— Ну, ты понимаешь, о чем я говорю: девушка, как я.
– Ладно, а теперь веди себя как большая девочка и сиди смирно, хорошо?
Он заерзал на стуле, обдумывая ответ. Она была совершенно откровенна с ним, поэтому было бы стратегически неверно, да и невежливо с его стороны лукавить или обманывать ее. Значит, необходимо сказать правду, таким образом между ними возникнет доверие, и ему будет легче охранять ее. Однако и тут была красная черта, которую он не должен был переступать.
Она улыбнулась и устроилась поудобнее.
— Была одна девушка,— сказал он, глядя на что-то позади нее.— Очень давно.
– Хорошо.
— Была…? А что с ней случилось? Ты извини, ничего, что я спрашиваю?
– Можешь даже задержать дыхание, если хочешь. Я досчитаю до пяти. Готова?
— Ничего, если я не отвечу?— сказал он с улыбкой.
Она вдохнула, наполнив маленькие легкие, и я отрезала ее волосы, посчитав до пяти. Мне удалось отрезать прямо над бровями, и это придало лицу другой вид. Я удостоверилась, что челка ровная, и дала Эмме посмотреть. Она охнула и подалась вперед.
— Я… я не хотела тебя обидеть…
– Я выгляжу по-другому!
Улыбка Фрэнка стала еще шире. Рэчел была самой любопытной из всех, кого он когда-то встречал.
– Да. Мне нравится. А тебе?
Она начала смеяться, не в силах совладать с собой.
Она кивнула и потрогала челку.
— Но она ведь не умерла, правда?— спросила она легкомысленно.— Я имею в виду… ты ведь не охранял ее, когда она…?
– Давай отрежем остальное!
Улыбка исчезла с лица Фармера. Он сразу стал серьезным, даже мрачным. Его молчание говорило само за себя. Смех Рэчел замер, она вдруг осеклась и побледнела.
Я снова велела ей замереть, теперь уже нервничая больше: я решила подрезать волосы на макушке. Раньше я делала так только в детстве, с куклами Барби, и заканчивалось это либо перекошенной прической, либо коротким, неровным ежиком. Я начала в дюйме от плеч, но после нескольких заходов стала подрезать ближе к ушам. Одновременно я рассказывала ей сказку и старалась держать руки ровнее, пока тупые ножницы кромсали прекрасные русые волосы.
— О, Господи! Так и было, да?
— Да, что же делать, непогрешимых людей нет,— сказал он сурово с серьезным, даже торжественным видом.
Через двадцать минут я уже смотрела на парижскую принцессу. Прическа так резко изменила ее лицо, что никто не признал бы в ней ту же самую девочку. Эта девочка была загорелой и пухлой. Ее волосы выгорели, и выглядела она более взрослой, лет на семь, а не на пять. Я смахнула остатки волос с ее плеч и хлопнула в ладоши.
Рэчел была поражена, шокирована и испугана своей бесчувственностью: из-за нее сразу испортится настроение, исчезнет очарование вечера!
– Эмма, боже мой, ты готова на себя посмотреть?
— Ох, Фрэнк, прости меня,— вздохнула она.
Она стукнула пятками по раковине и взвизгнула. Я развернула ее, и она закричала, разглаживая пальчиками макушку. Я заметила неровности, но их можно было поправить потом, хорошими ножницами.
И вдруг, словно кто-то зажег свет. Серьезное выражение сошло с его лица, и он от души рассмеялся.
– Ох. Ничего себе! Так здорово!
— Нет, ее не убили…— он на секунду замолчал, не зная, как закончить фразу.— Все было не так трагично. Просто она меня разлюбила. Ты можешь себе это представить?
Я прижала ее к груди.
Рэчел посмотрела ему прямо в глаза.
– Ты и правда такая красавица! Самая красивая девочка, какую я когда-либо видела. Ты это знаешь?
— Нет, не могу.
Эмма посмотрела на меня и улыбнулась, крепче меня обняв.
Пластинка кончилась, и на минуту все стихло. Потом на вертушку опустился другой диск. Зазвучали первые аккорды одной из ранних песен Рэчел Мэррон, песни, которая однажды подняла ее на вершину: \"Что бывает с людьми, у которых разбиты сердца\". Фрэнк улыбнулся, услышав ее голос. Он поднял бокал, словно приветствуя ее и ее победоносную песню.
– Мне так нравится! Ужасно нравится. Спасибо.
— Ну как, Фрэнк,— спросила Рэчел, гримасничая,— у нас свидание по полной программе?
Я похлопала ее по спине и повела укладывать в постель. Когда я накрывала ее одеялом, Эмма притянула меня к себе.
Фрэнк недоуменно, даже с опаской посмотрел на нее поверх стакана.
– У меня есть секрет, – прошептала она.
— Да не бойся. Я просто приглашаю тебя танцевать.
– Правда? Какой?
— С удовольствием,— ответил он.
Она приставила теплую ладошку к моему уху и придвинулась еще ближе.
