Эллери Квин

Я больше не коп

Мы посвящаем роман, написанный к сорокалетию нашей творческой деятельности, читателям здесь и за рубежом, преданно следившим за нашими приключениями в печати. Авторы
Ни один человек не является островом, который полностью сам по себе. Донн, 1624 г.[1]
Среда

Сумка

Было погожее бабье лето, и клены позади завода все еще покрывала листва. Они стояли под луной, подобно девушкам, томящимся в ожидании предложения от высокого темного неба.

Хауленд повернулся от окна, не испытывая никакого восторга. Он ненавидел ноябрь, так как за ним следовал декабрь с его рождественскими тратами. Хауленд не испытывал никаких чувств к природе, религии или чему-либо еще, кроме денег. Ему казалось, что все свои пятьдесят семь лет он тянулся за ними, но значительная их часть проскальзывала у него между пальцами.

Он бросил взгляд на часы со стальными стрелками над деревянной дверью с надписью «Менеджер», похожей на компьютерный шрифт.

Почти десять.

Хауленд вернулся к столу и посмотрел на пачки денег, думая о своем «послужном списке».

Он начался с первой работы после окончания курсов коммерции в средней школе Нью-Брэдфорда.[2] Старый Луи Войцижевский взял его кассиром в лавку, где продавали сандвичи, напротив скобяной лавки Компо. Тогда его поразило, что в мире существует столько наличных денег. Они работали шесть дней в неделю, и за это время через кассу проходило от восьмисот до девятисот долларов. Лично он имел с этого двенадцать жалких однодолларовых бумажек, которые старый Войци аккуратно отсчитывал ему каждый субботний вечер.

Еще хуже было в Национальном банке округа Тогас, где через его руки проходили тысячи долларов, принадлежащие кому угодно в городе, только не кассиру Хауленду. Он даже не сразу мог открыть счет, так как женился на Шерри-Энн, которой хватило глупости забеременеть, заболеть и потерять ребенка, что повлекло за собой нескончаемую вереницу счетов от больниц, врачей и аптекарей. Тем не менее она продолжала разбрасываться теми жалкими грошами, которые зарабатывал Хауленд, словно он был миллионером. «Моя персональная канализационная труба, — думал о жене Хауленд. — Не знаю, почему я не бросил ее давным — давно — она даже похлебку толком сварить не умеет».

Он сел за стол, не сводя глаз с денег.

Хауленд почувствовал слабую надежду на лучшее, когда Кертис Пикни предложил ему работу в новом Нью-Брэдфордском филиале компании «Ацтек», производителя бумаги. Пикни гладко рассуждал о расширении компании, возможностях продвижения (к чему?), дополнительных благах (при отсутствии профсоюза), окладе, начиная со ста трех долларов («на руки восемьдесят шесть семьдесят пять центов, но вы же знаете эти чертовы налоговые ведомства в Вашингтоне, мистер Хауленд»), но, проработав девять лет, Хауленд приносил домой всего сто двенадцать долларов девяносто центов в неделю и по-прежнему был всего лишь бухгалтером, коим наверняка бы остался, покуда бы его не вынесли ногами вперед или не уволили. А где пятидесятилетний мужчина может найти достойную работу в Нью-Брэдфорде или еще где-нибудь, коли на то пошло?

Почему они до сих пор его не выгнали?

Думая об этом, Хауленд услышал три стука в заднюю дверь заводоуправления — один и еще два после небольшой паузы.

Он вскочил со стула, но не сдвинулся с места.

Жалованье служащих компании находилось в нескольких перетянутых круглыми резинками пачках; рядом валялась брезентовая сумка, с которой он забирал деньги из банка во второй половине дня, сопровождаемый полицейским Уэсли Мелоуном — городским копом, чьи глаза, казалось, постоянно ищут следы индейцев.

«Интересно, что бы подумал об этом Уэс, — размышлял Хауленд. — Вероятно, стал бы выслеживать меня, как рысь, которая забрела из Канады и таскала кур на птицеферме Херли, пока не всадил бы мне пулю между глаз».

Мысль придала ему решимости. Но когда он спешил по темному коридору к задней двери, его легкие трудились вовсю, а сердце подскакивало к горлу.

Однако Хауленд не собирался отказываться от своих планов. Они не включали ни Шерри-Энн, ни даже Мэри Григгс, соблазнительную девчонку из закусочной Элвуда.

Он вообще не знал, что они включают, помимо шести тысяч долларов — практически годового жалованья, свободного от налогов.



За рулем сидел Хинч. «Мой штурвальный», — называл его Фуриа. Автомобиль свернул на стоянку позади завода и остановился на гудронированной площадке футах в десяти от заднего входа. Это был «крайслер-ньюйоркер» с мощным мотором, без единой вмятины и с радиоприемником, настраиваемым даже на полицейскую волну. Фуриа лично угнал автомобиль в самом центре Ньютона, штат Массачусетс, при свете дня. Они сменили номера на проселочной дороге около Лексингтона. Хинч был доволен — это была самая шикарная тачка, которая им когда — либо доставалась, снабженная даже полицейской волной на радио. Фуриа сидел впереди рядом с Хинчем. Голди расположилась на заднем сиденье, покуривая сигарету с золотым кончиком.

