколько раз каблуки ее подгибались, и она едва ни упала. Наклоняясь и обращая к залу пышные ягодицы, она смотрела сквозь свои ноги, повисая вниз головой, и ее лицо от напряжения становилось красным и искажалось. Она училась эротическому танцу в каком-нибудь бараке или общежитии, насмотревшись музыкальных роликов. В ее неловком копировании была упрямая страсть и провинциальная энергия, толкающая ее в утонченный и изысканный мир шоу — бизнеса, в котором царят эстетика разврата, беспощадная муштра и жестокий отбор талантов. Когда она, тяжело дыша и нелепо выбросив усталую ногу, сорвала с себя топик и кинула в зал, открыв девичьи плещущие груди, Мальтус захлопал в ладоши, поощряя танцовщицу и одновременно прерывая танец. Аккордеон умолк. Автомеханики рукоплескали. Девушка, пунцовая от похвал, спускалась в зал, прикрываясь неказистым плащом.

— Неплохо, очень неплохо, — похвалил ее Мальтус. Бацилла скорчил гримасу, в которой шутовской восторг смешивался с мертвящим холодом васильковых, глядящих из черепа глаз.

Вторая дебютантка копировала танцоров, сопровождавших выступления поющих звезд, когда за спиной певца извиваются, подпрыгивают, взметают руки одержимые жрицы, вознося хвалу яростному богу любви. На девушке было темное трико, облегавшее маленькие груди, хрупкие ребра, щуплые ягодицы. Она вонзала вверх ладони, отскакивала, начинала кружиться, страстно оглаживая себя с головы до узких бедер, блестевших, как змеиная чешуя. Аккордеон едва поспевал за ней, она часто выпадала из ритма, двигалась невпопад. Ее движения были слишком истеричны, повороты нестройны. Чтобы удержаться, она хваталась за воздух. Она была самоучкой, ни один хореограф не шлифовал ее пластику, не оттачивал грацию. Мальтус испытывал эстетическое страдание, наблюдая ее потуги, но не прерывал танец, позволяя девушке израсходовать весь небольшой запас сил. В конце концов, трико у нее на боку лопнуло, обнажилось тщедушное тело, которому не хватало калорий, чтобы налиться силой и цветением юности. Задыхаясь, она сошла со сцены. Когда проходила мимо рыжего механика, тот восхищенно воскликнул:

— Ну, ты даешь, вот бы мне такую, как ты!

Но девушка, бледная, без кровинки в лице, надменно ответила:

— У меня будут получше тебя. Рыжих вообще не люблю, — села, кутаясь в кофточку.

Следующая танцовщица демонстрировала опыт, почерпнутый на дискотеках. Танцевала сомнамбулический танец, закрыв глаза, вращая бедрами, медленно оседая и так же медленно, винтообразно выпрямляясь. Она была похожа на водоросль, колеблемую течением. Руки ее волнообразно всплывали, и она отдавалась сонному потоку. Внезапно вздрагивала, словно ее будили, изумленно оглядывалась, но потом вновь погружалась в наркотическое забытье, не нуждаясь в партнере, вялая, словно тень. На ней была короткая юбка, легкая маячка, не закрывавшая живот с темной выемкой пупка. Аккордеон чуть слышно, сладостно сопровождал ее танец. Мальтус покачивался вслед ее кружениям, ласкал взглядом. Казался гипнотизером, погрузившим девушку в сон. Она была послушна его воле, могла сойти со сцены и отправиться в лунатическое странствие без путей, без сомнений, без страхов, повинуясь волшебнику. Когда музыка кончилась, она очнулась, смущенно улыбаясь, сошла со сцены. Мальтус нежно ухватил ее за руку и погладил по голове.

Еще одна девушка показывала приемы, выученные в балетной школе. Вставала на носки, кружась и змеевидно колебля руки. Но плавной волны не получалось, возникали острые углы в локтях и запястьях, и это придавало танцу карикатурность. Она взлетала, как птица, распахивая руки и отводя в полете ногу, но приземление оказывалось слишком тяжелыми, ноги грубо ударяли в доски сцены. Израсходовав небольшой запас балетных знаний, она смущенно сделала книксен, выставив вперед ногу и старательно к ней пригибаясь. Ей аплодировали, Бацилла, оскалив золотые зубы, потешно и страшно повторил ее книксен.

Доморощенную балерину сменила краснощекая, пышная девушка, о каких говорят, — «кровь с молоком». Русые, с золотым отливом волосы, синие смеющиеся глаза, пунцовые губы, милая ямочка на белом подбородке. Она вышла на сцену, уперла в бок обнаженную, сдобную руку. Притопнула каблучком. Забила чечетку. Пошла кругами, помахивая над головой плещущей кистью, удалая, игривая, по-деревенски кокетливая, унаследовавшая эту стать и озорство от своих бабок-прабабок. Аккордеон радостно звенел, переливался, как сельская гармонь, сопровождая ее русский пляс. Ее дробный топот. Ее плавную поступь. Взлет ее сильной груди под тоненькой блузкой. Все завороженно смотрели, пританцовывая, прихлопывая в ладоши. Рыжий механик толкал локтем соседа. Бацилла издавал своими золотыми зубами птичий щебет. У Ведеркина смягчилось его античное лицо. Мальтус зорко, остро смотрел, охватывая девушку взглядом, всю целиком, и в отдельности — ее голую шею, пышную грудь, сильные руки и ноги. В глазах его не было вожделения, а какое-то особое восхищение, какое бывает у знатока при виде породистого животного. Когда танец завершился, и разрумяненная девушка счастливо покидала сцену, ей навстречу поднялся Мальтус:

— Как тебя зовут?

— Валентина.

— Ну, утешила, Валя! Ну, прямо русская красавица! Нет, ты в Москву не поедешь, мы тебя здесь королевой сделаем. Вот тебе подарок в знак восхищения! — он достал из кармана крохотную коробочку из сафьяна, открыл и вытряхнул на ладони две бирюзовых серьги в серебряной оправе, — Носи, Валя, и будь еще прекрасней!

Девушка радостно приняла подарок, приложила сережки к ушам, поворачиваясь во все стороны, среди завистливых улыбок подруг.