Фрэнк Фармер не переставал удивлять Рэчел. Для такого вроде бы замкнутого и сухого человека он оказался замечательным, элегантным танцором и совершенно непринужденно держал ее, слегка прижимая к себе.
– Ты мне нравишься больше всех на свете.
Она даже представить себе не могла, что ей будет так хорошо, так уютно с ним. Положив голову ему на плечо, Рэчел подпевала своему собственному голосу.
Фрэнк ощущал запах ее волос и ее чувственное, подвижное тело в своих сильных руках. Они прислушивались к грустным словам песни, меланхолический голос Рэчел добавлял в нее еще больше тоски.
Я не смогла сдержать слез, прижала ее к груди и обняла, мне не хотелось ее отпускать. Во что я себя втянула? Во что втянула этого ребенка? Я отстранилась и ласково взяла ее за лицо.
— Тебе нравится? Я говорю о песне.
– Ты тоже нравишься мне больше всех на свете, Эмма.
— Да,— кивнул Фрэнк.
Рэчел вдруг прыснула со смеху. Фрэнк даже покраснел, подумав, что он что-то ответил невпопад.
Я спела ей колыбельную и тихо вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Я залила в себя огромный бокал вина, а потом вытащила из сумки компьютер, вошла в Сеть с паролем, который оставил Итан, woodisgood#1*6, и вбила поисковый запрос. Пора восстановить все пропущенные детали, понять, узнала ли нас кассирша, исполнил ли угрозу Итан.
— Над чем ты смеешься? А?
Рэчел попыталась взять себя в руки.
Результаты появились не сразу, и я на секунду напряглась (и с чего бы мне напрягаться?!), а потом выскочил список статей, одна над другой. Заголовки напоминали сводки новостей с войны. Я собиралась прочесть все. Я передвинула курсор вниз, к первой статье, написанной через несколько дней после того, как я забрала Эмму из леса, и перечитала ее.
— Извини,— хихикнула она,— просто эта песня… Она наводит такую тоску…
— Да, уж точно,— тоже улыбнулся Фрэнк.
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДЕВОЧКИ ПОТРЯСЛО ЖИТЕЛЕЙ ЛОНГВЬЮ. ПОИСКИ В ЛЕСУ ПРОДОЛЖАЮТСЯ
5 июня 2016 года, Лонгвью, штат Вашингтон.
В четверг вечером пятилетняя Эмма Грейс Таунсенд пошла в лес и так и не вернулась. Полиция считает, что она решила поиграть в лесу после школы. Ведутся поиски пропавшей девочки, все соседи прочесывают окрестности в поисках следов. Подобная трагедия не впервые потрясла город, хотя впервые пропал ребенок…
В этот момент из кухни раздался грохот. Видимо, свалилась груда тарелок на пол. Не раздумывая, Фрэнк быстро развернул Рэчел так, что оказался между ней и источником шума. И только потом взглянул через плечо, чтобы убедиться, что никакой опасности нет.
Рэчел снова прижала голову к его плечу.
Я продолжила листать заголовки в поисках зацепок, хотя уже запомнила все факты. Заголовки менялись от общих слов к более конкретным, упоминались не только имя и возраст Эммы, но и вес. А как насчет синяков, кругов под глазами, ссадины на лице, грусти и истощенности? Неужели учителя этого не замечали? Неужели не спрашивали, почему она всегда ходит в одной одежде, почему не веселится вместе со всеми, почему у нее нет аппетита?
— Не бойся,— прошептала она ему на ухо,— я тебя защищу.
Учителя говорили о том, что Эмма посещала школу в течение года и была тихой ученицей. Ее родители много работали, бла-бла-бла. Я стиснула пальцы. Есть что-то ненормальное в том, как человека сводят к голым фактам – рост, вес, цвет волос, родимые пятна, размер обуви – вместо подлинных черт, составляющих его личность.
Они танцевали под тихую музыку, Рэчел подпевала. Фрэнк держал ее в объятиях, но его глаза внимательно следили за всем происходящим вокруг.
Глава 12
Я знала Эмму как чудесного, терпеливого ребенка, который ни на кого не держит зла. Знала, что она не любит кашу, а предпочитает овсяные хлопья с голубикой, арахисовым маслом и медом. Знала, что каждую ночь перед сном ей нужно спеть конкретный набор песенок, но ей нравится, когда я меняю слова на что-нибудь смешное. Знала, что ей не нужен ночник, но она любит, чтобы откуда-нибудь проникал лучик света – луны через окно, из ванной или из приоткрытой на щелочку двери. Знала, что после душа или ванны она исполняет особый танец, стряхивая воду, а иногда носится по дому со всех ног, лишь бы избежать полотенца. Знала, что она любит жуков, но боится змей и лягушек, что иногда принимает сказанное в буквальном смысле, и шутки пока до нее не доходят. Знала, что у нее есть маленькое родимое пятно в форме изюминки на правом бедре. Знала, что ногти на ногах у нее растут быстрее, чем на руках, а на левой руке быстрее, чем на правой.