Фуриа вышел из машины и огляделся вокруг. У него были желтоватая кожа и уши Микки-Мауса. Голди, помешанная на сериале «Стар трек» и Леонарде Нимой,[3] как-то в шутку назвала его мистером Споком,[4] но только однажды. Фуриа носил деловой костюм от «Братьев Брукс», крахмальную белую рубашку, серый шелковый галстук, черные перчатки, лакированные туфли на высоком каблуке и зеркальные очки янтарного цвета, делавшие его похожим на аквалангиста. Шляпу он оставил на переднем сиденье.

— Нет, — резко скомандовал Фуриа.

Голди, вылезающая из автомобиля, остановилась:

— Почему нет?

— Потому что я так сказал.

Голди влезла назад в салон, пожав плечами, вместе с которыми приподнялись и опустились ее длинные золотистые волосы. Она заимствовала этот эффектный жест из телерекламы. Ее мини-юбка задралась, демонстрируя во всей красе стройные ножки в ажурных золотых чулках и золотых туфельках.

— Похоже, все о\'кей, — заметил Хинч.

— На всякий случай не выключай мотор.

— Не беспокойся, Фур.

Фуриа направился к двери завода. Он шел на цыпочках, как актер, играющий вора. На ходу он ощупывал кобуру, как другие люди ощупывают «молнии» на одежде.

Подойдя к двери, Фуриа постучал три раза, сделав паузу между первыми двумя ударами.

Пара в машине сидела неподвижно. Хинч смотрел в зеркало заднего вида, а Голди смотрела на Фуриа.

— Чего-то он копается, — сказал Фуриа.

— Может, в штаны наложил, — отозвался Хинч.

Голди молчала.

Щелкнул замок, и в лунном свете, как призрак, появился Хауленд.

— Поскорее нельзя? — проворчал Фуриа. — Где бабки?

— Где что?

— Деньги. Жалованье.

— У меня на столе. — Бухгалтер неожиданно зевнул. — Забирайте. — Зубы Хауленда стучали, как телеграфные ключи. Он украдкой посматривал на пустую стоянку.

Фуриа кивнул, и Хинч быстро вышел из машины. Голди шевельнулась, но взгляд Фуриа пригвоздил ее к сиденью.

— У него есть веревка? — спросил Хауленд.

— Пошли. — Фуриа весело ткнул бухгалтера в живот. Тот испуганно отпрянул, а Хинч засмеялся. — Чего застрял? Давай-ка посмотрим на бабки.

Шаги Хауленда отзывались гулким эхом. Фуриа и Хинч ступали бесшумно. Теперь и Хинч надел перчатки. В руке он держал черную сумку.

Стол Хауленда находился в углу офиса возле окна. Над столом висела лампа с зеленым абажуром.

— Вот. — Он снова зевнул. — Чего это я раззевался? Где веревка?

Хинч отодвинул его в сторону.

— Да тут целая куча бабок!

— Двадцать четыре тысячи. Можете не пересчитывать — здесь все.

— Конечно, — кивнул Фуриа. — Мы тебе доверяем. Начинай упаковывать, Хинч.

Открыв черную сумку. Хинч начал складывать в нее пачки купюр, Хауленд с тревогой наблюдал за ним.

— Вы берете слишком много, — запротестовал он. — Мы же договорились. Где моя доля?

— Вот. — Фуриа трижды выстрелил в него с небольшим промежутком между первыми двумя выстрелами. Колени бухгалтера подогнулись, и третья пуля угодила двумя дюймами выше первых двух. Свет лампы упал ему на лысую макушку. Его нос издал хлюпающий звук, ударившись о виниловый пол.

Фуриа подул на пистолет, как это делают плохие парни в вестернах. Это был восьмизарядный «вальтер» с двойным спуском, которым он обзавелся при ограблении ломбарда в Джерси-Сити. «Эта штуковина лучше, чем женщина, — говорил он Хинчу. — Даже лучше, чем ты». Подобрав левой рукой три гильзы, Фуриа сунул их в карман — в правой он держат пистолет.

— Ты уложил его наповал, — сказал Хинч, глядя на Хауленда. Кровь начала вытекать из-под тела бухгалтера на винил. — Надо сматываться, Фур. — Он уложил в сумку все деньги вплоть до монет и застегнул «молнию».

— Я сам скажу, когда сматываться. — Фуриа огляделся вокруг, словно у них было полно времени. — Ладно, уходим.

Он двинулся к двери. Хинч замешкался, как будто ему не хотелось покидать Хауленда.