Мальтус, увлекая за собой Ведеркина, покинул помещение, оставляя Бациллу завершать танцевальные смотрины. Они вышли не через главную дверь, а прошли через еще один, соседний отсек, пустой, с одиноким деревянным топчаном по середине, с малым оконцем, бросавшим на топчан узкий луч.

Дорогая «аудио» возвращалась с пустыря в город. Мальтус удобно раскинулся на заднем сидении, видел аккуратно подстриженный затылок Ведеркина, а в зеркало — его светлые брови, крепкий лоб, упрямые голубые глаза. Мальтус был приятно возбужден недавними танцами, доморощенной наивностью и провинциальной беззащитностью девушек. Его острый ум продолжал искать развлечений, и он находил их в том, чтобы тонко испытывать Ведеркина:

— Все-таки, русские не могут по настоящему воспользоваться Россией. Столько богатств, такие леса, несметные ископаемые, моря и океаны, а жизнь примитивна, бедна. Города грязные, дома унылые, квартиры скудные, мебель уродлива. Весь мир живет богато и культурно, и только в России вечная грязь и скудность.

Он говорил без сожаления, с издевкой, желая уязвить русское чувство Ведеркина, увидеть на его лице тень возмущения. Но лицо оставалось бесстрастным, словно тот не чувствовал себя русским, не принимал издевательства на свой счет.

— Русские мужчины не могут составить счастье русских женщин. Поэтому самые красивые русские женщины стремятся за границу, замуж за какого-нибудь немца или чеха, или даже араба, даже негра, лишь бы не плодить нищету в русских городках, похожих на свалки мусора, не беременеть от пьянчуг и наркоманов. О, где ты, русский мужчина, создатель великой империи? — Мальтус картинно возвел глаза к небу, словно вымаливал для России Божью милость, при этом его узкие губы тонко улыбались, и он ждал хотя бы тени негодования на лице Ведеркина. Но лицо оставалось каменным, словно иссеченным из античного мрамора, — лицо легионера и стоика.

— Это странное стремление русских думать о недостижимом, небесном, и держать в запустении дела земные. Это больное пристрастие к разным утопиям, к какому-то особому «русскому пути». «Русский путь» — это жуткие русские дороги, по которым не пройти, не проехать, и все-таки они милее русским, чем европейские автобаны и американские фривеи. Чтобы свернуть со столбовой дороги истории, русские устраивают бесконечные революции, перевороты, гробят массу своего народа, режут и стреляют самых умных и просвещенных людей. А все для того, чтобы идти по своему особому «русскому пути», усыпанному собственными костями.

Он рассуждал, желая привлечь к рассуждению Ведеркина, добиться от него, если не слов, то движения бровей, несогласного выражения глаз. Но тот оставался безмятежным, будто не слышал оскорбительных рассуждений. Это сердило Мальтуса, зажигало его недобрым азартом.

— Мне кажется, Россия всеми своими достижениями обязана евреям, а неудачами и провалами — своим национальным лидерам. Евреи должны взять на себя перед миром ответственность за Россию. Они должны перекодировать русское сознание, сделать лоботомию, чтобы русские забыли раз и навсегда о своем «особом пути» и стали, как все остальные люди. Другие народы идут за евреями и добиваются громадных результатов в экономике, искусстве, науке. И только русские хотят придумать какой-то свой особенный «русский порох», «русский велосипед», «русский самолет».

Мальтус утонченно пытал Ведеркина, причинял ему боль, ожидая уловить на лице признак страдания, ненависть к мучителю, рывок отмщения. Но Ведеркин оставался неколебим, молча сносил боль, не подавал вида, что пыточный инструмент проникает все глубже в рану.

— Мне кажется, Россия ослабела настолько, что ей уже самой не подняться. Она должна обратиться к другим народам за помощью. И ей эту помощь окажут, если, конечно, она готова поделиться с миром своими ископаемыми, своими территориями, своими коммуникациями. И, разумеется, если она готова отказаться от своего «особого русского пути». Ты согласен? — Мальтус требовал от Ведеркина ответа. Требовал, чтобы тот либо вспылил и восстал против мучителя, либо сдался и попросил пощады, — Ты согласен?

— У меня, Владимир Генрихович, мысли о другом. Как бы так сделать, чтобы кто-нибудь невзначай не выстрелил в вас, или не приклеил к машине пластид. В этом моя задача, — спокойно ответил Ведеркин.

Мальтус умолк, чувствуя, что проиграл. Вокруг него во все стороны простиралась громадная, непознаваемая страна, дремотная и невыявленная, таящая в себе неведомые угрозы, — для мира и для него, Мальтуса. И одна из этих угроз, олицетворенная русским воином Ведеркиным, находилась сейчас в одном с ним салоне. И уж лучше не искушать судьбу, не играть с невзорвавшимся снарядом, не класть его в костер, не стучать по окисленному капсюлю молотком. Чувствуя, что проиграл, Мальтус раздраженно умолк. Вновь оживился только тогда, когда машина въехала во двор городского родильного дома.

Родильный дом был куплен Мальтусом у города в собственность. Сделка осуществлялась с согласия мэра, который получил от Мальтуса соответствующую благодарность. Приобретение родильного дома вызвало в городе бурный скандал, возмущение общественных организаций, всплески местной прессы. Но юридические проверки, которые неявно контролировал мэр, показали законность сделки. Мальтус рассказал газетчикам о благотворительном мотиве приобретения. О надбавках к медицинским зарплатам. О предполагаемом ремонте здания. О своем стремлении внести посильный вклад в национальный проект: «Детство». Шумиха мало помалу затихла, Мальтус снискал славу бескорыстного благотворителя и благодетеля.

Теперь, в сопровождении Ведеркина, накинув на плечи белый халат, он шел по коридору родильного дома, мимо палат, в которых лежали роженицы. Одни, недавно привезенные, с выпуклыми под одеялом животами, притихшие, с большими тревожными глазами, ожидали родов. Другие, похудевшие и бледные, сияя счастьем, кормили младенцев, прижимая к голой груди крохотные, жадно сосущие личики. Рядом шла немолодая, полная женщина, главврач, в высоком белоснежном колпаке, натянутом на крашенную хной копну волос.

— Я вас хотела просить, Владимир Генрихович, — заискивающе говорила главврач, — Вы делаете ремонт в правом флигеле. Я видела, рабочие вынесли во двор старые ванны и раковины. Нельзя ли их нам взять, а то у нас две раковины раскололись, а ванные совсем никудышные.