Так же как и в сердце Фармера был уголок, куда он никого не допускал, так и в его скромном доме было место, куда вход всем был заказан. В подвале своего дома он устроил гимнастический зал и мастерскую. И ремонтом в доме он занимался без чьей-либо помощи: он покрывал деревянными панелями оштукатуренные стены, выкладывал кафелем пол.
Она правша, но бросать предпочитает левой. У нее разные уши, небольшая щелка между двумя передними зубами и такие длинные ресницы, что достают до щек во время сна. Я знала, что она больше любит брюки, чем юбки, но платья больше, чем шорты, и всегда хочет ходить в шлепанцах. Она очень сильная, но ей трудно сохранять равновесие, и, хотя она любит воду, Эмма боится в нее заходить, начинает визжать и паниковать, если вода глубже чем по пояс.
В одном углу гимнастического зала располагалась коллекция сверкающих, хромированных спортивных снарядов, стопка \"блинов\" для штанги, \"груша\" для бокса и велосипед.
В другом конце зала стоял верстак со множеством различных инструментов, которые были пронумерованы и лежали каждый на своем месте. Там также находились и более сложные приспособления: токарный и сверлильный станки, на них он работал по металлу, приводя в порядок оружие, которое являлось основным инструментом в его работе.
Я знала, что она может часами сидеть над книгой, хотя способна прочитать только несколько слов, а иногда изобретает собственные буквы и цифры. Она просматривает страницу справа налево, пропускает слова в предложениях, и у нее медленный и рваный темп речи, что вызывает опасения о возможной дислексии. Она пишет цифру «два» как S, а N пишет задом наперед. Я знала, что она помнит почти все пятьдесят штатов, но ничего не знает о других странах и об их жителях.
Особая часть подвала, отделенная от всего остального помещения, представляла собой узкий, звуконепроницаемый коридор вдоль всей стены. Это был его личный тир с мишенью в дальнем конце, укрепленной в мешках с песком. В этой комнате царил полный порядок, но вместе с тем все было просто и удобно, что вполне соответствовало характеру Фармера.
Она может назвать пять первых президентов, и у нее прекрасная моторика, хотя она ненавидит мыть руки. В нижнем правом коренном зубе, который мы особенно тщательно чистим, у нее есть небольшая полость, и, надеюсь, положение не ухудшится. Она не любит конфеты, хотя, подозреваю, часто их ела, а ее любимая ягода – клубника. Она спит без одеяла, как бы ни было холодно, но иногда писается в постель, и ей даже пришлось купить памперсы большого размера, и думаю, это ее смущает.
Он сидел на диване, потягивая коктейль из стакана, и наблюдал за ней. Рэчел ходила по комнате, рассматривала инструменты на верстаке и даже заглянула в тир.
Ее знали учителя. И няня. И я. Но родители не знали, о чем она думает, они сами говорили ей, о чем думать и как себя вести. Они не знали настоящую Эмму, которая скрывалась за нелепыми правилами и слишком строгими наказаниями.
— Здесь так тихо,— сказала она словно самой себе. Потом она подошла к стенке с книгами и спортивными трофеями, которая занимала значительную часть комнаты. Книги были довольно странно подобраны: романы стояли рядом с техническими справочниками. Толстые тома биографических и исторических исследований были сложены рядом с иллюстрированными альбомами птиц, диких цветов, оружия, японского кино и примитивного искусства.
Я копнула глубже и выяснила, что Эми – секретарша директора крупной фирмы, а Ричард работает на колбасной фабрике в Лонгвью. Не считая этого, о них ничего не было в Сети. Ни страниц в Facebook. Ни в Twitter. Ни в Instagram. Ни в Pinterest.
Такой подбор книг очень о многом сказал Рэчел: во-первых, о том, что у Фармера живое воображение и интерес к большому количеству разнообразных предметов — но об этом она и так уже знала. Во-вторых,— и это гораздо больше занимало ее — у него было много различных вещей, которые говорили о его сентиментальности. Например, на полках лежали разные предметы, напоминавшие ему о прежних годах, людях и событиях.
Я встала, налила еще один бокал вина и устроилась на диване, надев наушники. От текстов я перешла к видео. Их было всего три, одно – через четыре дня после того как я ее забрала, второе неделю спустя, а третье трехдневной давности. Почему я сразу не сообразила поискать видео? Пальцы замерли над кнопкой воспроизведения. Хочется ли мне это видеть?
Там были пыльные спортивные призы, грамоты и фотографии. Вот на одной Фрэнку вручают черный пояс, а вот еще совсем юный Фрэнк с поднятой бейсбольной битой. Там были и его фотографии с тремя президентами.
Я включила первое и дождалась, пока видео загрузится. Оно оказалось из местной телепрограммы. Журналистка была в приталенном красном жакете, с красной помадой на губах, белокурые волосы лежали на плечах неподвижно, как щит. Парадокс красного – его всегда слишком много. Не хватало только колышущегося на ветру красного банта, чтобы она стала полным подобием Эммы.