— Он спросил, где веревка. — Усмехаясь, Хинч демонстрировал дырку на месте двух передних зубов. На нем были черная кожаная куртка, черные джинсы и голубые кроссовки. Рыжеватые волосы спускались до плеч. Маленькие серые глазки со странными розоватыми белками поблескивали по обеим сторонам сломанного во время занятий боксом носа. — Мы забыли и кляп.

— Хинч!

— Иду, Фур. — Хинч с довольным видом вышел следом за Фуриа.



— Так я и знала, — сказала Голди, когда Хинч разворачивал «крайслер».

— Что ты знала? — Фуриа держал сумку с деньгами на коленях, как ребенка.

— Я слышала выстрелы. Ты убил его.

— Да, убил.

— Глупо.

Полуобернувшись, Фуриа ударил ее по лицу левой рукой.

— Мне тоже не по душе дерзкие шлюшки, — с одобрением сказал Хинч и поехал наискосок через стоянку, не включая фар. Перед поворотом он затормозил. — Куда ехать дальше, Фур?

— Через мост к транспортной развязке.

Хинч свернул налево и зажег фары. Дорога была пуста, и он придерживался скромных тридцати миль в час.

— Ты сама на это напросилась, — сказал Фуриа.

Из курносого носа Голди текла струйка крови. Она приложила к нему платок.

— Тебе пора научиться следить за своим языком, когда говоришь со мной, — продолжал Фуриа.

Хинч одобрительно кивнул.

— Зачем тебе было его убивать? — отозвалась Голди. Фуриа по-своему извинился, и они оба, в отличие от Хинча, это понимали. — Неужели из-за его доли?

— Лучше не оставлять свидетелей. Хауленд наверняка не болтал о нашей сделке. Хинч и я были в перчатках, а пушку я выброшу, как только мы раздобудем другую. Эти три пули нам никогда не пришьют, Голди. Я даже подобрал гильзы. Тебе не о чем беспокоиться.

— Я не люблю убийств.

— Заткни пасть, сучка, — сказал Хинч.

— Заткни свою, — прикрикнул на него Фуриа. — Мы с Голди сами разберемся. И не обзывай ее больше, понятно?

Хинч промолчал.

— Из-за его доли, Голди? — продолжал Фуриа. — А еще проторчала год в колледже! — Он говорил как добрый учитель. — Я даже школу не закончил и то знаю, что лучше делить на троих, чем на четверых. Его доля дает нам лишние шесть штук.

— А ты уверен, что он мертв?

Фуриа рассмеялся. Они ехали через реку Тонекенеке по мосту, за которым находилась транспортная развязка с заправочными станциями. Рядом виднелась неоновая вывеска «Закусочная Элвуда».

— Остановись здесь, Хинч. Я проголодался.

— Мои родственники все еще живут здесь, Фур, — предупредила Голди. — Что, если меня заметят?

— Сколько лет ты не была в этой дыре? Шесть?

— Семь, но…

— И волосы у тебя тогда были темно-каштановые, верно? Да и выглядела ты пай-девочкой — не то что теперь. Никто тебя не узнает, а я хочу жрать.

Голди облизнула алые губки. Фуриа всегда был голодным после очередного дела. В такие времена казалось, будто его во младенчестве насильно отняли от материнской груди, так и не возместив ущерб. На лице Хинча отразилось сомнение.

— Я же сказал тебе, Хинч! Тормози!

Хинч свернул с развязки. Ни он, ни Голди больше не произнесли ни слова. Фур слишком рискует, думала Голди. Когда-нибудь это плохо кончится.

На стоянке было около дюжины легковых и грузовых машин. Хинч выключил мотор и начал вылезать.

— Погоди. — Фуриа повернулся, обследуя лицо Голди при фиолетовом свете неоновой вывески. — У тебя на носу кровь. Вытри ее.

— Разве я не вытерла?

Он достал салфетку из бардачка, плюнул на нее и протянул ей:

— С левой стороны.

Голди глянула в зеркальце пудреницы, стерла пятно и воспользовалась пуховкой.

— Теперь я выгляжу нормально для деревенской дурочки?

Фуриа засмеялся второй раз за три минуты — он явно был на взводе. Ночью в постели он постарается быть неутомимым.

— Ты сядешь у стойки, — сказал Фуриа Хинчу, — а мы с Голди найдем укромное местечко. Как думаешь, Голди?

— Разве имеет значение, что я думаю?

— Никакого, — весело отозвался Фуриа. Он вышел из машины с черной сумкой и, не оборачиваясь, направился к закусочной.



Закусочная была хотя и не пустой, но отнюдь не переполненной. Фуриа вошел первым и перехватил отдельную кабинку у подростков с чизбургерами и пивом. Голди быстро присоединилась к нему, не сумев избежать восторженных взглядов посетителей. Впрочем, она не заметила никого из знакомых. Скользнув за перегородку, Голди спрятала мини-юбку под крышкой столика из фальшивого мрамора. «Я говорила Фуру, что сегодня вечером мне лучше надеть слаксы, — сердито думала она, — но ему обязательно нужно демонстрировать мои ноги. Теперь эти жеребцы наверняка меня запомнят».