— Конечно, берите, Елена Семеновна. Мне даже неловко вам это старье отдавать. Обещаю, закончим ремонт в правом флигеле, установим диагностическое оборудование, и я займусь ремонтом основного здания. Здесь все необходимо обновить, — он кивал на обшарпанные стены, трещины в линолеуме, допотопные кадки у стен с искусственными пыльными пальмами.

— Я хотела вам выразить благодарность, Владимир Генрихович, от всего коллектива, — главврач с обожанием смотрела на благодетеля, — Ваши надбавки к зарплатам очень нам помогают. Мы удерживаем у себя сестер, санитаров, да и докторам, что греха таить, эта помощь очень и очень кстати. Я сказала об этом корреспонденту, который к нам приходил.

— Благотворительность, Елена Семеновна, совершается в тишине. Добрые дела требуют тишины. Мы не какие-нибудь фарисеи, которые молятся на углах, чтобы их полюбили за благочестие. Пусть люди почувствуют облегчение, а откуда оно пришло, это не важно.

Мальтус заглядывал в палаты, смотрел на женщин, которые томились, откинув серые одеяла, выставив обтянутые рубахами круглые животы. Одна из них, немолодая, с разбросанной по подушке волнистой гривой, уставила в потолок беззащитные, коровьи глаза, из-под одеяла была видна ее белая большая стопа.

— Русские женщины должны рожать, по два, по три, по четыре ребенка. Русский народ убывает, он скоро не сможет держать территорию, — Сибирь, Дальний Восток, Крайний Север. России нужны солдаты, рабочие, крестьяне. А их совсем не осталось. Хочу хоть чем-то помочь, пусть хоть в нашем Рябинске роженицы будут в почете, — Мальтус говорил искренне, сострадая, желая блага этим женщинам, многие из которых станут матерями-одиночками, вернутся в свои неблагополучные семьи.

— Но, конечно, мало просто родить, — он заглянул в палату, где две молодые матери, в косынках, в халатиках, открыв белые млечные груди с длинными розовыми сосками, прикладывали к ним младенцев. Не стеснялись своей наготы, позволяли чужому мужчине любоваться своей млечной свежестью, материнской чистотой и пленительной красотой. — Мало, говорю я, родить, нужно вырастить. Сколько у нас подкидышей, сирот, беспризорников. Не понимаю нашего государства. Миллиарды тратят на какие-то олимпийские объекты в Сочи, а на детей, на будущее России, не обращают внимания. При таком отношении у страны не будет будущего, дети не станут «сынами отечества», не пойдут защищать страну в трудный час. Видит Бог, как могу, помогаю сиротам. — Главврач благодарно кивала, отдавая должное рвению одного из самых богатых людей Рябинска, перед которым благоговела.

Они заглянули в палату, где молодые матери завершали кормление. Две из них поднесли к окну своих новорожденных, улыбались, жестикулировали, показывали стоящим внизу отцам своих малюток. Обернулись к вошедшим, приглашая их порадоваться вместе с ними. Одна из женщин, веснушчатая, зеленоглазая, ликовала каждой своей золотистой веснушкой, каждым солнечным волоском. Мальтус поклонился ей, прижимая ладонь к сердцу:

— Если бы знали, Елена Семеновна, сколько злобы в людях, сколько зависти. Сколько я выдержал из-за этого родильного дома. Ведь я его приобрел себе в убыток, только ради сограждан, ради России. Россия — моя страна, я отсюда никуда не уеду. Ни копейки я не вложил заграницей. Только здесь, дома. Хочу, чтобы Россия была просвещенной, здоровой, цветущей. Чтобы следующие поколения помянули нас с вами, Елена Семеновна, добрым словом.

— Помянут, Владимир Генрихович, вас непременно помянут, — вторила ему благодарная главврач.

Мимо по коридору на каталке две санитарки влекли женщину. Большая, с огромными, полными слез глазами, она лежала, схватившись за пухлый живот, и стонала. Крутила от боли головой. Иногда ее стон переходил в звериный рев, который удалялся по коридору и исчез за поворотом.

— Кричи, милая, кричи, — Мальтус крестил ее вслед, — Если легче, кричи на здоровье!

Они достигли дверей, ведущих в правый флигель. У дверей стояли два охранника в черном, с рациями и нагрудной биркой «секьюрити». Почтительно вытянулись при виде Мальтуса и Ведеркина, нахмурились и набычились, отшвыривая грозными глазами главврача в белом колпаке и крашеной прическе.

— Кстати, хочу вам напомнить, Елена Семеновна, что наши роженицы являются источником нашего с вами благосостояния, — произнес Мальтус, — Чем больше вы соберете доброкачественной плаценты, тем больше мы выручим денег для доплаты врачам и сестрам, и на будущий ремонт здания. Таков хозрасчет, Елена Семеновна.

Он оставил спутницу среди обшарпанных стен, стертых полов и убогих палат с казенными кроватями и застиранными одеялами. Шагнул сквозь двери и оказался в ином пространстве.

Потолки были жемчужного цвета, озаренные невидимыми светильниками. Стены пленяли белизной, в которую были красиво врезаны дверные косяки кабинетов. Мягкий ковровый палас гасил звук шагов. Воздух тонко светился, был наполнен сладкими благоуханиями лаков и прозрачных покрытий, нежно волновал ноздри, словно сюда прилетали запахи гор, свежих ледников и невидимых, распустившихся соцветий.

Мальтус толкнул дверь с табличкой «Диагностика», и оказался среди стерильного блеска, белоснежного кафеля, холодного свечения металла. Горела высокая многоглазая люстра, похожая на чашу с несколькими белыми солнцами. Слепящий свет падал на длинный стол, укрепленный на хромированном круглом шарнире. Стол окружали приборы, похожие на хрустальные цилиндры, прозрачные конусы, стальные сферы.