Рэчел взяла одну из них и повернула ее к свету. На этом групповом снимке была запечатлена футбольная команда. Игроки уставились прямо в объектив фотоаппарата с полной серьезностью. Так фотографируются только очень юные ребята. В самом низу была надпись:
\"Футбольная команда Университета Западной Виржинии\".
Она откашлялась, ноготки с маникюром обвили тонкий черный микрофон.
Рэчел внимательно разглядывала напряженные лица на фотографии, пока не обнаружила Фрэнка. Она взглянула на него и засмеялась.
— О, Боже, неужели это ты?
– Это самый страшный кошмар любых родителей, – начала она. – В прошлый четверг из своего дома в Лонгвью пропала пятилетняя Эмма Грейс Таунсенд. Все жители небольшого городка сплотились в поисках исчезнувшей девочки, которая, как считается, убежала в лес вечером в четверг, после обычной игры, которая плохо закончилась.
— Это было очень давно.
— Я не знала, что ты играешь в футбол.
Журналистка стояла перед домом Эммы, и за ее спиной виднелся кусок леса – темного, густого и грозного. В камере появилась няня, похожая на животное, отданное на заклание.
— Я уже не играю.
— А где ты играл? Где стоял?
– Она… э-э-э… она иногда играла в лесу. Это уже не в первый раз… э-э-э… – Няня запнулась. – Мы часто об этом говорили. Я велела ей не играть в лесу, объясняла, что это опасно, что это может быть опасно…
— В нападении.
Камера снова переключилась на журналистку.
— Ты был жестоким игроком?
– Учителя заверили, что в четверг и вообще на той неделе не случилось ничего необычного. Няня Карла Ширли забрала ее из школы и отвела домой. Мать пришла домой с работы и провела время с дочерью, хотя потом позволила ей поиграть во дворе до ужина. У девочки не было причин убегать.
— Нет, я хорошо бегал.
Я фыркнула. Если бы они только знали!
– Лонгвью – очень спокойный город, – сказала пожилая соседка. – Дети играют на улице до темноты. До сих пор не было никаких проблем. Все друг другу помогают. Случившееся… просто ужасно.
Над всеми этими сувенирами почти у самого потолка висел длинный и узкий японский меч в черных лакированных ножнах. Рэчел внимательно разглядывала его, осторожно прикасаясь к полированной поверхности.
— Ты тоже что-то типа самурая?
Еще одна соседка имела совсем другое мнение:
Фрэнк рассмеялся:
— Вот тут-то уж действительно нужна дисциплина.
— Мне сказали, что ты работал в службе безопасности. А почему же ушел оттуда?
– В лесу слишком опасно. Там кто угодно заблудится. И нет никакого ограждения. Слишком сложно за ним следить. Я считаю, что лес нужно вырубить, тем более после этой трагедии.
— Из-за денег.
Рэчел оглядела строгую, скромно обставленную комнату и улыбнулась.
Журналистка выпрямилась и махнула рукой в сторону деревьев за своей спиной.
— Да, можно сказать, что ты любишь экстравагантные вещи.
Она снова повернулась к мечу.
– Этот лес вызывает тревогу у всех родителей Лонгвью. Уже неоднократно отклоняли петиции от обеспокоенных горожан с требованием его вырубить. Многие дети знают, что в лес ходить нельзя, но некоторые – нет. И Эмма, похоже, была одной из них.
— Можно?
Камера снова остановилась на роще, показывая поисковые отряды с фонариками и собаками.
Фрэнк кивнул, и она сняла оружие со стены и начала потихоньку вытягивать лезвие из ножен.
– Полиция делает все возможное, чтобы найти следы Эммы и вернуть ее семье. Если здесь есть какие-нибудь улики, они их найдут. Я Стейси Такер из КЛТВ. Джина, тебе слово.
— Осторожно,— предупредил он.
Я сняла наушники, и они перекрутились на шее с ожерельем. Я вспомнила, как мы шли по лесу. Да, это было больше двух недель назад, а значит, вряд ли они что-то нашли. Но как насчет отпечатков обуви? Запаха? Это они могли отследить? Или все смыл дождь? Даже если так, что покажут результаты поисков? Что она просто заблудилась или что кто-то увел ее с собой? Быть может, женщина с тридцать девятым размером ноги? Изменит ли это стратегию поисков, приведет ли ко мне? А вдруг кто-то из соседей заметил мою «Тахо»? Или кто-то в гостинице?
Красота обнаженного лезвия захватывала дух. Сталь была отполирована до невероятного блеска. Мягкий изгиб рукоятки безупречно подходил к руке, и весь меч был изящен как солнечный луч. Она подняла его и, держа перед собой, пошла на Фрэнка.
Я посмотрела немало детективных сериалов и знала, что первым делом проверяют семью и ближайших родственников, но все же. Я вела себя неосторожно и действовала во внезапном порыве. Увела ее на глазах у других людей. Привела в гостиницу. А если кто-то запомнил ее красное платье и красный бант? Если на человека надавить, он вспомнит что угодно.