Хинч вошел через минуту, опустился на табурет у стойки и тут же уставился на одну из официанток, только что вышедшую из кухни.

— Лучше присматривай за ним, — посоветовала Голди. — Он уже положил свинячьи глаза на девушку.

— О Хинче не беспокойся, — отозвался Фуриа. — Что будешь есть, куколка? Стейк с картошкой?

— Я не голодна. Просто кофе.

Пожав плечами, Фуриа снял перчатки и начал барабанить по столу наманикюренными ногтями. Его итальянские глаза поблескивали, а кожа при неоновом освещении приобрела зеленоватый оттенок.

Зал наполняли музыка, разговоры, звяканье посуды, запахи жареного мяса и лука. Фуриа жадно впитывал их. Его взгляд выражал гордость собственной удачей и сожаление, что здешние деревенщины не могут ощутить его могущество. Голди видела этот взгляд раньше, и он всегда пугал ее.

— Эй, ты! — окликнул Фуриа девицу, которая, вихляя задом, несла поднос в соседнюю кабинку. — Мы не можем ждать целый год.

Голди закрыла глаза. Когда она открыла их, официантка, наклонившись и едва не касаясь левой грудью рук Фуриа, убирала грязные тарелки с их стола.

— Сейчас вернусь, ребята. — Девица провела по столу тряпкой и выплыла из кабинки.

— Эта цыпочка недурно экипирована, Голди, — заметил Фуриа. — Почти не хуже, чем ты.

— По-моему, она меня узнала, — сказала Голди.

— По-твоему?

— Я не уверена, но могла узнать. Она училась в старших классах, когда я уехала из Нью-Брэдфорда. Ее зовут Мэри Григгс. Давай сматываться, Фур.

— Меня тошнит от твоих страхов, ну и что, если она тебя узнала? Это свободная страна, верно? Два человека имеют право перекусить.

— К чему рисковать?

— А кто рискует?

— Ты с твоей сумкой и пушкой.

— Уйдем, когда я съем мой стейк. Заткнись — она возвращается… Один стейк поподжаристей, с картошкой, и два черных кофе. И постарайся принести до утра.

Официантка записала заказ.

— Вам только кофе, мисс?

— Я же тебе сказал! — огрызнулся Фуриа.

Девушка быстро удалилась. Фуриа устремил ей вслед оценивающий взгляд.

— Неудивительно, что Хинч на нее облизывается. Я бы и сам не прочь…

— Фур…

— Она давно позабыла о твоем существовании. — Его тон давал понять, что тема закрыта.

Стейк подали слишком сырым. В другое время Фуриа бы разозлился и потребовал приготовить его заново, так как ненавидел мясо с кровью. «Я же не собака!» — говорил он.

Но теперь Фуриа быстро глотал кусок за куском, включая жир, и не выпуская вилку из рук. Голди потягивала кофе. Ее кожа невыносимо зудела. Доктор сказал ей, что это психо… что-то там. Недавно зуд стал усиливаться.

Хинч цеплялся к девушке за стойкой, которой это явно надоело.

«Когда-нибудь я брошу этих ублюдков», — думала Голди.

В одиннадцать, когда Фуриа подцепил вилкой последний ломтик картошки, повар включил радио. Голди, успевшая подняться, снова села.

— В чем дело теперь?

— Это местная радиостанция в Тонекенеке-Фоллс с последними новостями.

— Ну и что?

— Фур, у меня предчувствие…

— Ох уж эти твои предчувствия, — усмехнулся Фуриа. — Этим вечером ты труслива, как старая баба. Пошли.

— Разве нельзя послушать минутку?

Фуриа откинулся на спинку стула и вонзил зубы в пакетик с зубочистками.

— Сначала тебе не терпелось отсюда смыться… — Он умолк, услышав голос диктора.


«Томас Ф. Хауленд, бухгалтер Нью-Брэдфордского филиала компании „Ацтек“, производителя бумаги, несколько минут назад был найден застреленным в своем офисе. Мистер Хауленд оставался на заводе один, готовя жалованье к завтрашней выдаче, когда его, очевидно, застигли врасплох грабители, которые убили его и скрылись с более чем двадцатью четырьмя тысячами долларов наличными, согласно сообщению менеджера Кертиса Пикни, обнаружившего тело бухгалтера. Мистер Пикни ехал домой с позднего заседания совета по зональным тарифам, увидел свет в окнах заводоуправления и зашел узнать, в чем дело. Он уведомил полицию Нью-Брэдфорда, и шеф Джон Секко начал расследование. Патрульный из полиции штата также присутствует на месте преступления. Начаты поиски исчезнувшего ночного охранника, Эдуарда Тейлора. Полиция опасается, что он тоже мог стать жертвой грабителей. Мы будем сообщать дальнейшие новости по мере их поступления. Сегодня президент заявил в Вашингтоне…»


— Нет, — сказал Фуриа. — Оставайся на месте. — Он кивнул Хинчу, и тот повернулся. По знаку Фуриа Хинч бросил купюру на стойку и выбежал следом за двумя водителями грузовиков, которые вскочили, не доев свои гамбургеры.