Таинственная геометрия храма, посвященного загадочному божеству, предполагала жрецов, ритуал, приносимую на алтарь жертву. Множество мониторов голубели экранами, на которых волнообразно струились красные, синие, золотые волокна. Переплетались. Превращались в острые нервные всплески. Продолжали струиться, словно нити, из которых ткали невидимый многоцветный ковер. Вдоль стен высились белоснежные стальные шкафы, никелированные стеллажи, газовые баллоны. Множество проводов, трубок, воздуховодов и световодов сходились к столу, пустому и озаренному, на котором чудилось недвижное обнаженное тело, — пустота едва заметно светилась, будто душа человека уже присутствовала здесь, хотя плоть продолжала жить за пределами здания. Диагностическое помещение напоминало современную лабораторию и языческий храм, исследовательский центр и древнюю кумирню. Плоскость под люстрой была операционным столом и жертвенным алтарем, на котором уже возлежала приносимая в жертву душа. Медицинские практики и магические технологии, научные приборы и культовые символы совмещались в странной гармонии, волнуя воображение Мальтуса.

Несколько специалистов в белоснежных комбинезонах занимались наладкой приборов, крутили крохотные вентили, нажимали кнопку, придавая столу различные углы наклона. Были похожи на экипаж космического корабля, готовили его к полету в иные галактики.

Возник человек шарообразной формы, заключенный в сферический комбинезон с отливом парашютного шелка. Округлая, без шеи голова, без единого волоска, без намека на брови, не знавшая прикосновение бритвы, сияла прозрачными глазами, в которых отражался блеск люстры, цветные переливы экранов, хромированная белизна шкафов. Казалось, существо явилось из иных миров и приняло земные формы, стараясь по возможности походить на земных обитателей. Однако за усвоенной внешностью таилась иная сущность, иная форма жизни, способная преображаться и находить свое место в условиях чужых галактик.

Шарообразное существо подкатилось к Мальтусу, и некоторое время они молчали, пользуясь средствами бессловесного общения. Обменявшись кодом, одинаковым для всего мироздания, — энергия равна массе, умноженной на квадрат скорости света, — они признали один в другом брата по разуму. В шаровидной голове растворилась безгубая щель, и из нее раздался грассирующий, каркающий звук, чудовищно воспроизводящий одесский акцент.

— Здравствуйте, господин Мальтус.

— Здравствуйте, господин Гурвич.

— Мне очень радостно видеть ваше лицо.

— Я тоже рад, оттого, что вижу вас, господин Гурвич, и оттого, как прекрасно вы поработали.

— Мы поработали на вас так, как будто работали на себя, господин Мальтус. Скажу вам честное слово, что в Израиле вы не найдете такого оборудования, как здесь.

— Благодаря вам, господин Гурвич, мы оборудовали здесь маленький Израиль, который, я надеюсь, будет становиться все больше и больше.

— Если сказать без вранья, господин Мальтус, проживать в Израиле становится все бедней и бедней. Я начинаю помысливать опять перебраться в Россию. Арабы становятся такие наглые, что уже не боятся нашей атомной бомбы.

— Теперь вы понимаете, господин Гурвич, что ваш отъезд из Одессы был ошибкой?

— Еврей никогда не ошибается, господин Мальтус. Он ищет ту землю, где будет ему прилично. А где такая земля? Может быть, на Луне?

— Луна обетованная, господин Гурвич, это — Россия. Будущее еврейского народа связано с Россией.

— Может быть, господин Мальтус, может быть. Когда я вернусь в Израиль, я скажу об этих смешных словах моим соотечественникам.

Мальтус обернулся к Ведеркину и строго приказал:

— Теперь, когда представители фирмы завершили работу, ты должен их доставить в Москву, к трапу самолета. Обеспечишь безопасность и скрытность. Нам не нужно, чтобы в Рябинске болтали, будто бы Мальтус открывает у себя филиал израильской клиники. Ты понял?

— Так точно, Владимир Генрихович, — спокойно ответил Ведеркин, на которого были устремлены прозрачные глаза шарообразного инопланетянина. Словно тот старался понять, какое отношение этот блондин с волевым лицом имеет к киноленте Лени Рифеншталь «Триумф воли».

Мальтус и Ведеркин покинули флигель, и вышли во двор, где возбужденные и трогательные отцы старались разглядеть сквозь мутные стекла второго этажа своих новоявленных чад. Матери подносили к окнам белые коконы с розовыми пятнышками лиц.

Мальтус, улыбаясь, сопереживая счастливцам, прошел сквозь скопленье отцов, завернул за угол и оказался в небольшом приемном покое, где сидела на стуле молодая, свежая женщина, прикрывая пластиковым пакетом живот. Из пакета виднелось махровое полотенце, какие-то белые ткани, флакон одеколона. Рядом с ней присела женщина-врач в белом халате, с лицом большой темной птицы, на котором выделялся острый, чуть загнутый клюв. Она положила когтистые птичьи пальцы на пухлую руку женщины, что-то настойчиво ей внушала, а та мучилась, вздыхала, покрывалась пунцовыми пятнами.

— Вот, Владимир Генрихович, Алевтина раздумала делать аборт. Я ей говорю, лучше сейчас избавиться, чем потом страдать всю жизнь. Она со своим дружком не расписана, а он её бросил, ушел к другой. Зачем же себе жизнь-то портить, Алевтина? Кто тебя замуж с чужим ребенком возьмет? Подожди, осмотрись, найдется другой человек, который тебя полюбит. Поженитесь, тогда и родишь одного, другого. А то навьючишь на себя ребенка, он тебя на всю жизнь спеленает.

— Нет, Тамара Ашотовна, не могу. Пусть я одна останусь, но ребеночка буду растить, — большие глаза женщины были полны слез. Она сомневалась, мучилась, порывалась встать. Оставалась в цепких когтях большой темной птицы.

Мальтус склонился над женщиной, втягивая ноздрями теплую, исходящую от нее млечность. Его пронзительные, сдвинутые к переносице глаза поймали женские зрачки, дрожащие среди слез и солнечного блеска. Зрачки испуганно замерли, а Мальтус проникал сквозь остекленелые, ведущие вглубь души трубки, вливая в них магнетическую силу. Он погружал в нее свой властный дух, останавливал ее мысли, растекался по горячей крови. Овладевал сердцем, отыскивал в жарком чреве живой зародыш, больно стискивал его, перебирая прижатые ножки и ручки. Женщина завороженно смотрела, чувствуя, как в нее вселилась неведомая, парализующая сила, не могла ей противиться.