— А ты не простой орешек, Фрэнк Фармер,— она подошла к нему так близко, что острие клинка было на уровне его глаз, всего в каких-то двадцати сантиметрах от лица.
— Мне кажется, что телохранитель должен немного расслабляться.
Я посмотрела еще два видео, одно оказалось повтором предыдущего, а другое – пресс-конференцией с родителями Эммы. Я просмотрела комментарии, где интернет-тролли писали всякие ужасы про семью и предполагали, кто ее забрал и как она, вероятно, умерла. Мне стало любопытно – возможно, забрав Эмму, я сломала ширму фальшивого заботливого родительства и позволила людям увидеть, как на самом деле обращалась с девочкой мать.
Фрэнк поднялся. Клинок теперь был в двух сантиметрах от его груди. Он поднял руку и развязал шелковый шарф на шее Рэчел. Одной рукой он стянул с нее шарф, а другая задержалась ненадолго на изящном изгибе ее шеи.
— Смотри,— прошептал он, поднял шарф над головой, двумя руками расправил его и затем отпустил. Медленно и плавно прозрачный шелк опускался на острие меча. При соприкосновении с острым как бритва лезвием тонкая ткань была рассечена на две части.
Я прокрутила к началу, глубоко вздохнула и нажала на воспроизведение. И вот они – Эми и отец, Ричард Таунсенд, моргают в ярком свете прожекторов. По сравнению с круглой и приземистой женой Ричард выглядел как стручок гороха. Оба встали за трибуну. Они не плакали. Лица ничего не выражали. Первым заговорил Ричард.
Фрэнк потянулся к Рэчел, отодвинул меч в сторону, и она растаяла в его объятиях и поцелуях.
– Пожалуйста, если вы что-то знаете о нашей малышке, об Эмме, сообщите властям. Мы просто хотим вернуть ее назад, домой.
Они любили друг друга отрешенно, с такой страстью, словно все, что копилось в них эти недели и искусственно сдерживалось, сейчас вырвалось наружу с неимоверной силой. Но постепенно ночь шла на убыль, как и их экстаз, который перешел в более спокойный ритм, превратился в нежные ласки.
Во время его речи я наблюдала за Эми, за каждой черточкой ее лица и мертвыми глазами. Может, в глубине души она понимала, что все это заслужила, именно ее отвратительная жестокость привела к трагедии. Она должна была знать, что все к этому идет. Должна была верить, что карма существует.
Уютно устроившись в объятиях Фрэнка, прижавшись к нему всем телом, Рэчел прошептала:
— Я никогда не чувствовала себя так спокойно, в такой безопасности…
Ричард потеребил очки, вспыхнула фотокамера, и перешептывания репортеров заполнили неловкую паузу в его заявлении. Он ткнул Эми правым локтем в бок, побуждая заговорить.
Фрэнк промолчал. Он лишь погладил ее по спутанным волосам.
Эми откашлялась и переступила с ноги на ногу. Ее лицо было покрыто густым слоем тонального крема, который уже потек на подбородке. Видна была четкая граница красного, а теперь смуглого лица и бледной шеи, и я видела, как проступают под макияжем алые щеки, крупные открытые поры и язвы, которые она пыталась скрыть. Она вспотела и промокнула верхнюю губу, а когда убрала пальцы, по ее лицу пошли красные пятна.
— Тебе никто не страшен.
– Мама тебя любит. Если ты меня слышишь, вернись домой. Ты нам нужна. Если кто-то забрал Эмму, пожалуйста, верните ее. Ей нужна семья.
— Ну, сейчас со мной справиться, наверное, было бы не трудно.
Я выключила компьютер, такое отвращение вызвали у меня ее фальшивые мольбы. Меня прямо-таки затошнило. Как отреагировала бы Эмма, если увидела бы это? Дурные воспоминания, крики, толчки и тычки, синяки, одиночество…
Рэчел рассмеялась и поцеловала его, затем прижалась щекой к его плечу.
Не то чтобы эти видеозаписи что-то подтвердили или предоставили новые факты, но нам пора было двигаться дальше. Стрижка поможет, как и то, что Эмма загорела и округлилась. Прошло почти три недели. А что произойдет через несколько месяцев после исчезновения? Через несколько лет? Некоторые родители ищут десятилетиями и не сдаются, пока не получат железных доказательств. Если бы у меня был ребенок, так бы и было. Никогда не поверила бы, что мой ребенок погиб, пока не увидела бы труп собственными глазами. А Эми? Будут ли родители Эммы искать ее до конца дней?
— Я ничего не боюсь.
А если я просто… оставлю ее себе? Когда след остынет? Кажется, я читала книгу о том, как безумная мать сфальсифицировала смерть своей дочери. Довольно просто доказать, что человек умер. Тогда поиски остановят. Мы скроемся и будем вести нормальную жизнь. От этих подлых мыслей у меня холодок пошел по коже.
И она заснула. А Фрэнк некоторое время прислушивался к ее ровному дыханию, вглядываясь в темноту.