— Я же говорила тебе, Фур!..

— Как насчет еще пары чашечек кофе, мисс Америка?

Официантка забрала пустые чашки.

— Просто поверить не могу, — сказала она. — Такой славный человек.

— Кто?

— Том Хауленд.

— Которого застрелили? Ты его знала?

— Он всегда здесь ужинал. Иногда болтал со мной.

— Да, никогда не знаешь, у кого какая судьба. — Фуриа покачал головой. — Поторопись с кофе, ладно, куколка?

Девушка отошла.

— И когда только ты научишься прислушиваться ко мне? — пробормотала Голди. — Я же говорила тебе, что достаточно его связать. Нет, тебе приспичило стрелять в него!

Виктор Каннинг

— Черт возьми, Голди, иногда ты выводишь меня из терпения!

Клетка

Они молча пили кофе. Музыка смолкла, и повар выключил радио. Посетители обсуждали ограбление и убийство.

— Пошли, — сказал Фуриа и поднялся. Голди выскользнула из кабинки и направилась к двери. Фуриа, неся черную сумку, подошел к стойке и обратился к официантке:

— Сколько с нас за паршивый стейк и кофе?

«Известно каждому, что ведомство шпионов – главнейший враг всех смертных на земле» У. Шекспир, «Макбет».
Голди вышла из закусочной.



Хинч уже завел мотор, когда Фуриа сел рядом.

— Настройся-ка на полицейскую волну.

Глава первая

Хинч включил радио. Эфир был полон указаний и ответов. Полиция штата блокировала дороги по всему району.

— Что теперь? — спросила Голди, скрестив руки на груди. — Большой прорыв?

Автобус на ухабах так трясло и подкидывало, что старику напротив сестры Луизы и кусок в горло не лез. На коленях у него поверх красного платка лежали рыбные лепешки и кусок овечьего сыра. Старым ножом с костяной рукояткой старик отрезал ломтик сочащейся брынзы, клал его на лезвие, подносил ко рту, держа под ним и лепешку, чтобы ни крошки не растерять. Сзади, из глубины автобуса кто-то окликнул старика и захохотал. Тот обернулся, ухмыльнулся, вдруг двинул ножом так, словно хотел пырнуть кого-то и, сморщив лицо от удовольствия, ответил кричавшему словами грубоватыми, не совсем пристойными. Сестру Луизу они не покоробили. По давней привычке она просто не обратила на них внимания. Где-то заиграл транзистор и женский голос – глубокий, хрипловатый, томный – разнес по автобусу жалобу об утраченной любви.

— Хочешь, чтобы я воткнул тебе твои зубы в глотку? — огрызнулся Фуриа. — Нужно было позволить Хинчу над тобой поработать.

Монахиня отвернулась от старика и глянула в окно. Дорогу окаймляли заросли пробковых дубков. На их темном фоне в окне, словно в зеркале, отразилось ее лицо, а повыше – над верхушками деревьев – пролетел удод. Монахиня не отвела глаза от стекла – смотреть на свое лицо ей уже не казалось запретным. Ведь больше не придется выдумывать прегрешения просто ради исповеди. Можно хотя бы ненадолго позволить себе свободу, отринутую с уходом в монастырь. Три месяца назад тело предало сестру Луизу. Впрочем, ее плоть победила дух не в одночасье. Теперь монахиня понимала: за восемь лет земное начало постепенно пересилило стремление к истинному покою, обретаемому в святой преданности делу служения Иисусу Христу. И ничто уже не могло тронуть ее сердце, кроме гордыни – она и привела сестру Луизу на этот автобус, поддержит ее еще несколько кратких часов.

— В любое время, приятель, — отозвался Хинч.

— А тебя кто спрашивает? Я должен подумать.

Старик порылся под сиденьем, вынул кожаный бурдюк с вином, поднес ко рту. Кадык медленно запульсировал, упираясь в латунную заколку на рубашке без воротника, а увядший цветок люпина выпал из-за ленты на поношенной шляпе старика и теперь лежал на красном платке у него на коленях. Какой-то парень с пиджаком через плечо прошел мимо монахини и стал у водителя. Тот вытащил из-за уха окурок. Парень чиркнул спичкой, водитель закурил. На парне была потрепанная голубая рубашка, тугая в плечах. Ноги у него были стройные, словно девичьи. Сестра Луиза опустила глаза и разгладила письмо, спрятанное под поясом.

— О чем тут думать? Заляжем на дно, пока шум не утихнет, как и договорились. Поехали, Фур.