— Тамара Ашотовна вам желает добра, моя милая, родная, красивая. Мы желаем вам только добра. Вы подумайте о судьбе ребенка, которого вы родите на муку себе, на горе людям и ему самому. Жизнь матери-одиночки полна не шоколада, а непрерывной, с утра до ночи работой, каторжной и ужасной, требующей от вас всего свободного времени. Вы отдаете ребенка в ясли, потом в детский сад, потом в интернат. Потом его подбирает улица, — хулиганы, лотки с пивом, наркотики. Потом он попадает в банду и совершает первое преступление, за которое его сажают в колонию. Затем, еще и еще. Он рецидивист, и либо погибает в какой-нибудь поножовщине или перестрелке, либо сгнивает от туберкулеза на зоне. Ведь вы не хотите этого, моя милая, родная, красивая? Вы послушаетесь Тамару Ашотовну?

Женщина беспомощно вздрагивала, будто ее укусило ядовитое насекомое, и яд разливался по телу, останавливал сердце, затмевал разум. Слова, которые она слышала, превращались в жуткие видения, бесформенные и огромные, среди которых сидела страшная птица, нацелив железный клюв в пластиковый пакет с полотенцем и ночной рубашкой. Была готова пробить пакет, вонзиться в живот, клюнуть зародыш, и улететь, как улетают скворцы, неся извивающегося червячка.

Мальтус, погрузивший несчастную в гипноз, парализовал ее личность и теперь управлял ее сном. Добавлял в ядовитый раствор услаждающие настойки, веселящие препараты, бодрящие эликсиры.

— Вам будет абсолютно не больно. Мы употребим самые современные наркозы, и совершенно бесплатно. Вы сегодня же вернетесь домой и к вечеру почувствуете себя здоровой. Вы придете на прием к Тамаре Ашотовне, и она будет консультировать вас, тоже совершенно бесплатно. Мы стараемся, чтобы нашим женщинам не приходилось страдать, и у них сложилась счастливая личная жизнь. Вы такая добрая, красивая, милая, что у вас непременно сложится личная жизнь. У вас будет прекрасная семья, любящий муж и много, много детей. Вы верите мне, моя родная, красивая? Вы мне верите?

Женщина грезила. Ей представлялась шелковая синева, какая бывает в ветвях весенней вербы. Эта верба — она сама. В ней льются сладкие прохладные соки. На ее ветвях сидит чудесной красоты поющая птица. Она понимает смысл этой дивной песни, в которой столько света, любви, чистоты.

— Вы мне верите? — вопрошала поющая птица, — Вы согласны?

— Согласна, — слабо ответила женщина. Явившиеся санитарки подняли ее со стула, повели, полусонную, раздеваться, укладывали на каталку.

— Вы просто какой-то волшебник, — говорила Мальтусу восхищенная Тамара Ашотовна, — Вы — великий человек, Владимир Генрихович.

Невозмутимый Ведеркин остался в коридоре, а Мальтус толкнул закрытую дверь и оказался в тесной операционной. Стены были в потресканом, ржавом кафеле. На потолке зеленели сырые разводы. Под беспощадным светом хирургической лампы полулежала обнаженная женщина. Ее ноги были раздвинуты, стопы вдеты и закреплены в стременах.

Лоно было растворено с помощью хромированных пластин и винтов. Голова с красивой прической была откинута на кожаный подголовник. Глаза с крашеными ресницами и серебристыми веками были закрыты. Груди обрели чуть заметную припухлость, и соски казались розовыми и набухшими. Перед женщиной, наклонившись к ее разведенным ногам, сидел хирург в несвежем халате, лысоватый, крепкоголовый, с выдвинутым подбородком, с подвижным, выделывающим гримасы ртом. В его руке находился инструмент, один конец которого был погружен в растворенное лоно, а от другого тянулся полупрозрачный шланг, соединенный с металлическим блестящим сосудом. Хирург вталкивал инструмент в жаркую плоть, сильным волосатым кулаком делал круговые движения, словно что-то срезал, выпиливал, стачивал. Высовывал язык, светил закрепленным на лбу лучом. Ногой, обутой в поношенный сандалий, нажимал педаль, и раздавался чмокающий липкий звук, по прозрачному шлангу пролетала пузырящаяся розовая гуща, похожая на кипящее варенье. В воздухе пахло спиртом, хлороформом и парной человеческой плотью.

— Все в порядке, Анатолий Федорович? — Мальтус кивнул хирургу, который на мгновение отвлекся с нескрываемым раздражением. Его отрывали от сложной работы. Он был резчиком, наносившим в глубине женского лона невидимый узор, мастером, вырезавшим на невидимых стенках искусный орнамент.

Мальтус не стал его беспокоить. Блестящий сосуд, куда изливалась малиновая гуща, был источником его благосостояния, в той же мере, как и игральные автоматы, рулетки казино, угнанные автомобили и кассовые аппараты в ресторане и отеле. Сосуд, наполненный плацентарной плазмой, погружался в тубус с жидким азотом и отправлялся в Москву, в фармацевтические центры, где создавались препараты из стволовых клеток. Лежащая в забытье женщина на некоторое время становилась его собственностью. Она никогда не узнает о его существовании, не узнает, как он созерцал ее наготу, отбирал в свою пользу часть ее жизни, ее сокровенной судьбы, которая проносилась в хлорвиниловой трубке хлюпающей малиновой жижей. Эта малиновая кашица могла бы со временем превратиться в красивого юношу, в яркую личность, в русского героя, открывателя или поэта.

Мальтус чувствовал мучительную сладость, болезненное влечение к женщине. Нежность к ее маленьким розовым ушам с изумрудными сережками, к ее красивым, бессильно застывшим пальцам, словно выточенным из мрамора. Раскрытое, окруженное сталью лоно вызывало в нем животное возбуждение. Хирург, заталкивающий во чрево резец, совершавший округлые и продольные надрезы, пробуждал в нем желание самому испытать боль. Он приблизился к женщине и погладил ей грудь. Ухватил пальцами розовый теплый сосок и помял, чувствуя ее доступность и беззащитность.

В это мгновение хирург извлек наружу свой инструмент, и Мальтус увидел белую сверкающую сталь и текущую по острым кромкам алую кровь. Испытал бесшумный удар, словно кто-то ворвался сквозь пыльное окно и вонзил в него разящий луч, от которого все помутилось, и он начал падать.