Я бросила ноутбук на диван и уставилась в опустевший бокал. Что я знаю о материнстве на самом деле? Прежде чем моя мать ушла от нас, я так ждала, что она изменится. И выросла с мыслью о том, смогу ли сама научиться любить, не ставя условий.
Она проснулась от резкого звука открывшихся шторок. Просторная спальня наполнилась лучами солнца. Она села на кровати и заморгала, привыкая к свету.
– Ты уже любишь без всяких условий, – заверил меня папа. – Ты ведь любишь себя, верно?
— Что? Что такое? Что ты делаешь?
– Да.
– И любишь меня?
Фрэнк стоял перед зеркалом в брюках и белой рубашке и завязывал галстук. Вокруг его груди шли кожаные ремни от кобуры. Пистолета в ней не было. Только взглянув в его лицо, она поняла, что произошло что-то ужасное. Он казался очень сердитым, даже разгневанным, и ничего ей не ответил.
– Да.
— Фрэнк?
– И любишь свою маму, хотя ее и трудно любить?
Я сглотнула и сказала «да», хотя сердце выделывало кульбиты, как мокрая морская выдра в зоопарке. Можно ли любить человека, который тебя не любит? В детстве мне хотелось приберечь эту любовь для того, кто ее заслуживает. Для того, кто будет меня ценить.
Фармер, взглянув на нее в упор, сказал:
– Знаешь, Сара, мама на самом деле тебя любит, – сказал отец, словно прочитав мои мысли. – Только по-своему.
– Как по-своему?
— Рэчел, я хочу четко представлять, что я здесь делаю.
Он пожал плечами.
– Ей не так просто это дается, но она тебя любит. Все матери любят своих детей.
– Откуда ты знаешь? Ты же не мать.
Когда он открыл глаза утром, тяжесть содеянного навалилась на него непомерным грузом. Он проявил слабость, а это могло погубить их обоих. Он злился, но злился на самого себя, на свою глупость, а не на Рэчел.
– Но я родитель. И знаю.
– Но не все родители одинаковые. Элейн не такая, как другие мамы.
— Тебя что-то смущает? Ты не понимаешь, что делаешь?— она казалась озадаченной этими резкими словами.— Но я-то прекрасно понимаю, что я делаю.
– Да, она другая.
— Ты мне платишь за то, что я тебя охраняю. Этим я и намерен заниматься впредь.
На этом спор закончился. Что он мог добавить такого, чего я еще не знаю? Мы не в последний раз обращались к этой теме, поворачивая ее так и эдак, словно корабль в бутылке, когда невозможно понять, как его вытащить и как он туда попал.
— Постой! Я что-нибудь не так сделала? Ответь мне!
— Нет, дело не в тебе.
Ненормально задаваться в детстве такими вопросами, но тревога проникла в мое сердце, так что я не спала ночами. И оттого, что я думала не о куклах и друзьях, а о любви и ее условиях, жизнь моего отца пошла под откос.
— Тогда в чем дело?— она откинула одеяло, приняв соблазнительную позу, призывно глядя на него и улыбаясь. Он отвернулся.
Но я выросла на такой ущербной любви и искала ее признаки в каждом, кого встречала: нежелание смотреть в глаза, ложь, равнодушие, раздражение и осуждение. Мне хотелось сказать Эмме, что любовь бывает сложной, а порой уродливой, но в этом нет ничего хорошего.
— Ты хочешь, чтобы я умоляла тебя?— спросила она.
Я закрыла глаза, наслаждаясь уютом домика на озере. Каково будет, если мы с ней начнем жить по-настоящему? Не передвигаясь короткими перебежками по магазинам и заправкам? Если та кассирша нас вычислила, но об этом не объявили, насколько рискованно ездить по разным городам, ресторанам и магазинам? Получится ли у меня? Сумею ли я защитить Эмму?
— Нет,— резко бросил он,— я хочу, чтобы в этом вопросе ты обходилась без меня.
Я встала и потянулась, а потом сполоснула бокал в раковине. Я найду способ. Другого выхода нет.
Она покачала головой и нахмурила брови.
— Что происходит, Фрэнк?
— Я хочу точно знать, какую работу я выполняю,— он говорил, уставившись в пол, тщательно подбирая каждое слово, словно стараясь запомнить все, что говорил.
после
— И в чем же она заключается, эта твоя работа? Тебе хочется, чтобы я чувствовала себя дерьмово наутро?
Все утро мы собирали вещи. Угроза Итана звенела в подсознании как неумолкающий будильник на телефоне, срок окончания ультиматума в сорок восемь часов приближался. А потом мы все-таки выбрались к озеру. За чашкой кофе я снова занялась поисками в Интернете, но не обнаружила ничего нового. Как только мы прибыли в домик на озере, я установила Google-извещение на случай, если появятся обновления по делу Эммы, но сейчас ставки подросли. Я не могла позволить себе что-то пропустить.
Фрэнк провел рукой по волосам. Он не хотел, чтобы она именно так поняла его слова. Меньше всего он стремился сделать ей больно, обидеть ее, особенно после того, что между ними произошло.