Старик отрыгнул, транзистор заиграл военный марш. Сестра Луиза смотрела на дорогу. В детстве она часто бывала здесь, с удовольствием ездила по этим местам с матерью на заднем сиденье «Роллс-Ройса» – его вел Джорджио, одетый в зеленую ливрею с серебряными пуговицами, солнце сверкало на полированном черном козырьке его фуражки, а он с отвращением думал, что вскоре придется свернуть с шоссе на гравийку к морю; мать тем временем болтала без умолку – неугомонная, словно птица, она размахивала сигаретой «Балкан Субрейн», оставляя в воздухе легкие облачка дыма… мать, которой давно уже нет в живых.

— Если бы у тебя имелись мозги, тебе бы цены не было. — Фуриа разложил на коленях дорожную карту. — Чтобы выбраться отсюда, нам придется проехать через этот перекресток — другого пути нет. А там наверняка установят пропускной пункт. Этой ночью нам не выехать. Нужно придумать что-то еще.

Автобус притормозил. Монахиня встала и двинулась к выходу. Парень уже спрыгнул наземь. Больше никто выходить не собирался. Она достала письмо и протянула его водителю.

— Лучше избавься от этой пушки, — посоветовала Голди, съежившись в углу заднего сиденья.

— Нет, пока я не раздобуду другую.

– Будьте любезны, отправьте его, когда приедете в Лагуш, – попросила она по-португальски.

— Собираешься убить кого-то еще?

– Конечно, сестра. – Он рассеянно кивнул. Монахиня изъяснялась на языке шофера уверенно и без ошибок, но он мгновенно понял – язык этот ей не родной. Шофер положил письмо на полку под спидометром.

— Заткнись!

– Спасибо.

— Почему ты не забрал пушку у охранника?

Монахиня сошла и остановилась на обочине, пропустила автобус. Парень, насвистывая, пошел вдоль дороги, помахал вслед автобусу. Она дождалась, когда машина скрылась за поворотом, пересекла шоссе и направилась по тропинке, что спускалась по склону, извиваясь между низеньких зонтичных сосен, к гравийке, размытой зимними дождями – потому ее и ненавидел Джорджио. Последний раз она приезжала сюда в 15 лет, за год до смерти матери. С ними был и отец, что случалось чрезвычайно редко.

— Потому что она упала в кусты, когда мы бросились на него. Мы не могли искать в темноте. Не беспокойся, я достану пушку.

Солнце уже садилось, небо на западе окрасилось в зеленое и голубое – как перья у зимородка. За деревьями показалось море, спокойное в этот безветренный вечер, за что сестра Луиза была ему благодарна.

— Удивительно, что ты не застрелил его.

— Опять нарываешься, Голди? Я же говорил тебе — когда Хауленд послал Тейлора в город за кофе и мы остановили его на дороге, он начал отбиваться, и нам пришлось угомонить его хорошим ударом по уху. Мы связали его и бросили в кусты.

Монахиня подошла ближе, и ничто не проснулось у нее в душе, когда она миновала крытую черепицей виллу, заросшую плющом и вьюном. Поздние дикорастущие белые ирисы росли у стен, а на желтой штукатурке красной краской были выведены политические лозунги. У подножия холма тропинка поворачивала направо – ноги стали увязать в принесенном с моря песке – шла между редкими бедняцкими хижинами и крытыми соломой пляжными навесами. У винной лавки за грубо сколоченным столом выпивали трое рыбаков. Они оглядели сестру Луизу без любопытства, а невзрачный коротколапый коричнево-белый пес – хвост крючком – побежал за ней.

— Будем торчать здесь всю ночь? — осведомился Хинч.

Женщина, что лущила фасоль под соломенным навесом, коротко кивнула ей, проводила взглядом, а руки ее тем временем трудились над стручками фасоли словно сами по себе. Пес обогнал монахиню и увел от хижин на песчаную косу, поросшую по берегам овощами и молодой кукурузой. На округлой стене ирригационного колодца было написано, что вода для питья непригодна. Ласточки и стрижи носились у самой земли в погоне за мухами и слепнями. Издалека доносились крики чаек. Между рыжими скалами монахиня прошла в небольшую долину, увидела приглаженный морем песок, а за ним – легкую пену ленивого прибоя. Именно здесь Джорджио останавливал «Роллс-Ройс», выносил на песок пляжные корзинки и зонтики, а потом уезжал до назначенного часа… Джорджио с вечно непроницаемым лицом – оно не менялось никогда, невзирая на все капризы матери.

— Дай мне подумать!

Пес по-прежнему бежал впереди. Сестра Луиза осторожно ступила на песок. Позади, далеко в стороне, стояли целиком вытащенные на берег шаланды, около прохаживались рыбаки. Вода начала отступать, и это было ей на руку. Отлив вынесет ее куда нужно. Глядя на безмятежное море, она чувствовала, как успокаивается, не оставляя место страхам и сомнениям. Идя по песку, монахиня поворачивала голову так, чтобы накрахмаленный чепец не мешал смотреть на безбрежное море. Здесь мать, очень любившая воду, научила ее плавать, здесь же отец едва не ударил, когда она пролила бокал красного вина ему на безукоризненно белые брюки. Он вовремя осекся, но она до сих пор помнила, каких усилий ему это стоило, как он затрясся, едва сдерживая себя. И вот теперь, освобожденная от шор праведности и всепрощения, она призналась себе, что никогда его по-настоящему не любила. Мать – другое дело… из нее так и выплескивались к нему любовь и обожание, яркие, теплые и обволакивающие, щедро сдобренные неуемными ласками и нежностью.