Он падал не на пол, а проваливался в черную бесконечную шахту, пролетая вдоль антрацитовых стен, из которых, стиснутые подземными пластами, смотрели лица. Раздутые щеки, выпученные глаза, смятые лбы, высунутые сквозь зубы языки. Лица мелькали, улетая вверх, а он падал с возрастающей скоростью в пропасть. На дне этой пропасти чудился отточенный штырь, сверкающий кол, алмазное острие, на которое он рухнет, и которое пробьет его насквозь от паха до темени.

Он очнулся от непомерного ужаса. Над ним склонилась Тамара Ашотовна, держа нашатырную ватку, и хирург, похожий на рыночного мясника, в клеенчатом фартуке, забрызганный кровью.

— Владимир Генрихович, еще дохните. Глубже, глубже. Это бывает, — говорила Тамара Ашотовна, поднося к его ноздрям жгучую, едкую ватку.

Мальтус покидал операционную, стараясь понять, кто налетел на него сквозь мутное окно и ударил алмазным копьем. Что означал бездонный колодец с замурованными лицами, куда его сбросил удар.

Глава шестая

В автомобиле, видя в зеркале бесстрастное лицо Ведеркина, Мальтус приходил в себя от пережитого потрясения. Алмазное острие, едва его ни пронзившее, оставило в теле траекторию боли, идущую от паха к горлу. Так болит сквозная рана, оставленная крупнокалиберной пулей. Это был знак свыше о возможном на него покушении. Его тело, здоровое и ухоженное, привыкшее к массажам, растираниям и душистым ванным, предчувствовало будущее страдание, пугалось столкновения с пулей. Он решил узнать у Ведеркина характер возможных опасностей и способы их избежания.

— Ты говорил, что твоя забота — уберечь меня от пули или взрывчатки. Ты что-то знаешь? Кто захочет в меня стрелять? Бандитское время прошло. Братва превратилась в банкиров и в депутатов, или лежит на кладбище под трехметровыми гранитными памятниками. Остался один Бацилла, но он, скорее, дурной клоун, чем бандит. Менты — мои друзья, получают от меня конверты. Грохнут, на кого я им укажу. Мои конкуренты в Ярославле, кто занимается игорным и ресторанным бизнесом, — мы давно поделили сферы влияния, наши границы священны и нерушимы. Может быть, Ратников?

Мальтус в зеркале ловил взгляд Ведеркина, но тот вел машину, не откликаясь.

— Вот Ратников — мой конкурент. Мы боремся за участок земли, где я хочу построить Развлекательный центр, а он — какой-то «центр» какого-то «творчества». Мы боремся за город, в котором он хочет ликвидировать все пивные заведения, закрыть все боулинги и игорные клубы, превратить бомжей в ударников труда, а проституток — в учительниц русской словесности и в многодетных матерей. Мы боремся за Россию, которую он не мыслит без Сталина и ГУЛАГа, а я вижу в ней свободную страну свободных людей. Может, он хочет меня убить? Ратников — бешеный фанатик. Мне доносили, что он хочет сжечь игорный клуб «Фантастика», который я открыл недалеко от его завода. Сожжет клуб, взорвет казино, расстреляет мою машину. Что молчишь?

— Не думаю, Владимир Генрихович, — отозвался Ведеркин, — Он не беспредельщик. Он государственник. Вряд ли он преступит закон.

— А кто ведает его безопасностью?

— Федор Морковников. Подполковник спецназа. Мы вместе воевали в Чечне.

— Вот как? Значит, вы боевые друзья? Значит, он может по старой дружбе добывать у тебя обо мне информацию? Значит, рука Ратникова дотянулась до моего живота?

— У меня есть кодекс чести, Владимир Генрихович. Я не предатель.

— Я тебе верю. Моя смерть на конце иглы, а игла у тебя в кармане. Я тебе верю, Алеша.

Их взгляды встретились в зеркале. Мальтуса на секунду коснулась студеная синева, какая бывает в вершинах зимних берез.

— Давай-ка заедем в игорный клуб «Фантастика». Убедимся, что он еще не сгорел.

Они вышли недалеко от заводской проходной, над которой в вечернем небе пламенела красная надпись «Юпитер». Из проходной густо шли люди. Поток был плотный, торопливый. Втягивался в длинную улицу, образовывал темные сгустки у автобусных остановок, растекался в соседнем микрорайоне, населенном рабочими. От потока отделялись малые частицы, нестройные группки, словно попадали под воздействие незримого магнита. Сворачивали с главной улицы в соседний проулок, где сияла малиновая надпись «Фантастика», усыпанная мерцающими алмазными звездами.

Две надписи соперничали одна с другой. От каждой исходили незримые силовые линии, управлявшие людским движением. Сшибались, создавали завихрения. В этих вихрях, как чаинки, кружились сбитые с маршрута люди, сворачивали в проулок, исчезали в дверях игорного клуба. Мальтус гипнотизировал толпу, и ему казалось, что его магнетическая воля вырывает людей из потока, влечет их под бриллиантовую диадему игорного дома.

У входа ему поклонились два мускулистых охранника в черной форме с нагрудными надписями «Фантастика». Покинув яркую, освещенную золотистым солнцем улицу, он вошел в бархатную темноту заведения, где сверкали драгоценные кристаллы автоматов. Перепад от света к тьме был подобен мягкому удару, который гасил в человеке дневные впечатления, отрывал от земной реальности и перемещал в пространство черного космоса, в котором волшебно горели разноцветные планеты и луны, завораживающе переливались бриллиантовые созвездия, загорались и гасли спектры. Голова начинала сладко кружиться, как в невесомости, когда исчезает ощущение «верха» и «низа», и ты начинаешь совершать медленные перевертывания, сладко парить в пустоте. Мальтус ощутил это первое галлюцогенное воздействие, отдавая должное магическим технологиям, применяемым в игорном бизнесе.

Из темноты появился смотритель заведения Мамука, «грузинский князь», как поддразнивал его Мальтус. В свое время он попался на продаже наркотиков, был готов предстать перед судом, но стараниями Мальтуса избежал наказания. Теперь он был верным сподвижником своего благодетеля, сменил образ кавказского хулигана на образ респектабельного джентльмена, но где-то под элегантным пиджаком или в глубине кассовой стойки у него хранился неучтенный ствол.

— Выручку вчера пэрэдал, Владымыр Гэнрыхович, сам лычно в офис отвез, — Мамука был удивлен посещением хозяина, полагая, что Мальтус явился проверить кассу, — Лычно сам пэрэдал.