Я смотрела на кусочек двора, резко обрывающегося у озера Фейри, – где-то клочками зеленела трава, а в других местах остались проплешины почвы, словно двор облысел. За ним трудно было ухаживать, я знала, что Итан приезжает с кем-то, чтобы навести порядок. Мне не пришло в голову, что сюда может неожиданно забрести садовник, наткнуться на нас и начать испуганно извиняться, и мне бы пришлось мямлить идиотскую, выдуманную на ходу историю о том, кто мы такие.
— Ты ни в чем не виновата. Это моя вина. Нельзя влюбляться в клиентку.
К счастью, мы уже собирались уезжать. Мы пообедали под сенью деревьев сэндвичами с тофу и хумусом, которые, как ни странно, Эмме понравились, и прилегли на пляжных полотенцах, наблюдая, как покачивается листва. Нас обдувал прохладный ветерок, и Эмма рассказывала, что любит голубой цвет, хотя она не мальчик; что боится змей, лягушек и летучих мышей; любит самолеты, хотя летала только дважды; любит напевать на ночь, чтобы успокоиться. Она часто ходила в тот лесок, бродила по кварталу, не зная, чем заняться. Она не призналась прямо, что ненавидит мать, но я была в этом уверена – она ненавидела жить с Эми, хотя до сих пор считает ее матерью. Но все сложнее… насколько я поняла.
— В \"клиентку\"?— это безликое слово будто ужалило ее.— Значит, для тебя я — лишь \"клиентка\" и все?
Эмма присела со своим желтым ведерком и собирала на берегу камушки. Я слышала ее веселый щебет: детское воображение подсказывало ей сюжеты и персонажей. Ее вещи были разбросаны, словно их сдул из ведерка ураган. Сандалии двадцать седьмого размера, пляжное полотенце, книги, недавно купленные пластмассовые игрушки из магазина «Все за доллар», пляжный сарафан, свернувшийся под деревом в белое хлопковое яйцо.
— Я сделал ошибку,— ответил Фрэнк ровно, даже монотонно, но внутри он проклинал себя за свой необдуманный поступок. Телохранитель, влюбленный в женщину, которую он должен охранять, опасен почти так же, как сам убийца.
Лето. Розовые щеки и загорелые коленки, грязные ступни и постоянно влажные волосы, купальники и белая попка. Я смотрела на место, которое люблю, на девочку, которую обожаю.
— Какую ошибку? Я тебе больше не нравлюсь, да?
Гнев Фрэнка вырвался наружу.
Я вбирала в себя каждый предмет, каждую деталь ее жизни, все секреты и воспоминания. Вспоминала ее двор, такой неряшливый и пустой, на котором слои грязи рассказывали собственную историю одиночества, и все эти крики, сжатые кулаки, и побег под полог мрачных деревьев, рассказывающих еще одну историю.
— О, Господи! Я же сказал тебе: я не могу тебя охранять таким образом.
А эти вещи принадлежат другой, счастливой Эмме. Что бы ни случилось, лето пятого года ее жизни будет таким. Она в безопасности. Накормлена. Ей весело. Она многому научилась. Она любима.
— И что же это значит?— резко спросила она.— Что все кончено? Одна ночь — и все?
– Эмма, давай начнем собираться. Завтра с самого раннего утра мы будем прощаться с этим местом.
— Да,— кивнул Фрэнк.
– Прощаться? – удивленно переспросила Эмма с забавной интонацией.
– Ну, на самом деле говорить «до свидания». Так выражаются, когда люди уезжают.
Рэчел подняла глаза к потолку, словно призывая небеса объяснить ей причину такой резкой смены в его настроении.
Она встала и опрокинула ведерко, тяжелая серая галька высыпалась на голые ступни.
— Я не верю тебе.
– Вроде как мы прощаемся с банановой шкуркой.
Он открыл ящик тумбочки, стоящей около кровати, вытащил оттуда пистолет, автоматически проверил его и опустил в кобуру под рукой.
Я искренне засмеялась, а она попрощалась с каждым своим камушком.
— Тебе придется смириться с этим… Или ты можешь уволить меня.
Она поднимала каждый камушек двумя пальцами и покачивала.
— Но спать с тобой я не могу, верно?— спросила она.
– Можно мне забрать вот этот? Я назову его Пачкуля.
Фрэнк повернулся и с болью посмотрел на нее: неужели она не понимает, что ему тоже тяжело все это.
— Прости меня,— тихо сказал он.
– Конечно, можно. А почему Пачкуля?
— Я не могу поверить в это.
– Потому что если прижать его к земле, он оставляет следы, как мелок.
Она помолчала немного, анализируя все, что с ней произошло. Несколько часов назад она была так счастлива, чувствовала себя в полной безопасности. А теперь он отнимал все это у нее так же внезапно, как и подарил.
– Веская причина.
— Я прошу тебя… ну, послушай…
Я обняла ее за обласканные солнцем плечи, и золотистая россыпь веснушек напомнила о том, как проводила летние месяцы в детстве я.