— Может, подумаем вслух? — предложила Голди через некоторое время.

Монахиня миновала невысокие безжизненные скалы – обошла их вдоль зарослей тамариска – и приблизилась к маленькой бухте, что застыла в одиночестве, и лишь переливы потоков теплого воздуха от нагретых солнцем скал нарушали ясную неподвижность моря и пляжа. Вдали, там, где воды смыкались с небом, четкой линии горизонта не было – одна бледная дымка цвета внутренней стороны высушенных солнцем раковин мидий, усеивавших берег.

— Ну?

— Охранник не может узнать тебя — вы напали на него в темноте. На заводе нас никто не видел, кроме Хауленда, а он мертв.

Монахиня опустилась на песок в тени невысокого утеса. Пес подошел и гавкнул. Она не обратила внимания, и он принялся искать что-то у самой кромки моря. Сестра Луиза рассеянно смотрела на него. Затем, стряхнув оковы самоотречения, лениво подняла лежавшую рядом палку, пепельно-серую от солнца и воды, гладкую, и с легким удовольствием провела по ней пальцами. Пес возвратился и свернулся калачиком у ног монахини. Солнце постепенно растворялось в море, тени от скал удлинялись, удручающе однообразно кричали чайки. Так и просидела сестра Луиза до сумерек, теребя отполированную палочку, словно четки, что лежали в кармане ее саржевой юбки. Пес уснул. Поднялся едва заметный туман, заволок звезды. Море, подчиняясь силам Луны, отступало.

— Потому я его и прикончил. Из-за этого, не только из-за лишней доли.

Монахиня поднялась и начала медленно раздеваться. Пес проснулся и, рассчитывая на игру, побегал немножко взад и вперед, а потом разочарованно заскулил. Следуя многолетней привычке, сестра Луиза аккуратно складывала одежду на ровный валун. Платье было не ее, принадлежало монастырю. Не желая познать собственную наготу, она осталась в ночной рубашке и грубых шерстяных чулках. Придавила стопку одежды на валуне тяжелыми черными башмаками. Наконец отстегнула тугие резинки чепца, сложила его и сунула в башмак. И с непривычкой ощутила, как прохладный ночной воздух ласкает коротко подстриженные волосы.

— Если бы вы все сделали, как я предлагала, он бы скорее перерезал себе горло, чем выдал нас. Но я не собираюсь пререкаться с тобой, Фур. Нам не повезло, что менеджер проезжал мимо завода. Теперь нам придется оставаться здесь, пока они не перестанут останавливать каждую машину, выезжающую из Нью-Брэдфорда.

— Знаю! — воскликнул Хинч. — Мы зароем деньги!

Она подошла к самому морю. Пес ковылял за ней по пятам. Без колебаний она вошла в воду, почти не чувствуя холода. Вскоре остановилась, ощутила, как ее начинает тащить отлив, и опустила руки – теперь и они соприкасались с прохладой моря. Пес лаял и скулил, бегал из стороны в сторону вдоль кромки воды. Глубина была ей уже по пояс, монахиня присела – плечи скрылись – и поплыла брассом, неспешно, без труда превозмогая вес намокших ночной рубашки и чулок, что тянули на дно. Проплыв несколько сотен ярдов, она обернулась на берег. Там, вдали, на фоне неба мелькнули фары автомобиля. К востоку от них в ночи мерцали огни летних домиков. Над пляжем, где она разделась, одиноко сияло окно виллы, наполовину заслоненное черным стволом миндального дерева. По мерному повороту его силуэта на фоне окна монахиня догадалась, что отлив сносит ее к западу, прочь от берега. Ее вполне устраивало плыть по течению, ждать, когда верх возьмут холод и усталость. Потом она почувствовала, что с ноги съезжает чулок и, не раздумывая, сбросила его. Отлив все скорее уносил ее в открытое море. Вскоре она освободилась и от второго чулка.

— Чтобы они сгнили или кто-нибудь их нашел?

— Не выбрасывать же их нам!

Пес вернулся к винной лавке и устроился на запорошенной песком деревянной ступеньке. А трое рыбаков по-прежнему пили местное вино, закусывали жареным тунцом, косяки которого теперь шли вдоль побережья в поисках устьев рек для нерестилищ. Никто из рыбаков о монахине и не вспомнил. У голой лампочки – она висела над заросшей плющом верандой – вились комары. Один из рыбаков отрыгнул, ощутил во рту кислый привкус вина и бросил псу объедки со своей тарелки.