— Не воруешь? — строго спросил Мальтус.

— Нэ ворую. Нэмного так быру.

— Посещаемость растет, судя по выручке?

— Луды идут, дэньги нэсут. Игра, как наркотык. Одын раз сыграл, до смэрти ыграть будэшь.

— Смотри, чтобы здесь наркоты не было. Живем по закону, понял?

— Зачем дурь с ыгрой мышать? Игра — сама дурь.

— Может, еще десяток автоматов поставим? Пристроечку сделаем? Завод расширяется, и мы расширяемся.

— Ширяемся, — хохотнул Мамука.

— Смотри у меня, — погрозил пальцем Мальтус, отдавая должное остроумию грузина.

С Ведеркиным они отошли в сторону, присели у стойки, погруженные в темноту, наблюдая таинственную наркоманию игорного зала.

Темнота скрывала размер помещения, расширяла стены и потолки в бесконечность. Словно здесь исчезали лучи света, зияла «черная дыра», открывался мертвый провал в безмерный и безвременный мир, где останавливалось бытие, прекращались законы физики, и царило абсолютное небытие и безмолвие. Сознание теряло точку опоры, органы чувств бездействовали, и наступало головокружение, словно ты надышался эфира. Внезапно из мрака вырывалось огненное видение, пылающее светило, словно ему удалось преодолеть притяжение смерти, и оно на миг излетало из антимира, как язык огня, окруженный космической музыкой. Душа припадала к этому диву, витала в его спектральных лучах, упивалось его красотой и вместе с ним, испытывая сладость и муку, уносилась обратно в смерть. Это был сон, когда из черного забытья вдруг всплывали фантастические картины, — алые птицы на белом снегу, золотые павлины на изумрудной траве, желтые рыбы в голубых подводных цветах. Превращались в обнаженных женщин, в драгоценные автомобили, в громады соборов и пагод. Из тьмы начинали сыпаться игральные карты, — нарядные валеты, пленительные дамы, седовласые короли, и все становилось радугой, зеркальной вспышкой, россыпью бриллиантов. Снова тьма, ты плывешь в черноте, в мертвых потоках.

Мальтус вглядывался в лица игроков. Ближе всех сидела женщина, немолодая, одутловатая, с распущенными до плеч волосами. Ее черные, как сливы глаза переливались нефтяной пленкой. Приоткрытые губы что-то шептали, — колдовской заговор или бессмысленную детскую считалку. Она нажимала хромированные кнопки, автомат издавал звук музыкальной шарманки, начинали кружиться зрелища ночного Лас-Вегаса. Яркое, как павлинье перо, казино. Алая, танцующая Мэрилин Монро. Усыпанный алмазами небоскреб. Волшебная карусель подхватывала женщину, и она уносилась из маленького городка, облупленной пятиэтажки, одинокой неухоженной квартиры в сказочный мир развлечений, обольстительных женщин, богатых и щедрых мужчин. Они мчали ее на великолепных автомобилях. Вводили в номера дорогих гостиниц. Плавали вместе с ней в лазурных бассейнах. Она чувствовала обнаженной грудью бархатную теплую воду. Сильные и нежные руки гладили ей плечи. Она испытывала мучительную сладость, приближение огненной вспышки, изнемогала, издавала слабые стоны. Карусель останавливалась. Рубиновые цифры фиксировали проигрыш. Ее лицо, ошеломленное, в фиолетовых тенях, казалось посмертной маской.

Поодаль сидел маленький лысоватый мужчина с острым носиком, слабыми ручками, в поношенном пиджачке. Играл самозабвенно и страстно. Был героем космических войн.

На него неслась армада летающих крепостей, изрыгавших белое пламя. Раскалывался под ударами лазеров космический дредноут, роняя в бездну обломки конструкций. Летающие тарелки стреляли друг в друга шаровыми молниями. Раскаленный розовый луч разрезал лунный город, в котором взрывались ядерные станции, лопались хрустальные купола, тысячи обитателей гибли он радиации космоса. Человечек казался себе великаном, командармом небесных армий. Сшибался с врагом в небесном поединке. Вонзал в его скафандр узкое лезвие плазмы. Был любимцем галактики, повелителем бескрайних миров. Гасил светила и луны. Возжигал кометы и солнца.

В соседнем кресле сидел бледный, с измученным лицом человек. Его огромный выпуклый лоб становился то алым, то синим. Покрывался водяной золотистой зыбью. Осыпался серебристой пыльцой. Быть может, он был младшим инженером завода. Или бухгалтером. Или снабженцем. Его унылая, ради куска хлеба, работа не приносила счастья. Он слыл неудачником, не сумевшим достичь манившей в юности цели. Обыденность жизни, домашние ссоры, отбившиеся от рук дети, повергали его в беспросветность. Приходило на ум прервать череду однообразных, бессмысленных дней и убить себя. Игорный зал возвращал ему счастье. Он засовывал в щель автомата сторублевую купюру и переносился в леса Нигерии, джунгли Индии, сельву Амазонки. К нему прилетали бабочки, похожие на духов.

Лазурная, с серебряными переливами, была подобна ангелу с рублевской «Троицы», — та же божественная синева, в которой таял взгляд, ликовала душа, звучала молитва, и ты из бренной плоти превращался в бестелесный дух, мчался среди несравненных красот небесного рая.

Алая бабочка с алюминиевым блеском, темно-синими пятнами, изумрудной трепещущей кромкой была географической картой молодой, сотворенной Богом земли. На ней извергались вулканы, проступали руды, синели лагуны, окруженные зеленой листвой, и лицо начинало восхищенно гореть, словно ты — гибкий и страстный охотник, пробираешься в первобытных лесах среди диковинных цветов и животных.

Терракотовая бабочка, испещренная мелким орнаментом, была похожа на древний папирус с иероглифами исчезнувшей письменности. Тайные знания, пророчества святых и провидцев, ключ тайноведения, приводящий к разгадке ребуса жизни и смерти.

Пепельно-серая, с провалом черных глазниц, «мертвая голова», прилетевшая из «долины смертной тени», чтобы забрать тебя в юдоль беззвучных воздыханий и слез. Игрок просовывал в щель хрустящие сто рублей, автомат сочно сглатывал, и начинался полет разноцветных бабочек, сулящий бессмертное блаженство, всеведение, несравненное могущество. Или — обращение в прах, в ничто, в гаснущую пригоршню молекул.