Вдруг жалость к себе сменилась яростью: он отказывал ей!!! К такому обращению Рэчел Мэррон не привыкла.
– Фух, я так устала, – сказала Эмма и побрела по склону к дому, пустое ведерко покачивалось в одной руке, а в другой ладошке она крепко сжимала Пачкулю.
— Что же это такое ты делаешь, черт тебя побери?
Я погладила ее по голове. Корни волос были влажными, и я напомнила ей, что нужно переодеться, прежде чем мы погрузим вещи в машину. Мы соберем вещи, приготовим ужин, а выедем завтра на рассвете.
— Я делаю то, что считаю необходимым. Необходимым для нас обоих.
Я словно горевала по тому, что оставляю здесь. Как легко было бы тут обустроиться, влиться в местную общину, ходить по магазинам, иногда заниматься садом, учить Эмму дома и без конца путешествовать.
Рэчел смотрела на него несколько секунд, словно до нее все никак не доходил смысл сказанного. Затем резко соскочила с кровати и с рычанием, в котором слышался гнев, боль и унижение, схватила одежду. Фрэнк закрыл глаза, пытаясь перебороть волну горечи и отчаяния, нахлынувшую на него.
И это по-прежнему возможно, хоть и не здесь. Рядом с этим домом ничего не выйдет, пусть мы и далеко от Портленда. Хотя я как-то умудрялась работать – отвечать на звонки и имейлы, выполнять заказы – моя команда начала дергаться. Это не может длиться вечно. Они заслуживают большего.
Глава 13
Я точно не знала, что будет дальше. После Итана и его угроз, после того как я бросила работу и увидела, на что способна, после того, как отбросила все доводы рассудка.
Розовый утренний туман поднимался над бассейном во владениях Рэчел Мэррон. Флетчер наклонился над водой рядом с Фрэнком, наблюдая, как тот заряжает новые батарейки в игрушечный катер с дистанционным управлением. Фармер был настолько поглощен событиями предыдущей ночи и этого утра, что даже Флетчеру было заметно, как он озабочен.
– Сара! Иди сюда!
— Она очень злится на тебя, да?
Эмма пыталась открыть раздвижную дверь, я улыбнулась и потрусила к ней, по пути чуть не потеряв босоножку. Я вошла вслед за Эммой в дом и бросила ее вещи на пол. Повернулась, закрыла стеклянную дверь и заперла ее. В последний раз. Больше никакого послеобеденного сна. Никаких вылазок после заката. В горле встал комок. Я моргнула, выдохнула и проглотила его. Не здесь. Не сейчас.
Фрэнк замер и уставился немигающим взором на батарейки в руке, словно не мог сообразить, что это такое у него. Его молчание было многозначительным.
— Она сказала мне, что не понимает, почему ты так к ней дерьмово относишься. Мы думали, что ты наш друг.
* * *
Фармер опустил плечи и чуть слышно вздохнул.
— Я и есть твой друг,— сказал он, не глядя на Флетчера, и снова стал заправлять батарейки в катер.
Днем мы заехали в магазин «Красота от Салли» и купили краску для волос, ножницы и резиновые перчатки. Я оставила Эмму в машине, за тонированными стеклами, с включенным кондиционером и запертыми дверями. В магазине я провела всего две минуты. Я покрасила волосы в подвале, и Эмма завороженно и немного испуганно посмотрела на мое изменившееся лицо. Она что-то выкрикнула, пока я сушила волосы. Я выключила фен.
— Тогда я не понимаю, что происходит.
– Что ты сказала?
— Я очень долго учился не реагировать на то, что делают другие люди,— попытался объяснить он, надеясь, что его слова дойдут до сознания мальчика.— Это моя работа. Я должен быть собранным. Но это не всегда срабатывает, к сожалению. Не всегда получается, Флетчер.
– Тебе нравится?
Он снова вздохнул. Флетчер покачал головой.
Я посмотрелась в зеркало. Я никогда не была блондинкой и не могла не подумать о новой подружке Итана.
— Что-то до меня не доходит. Я не совсем понимаю тебя, Фрэнк.
– Я выгляжу… по-другому. – Я провела рукой по стриженым локонам. – А тебе нравится?
Фрэнк улыбнулся и пожал плечами:
– Еще как!
— Я — старик по сравнению с тобой, парень. Но я тоже не понимаю. И у меня такое чувство, что я никогда этого не пойму.
Я взяла ножницы.
– Хочешь, чтобы мы были похожи на близняшек?
На гравийной дорожке, ведущей к бассейну, послышались шаги. Ники тащила целую кипу журналов и газет и стопки утренней почты.
Она кивнула и радостно запрыгала, а я обрезала свои волосы выше плеч. Потом собрала их в пакет для мусора.
— Тра-ля-ля!— Она выпустила из рук одну газету и на землю упала \"Дейли вэрайэти\", газета развлекательного бизнеса.
– Хочешь выглядеть так же?
— А ну, посмотрите! Голосование состоялось.
– Да!
На первой полосе большими буквами чернел заголовок:
Я открыла второй тюбик краски.