Мальтус завороженно смотрел, питаясь пьянящими энергиями зала. Игроки, нажимая на кнопки, были движимы не страстью выиграть, и не страхом проиграть. Они испытывали ни с чем не сравнимое блаженство, не с чем не сопоставимую муку. Мерцающие знаки и символы выносили их к незримой черте, где они соперничали с судьбой, вступали в схватку с роком, бросали вызов смерти, стучались в райские врата. Или, сраженные молнией, падали в преисподнюю. Ничтожный человек, замурованный в жалкий быт, обреченный на унылое тление, раздвигал границы возможного. Управлял миром. Упивался сладострастием. Восхищался ужасом смерти. Оказывался в пограничном состоянии, где трепетало бытие, суля непревзойденную победу или сокрушительное поражение. На этой роковой черте человек начинал светиться. Был окружен прозрачным сиянием, которое через секунду превращалось либо в золотистое зарево, либо в меркнущую фиолетовую тьму.

Мальтус услышал неясную возню, сдавленные крики. Наружные двери растворились, и в солнечном прогале возникла невысокая женщина. В распахнутом мятом плаще, с кудряшками, она тянула худые цепкие руки, выдиралась из лап охранников. Вбежала в зал, заметалась среди автоматов, кинулась к лобастому человеку, окруженному бабочками. Схватила его за рукав, стала стаскивать с кресла:

— Женя, ну куда ты опять забрел! Ты же дал мне честное слово! Опять зарплату просаживаешь! За квартиру не уплачено! Еду не купить! Дети в обносках ходят! Ты же мне клялся, божился! Пойдем отсюда, Женечка!

Она кричала, тянула его. Он метался глазами между ней и игральным автоматом, на котором трепетали бабочки. Две силы разрывали его. Мучительная вина, сострадание, желание встать и уйти вместе с ней, за ее изможденным лицом, нелепыми кудряшками, мятым плащом. И магнетизм пылающего, наркотического мира, в котором реяли алые, золотые, лазурные демоны, вовлекая в безумный полет. Охранники подскочили к женщине, схватили за руки, поволокли. Она скребла ногами пол, истошно кричала:

— Будьте вы прокляты! Доведете до петли человека! Чтоб вы сгорели!

Ее выдворили. Двери сомкнулись. Опять царил мрак, в котором раздавались страстные музыкальные всплески, сыпались из темноты разноцветные валеты и дамы, мчались роскошные лимузины, манили на берегу океана дорогие отели и пляжи. Лобастый человек достал дрожащими пальцами купюру. Волнуясь, сунул в щель. Нажал на кнопки. И лицо его в разноцветных радугах стало безумным, раскрытый рот улыбался, и над ним махала крылами бабочка «мертвая голова».

Мальтус испытал моментальный прилив истерического веселья и ненависти, брызнувшей в голову пьянящей струей. Сжал кулаки:

— Эту Россию надо драть, драть и драть! — выкрикивал он, как в истерике. Умолк, бурно дышал, отирая с губ пену. Ведеркин в мерцающем сумраке молчал с бесстрастным лицом.



Садясь в машину, Мальтус услышал звонок телефона. Звонил директор принадлежащего ему ресторана:

— Владимир Генрихович, мэр Анатолий Корнилович уже здесь. Я вручил ему карту меню.

— Буду, — лаконично ответил Мальтус.

Ресторан, куда он направлялся, был частью ночного клуба «Экзотика», который включал в себя небольшой отель с десятком номеров. Там могли уединиться посетители клуба вместе с приглянувшимися им барышнями. В клубе на подиуме, в этот непоздний вечер, танцевала стриптизерша, не торопясь обнажать свой пышные формы. В аметистовых лучах мерцали ее хрустальные каблуки, плескались рыжие волосы. Ей вяло аплодировали несколько заезжих немцев, пара местных торговцев, музыканты гастролировавшей в Рябинске рок — группы.

Мэр занимал столик в отдельном кабинете, перелистывал плотные листы меню, на которых мясные и рыбные блюда сопровождались игривыми виньетками с изображением голых наяд и русалок.

— Боже мой, Анатолий Корнилович, как я рад вас видеть! — Мальтус распростер руки, словно обнимал все пространство кабинета, в котором помещалось крупное тело мэра, его коричневое смоляное лицо с множеством древесных трещин, узлов и складок. Мэр воздел седоватые брови, улыбнулся белыми вставными зубами.

— Вот, забежал к вам, заморить червячка. У вас лучшая кухня в городе.

— Мой повар работал в Белграде, и знает изыски средиземноморской кухни. Я сманил его из московского ресторана. А стриптизерша, которая сегодня на подиуме, танцевала в Эмиратах и в Турции. Пользовалась вниманием нефтяных шейхов. Если пожелаете, я приглашу ее к вашему столу.

— Ни в коем случае, Владимир Генрихович. Предвыборная компания на носу. Представляю, как обрадуются мои соперники, если им принесут фотографию мэра в обществе полуголой грудастой бабы.

— Наше заведение умеет хранить тайну вкладов, — засмеялся Мальтус, — А вы, Анатолий Корнилович — наш самый бесценный вклад.

— И все-таки, я предпочитаю мужское общество.

Мальтус остановил взглядом приближавшегося метрдотеля. Чуть наклонился к мэру.

— Мы говорили с вами, Анатолий Корнилович, об участке земли на промзоне.

— Да, предстоит конкурс на право застройки, между вами и Ратниковым.

— Конкурс конкурсом, а выгода городу выше всяких условных конкурсов. От Ратникова город получит ноль. А от моего проекта деньги вернутся в Рябинск. Одни — через областной центр, в виде отчислений. Другие — напрямую. — Мальтус полез в нагрудный карман и извлек тугой сверток, обернутый в серебряную фольгу. Так выглядит свиная шейка, которую собираются запечь в духовке. Днем он получил этот сверток из рук Бациллы, и в нем находились деньги, добытые под пыткой у татарина, державшего киоск на Крестовой улице. — Возьмите, Анатолий Корнилович, в качестве конкурсной платы.

Мэр пугливо смотрел на сверток:

— Нельзя же так прямо, — по — гусиному прошипел он.

— Тут все свои, Анатолий Корнилович. Камер слежения нет.