— Зачем выбрасывать? Деньги нужно спрятать в безопасном месте, пока полиция не прекратит обыскивать машины. Хижина подошла бы, но нам до нее не добраться, покуда они не подумают, что мы уже смылись, и не снимут посты. А до тех пор я считаю, что нам нужен помощник.

Крыса, что рылась среди выброшенного прибоем хлама, унюхала нечто новое, покрутила головой и углядела на валуне стопку прилежно сложенной одежды. Пожевав краешек накрахмаленного чепца, она вернулась к морю, а высоко в небе с едва слышным гулом, с едва заметными огнями пролетел «Боинг-707» компании ТАП рейсом на Рио-де-Жанейро.

— Она считает! — ухмыльнулся Хинч. — Кто организовал это дело, Фур, — ты или она?

Когда огни «Боинга» исчезли в ночи, сестра Луиза, урожденная Сара Брантон, дочь полковника Джона Брантона и его жены Джин, беременная уже три месяца, ощутила: холод и усталость овладели ею настолько, что хотелось одного – забыться. Подняв руки над головой, она позволила себе погрузиться под воду. Но тут оказалось, что тело – этот великий предатель души – живет в постоянной вражде со смертью. В подводной тьме Сара поняла: тело вновь побеждает душу; руки и ноги словно сами по себе вынесли ее, захлебывавшуюся, на поверхность, забили по воде. Она отдышалась и еще долго помогала себе держаться на плаву медленными, слабыми движениями.

— Какой помощник, Голди? — спросил Фуриа.

— Кто-нибудь, кто сохранит для нас деньги.



— Великолепная идея! И кого же ты намерена об этом просить? Легавого?

Ричард Фарли сидел, вытянув ноги, прислонив каблуки к каменному порожку камина, где желтыми, голубыми и зелеными огоньками переливались старые сосновые шишки – потрескивали, разбрасывали искры. Когда он поднес к губам рюмку с бренди, оказалось, спиртное согрелось теплом рук. Ричард был сорокалетним мужчиной с темными волосами и глазами, загрубевшим смуглым лицом, почти неприятным, со следами жизненных неурядиц. Он носил голубую рубашку свободного покроя с заплатой на плече и без двух пуговиц. На его светлых военного образца брюках запеклись старые масляные и смоляные пятна. Словом, человек он был неприметный, знал об этом и давно с этим смирился. Он слышал, как Герман Рагге поднимается по лестнице, шум воды в ванной, а потом знакомые вздохи, с которыми заполнялся бачок старинного туалета виллы. Он отпил бренди, откинулся на спинку кресла и задремал, положив на колени руку с рюмкой. Вскоре его разбудил Герман, отняв эту рюмку.

— Да, — кивнула Голди.

– Ты льешь на штаны. – Герман подошел к буфету, налил бренди себе, наполнил рюмку Ричарда. Вернулся, отдал ему выпивку и спросил: – Опять гости?

Хинч тряхнул похожей на кегельный шар головой.

– Похоже на то. – Фарли закурил. – Кому-то, видимо, вечно нужен от меня или приют, или поддержка, или милостыня. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Или все от того, что я так и не научился отказывать даже дурным людям? Впрочем, на этот раз выбора не было.

— Я же говорил тебе, Фур, что от этой бабы никакого толку. Она так шутит.

– Почему ты вызвал именно меня?

— Я не шучу, — возразила Голди.

— Похоже, она говорит всерьез! — с отвращением произнес Хинч.

Фарли оглядел Германа. Тот был крупным мужчиной с грубыми чертами лица, младше его лет на десять, с львиной гривой волос, большим, вечно смеющимся ртом. На такого можно положиться. По вечерам он играл на гитаре в оркестре отеля «Паломарес», а днем работал в саду – он владел несколькими гектарами оливковых и лимонных деревьев. Герман выучился в Берлине на врача, но всерьез медициной не занимался – из-за гитары и склонности к беззаботной жизни. Ричард и Герман любили друг друга и понимали с полуслова.

Фуриа выковырял из зуба кусочек стойка.

– Чует мое сердце, она не захочет, чтобы я сообщал о ней властям. Позови я обычного доктора, и тому пришлось бы докладывать в полицию. К тому же Марсокс пригнал шаланду прямо к вилле, вот мы женщину сюда и принесли – а ты оказался под рукой. Врачу бы пришлось часа два ко мне добираться. Как она?

— Что у тебя на уме, Голли?

– Я сделал ей укол успокоительного и растер губкой. Если она проспит целые сутки – ничего страшного.

— Я поддерживаю связь с семьей через мою младшую сестру Нанетт…

– Как может женщина в таком виде упасть с корабля незамеченной? Или ее столкнули?

— Это отпадает, — заявил Фуриа. — Я не оставлю двадцать четыре штуки у компании деревенщин.

– Далеко ли от берега вы ее увидели?

— Еще чего! Они сразу же побегут к шефу Секко. Мамаша не вылазит из церкви, а мой старик считает преступлением бутылку пива в машине, — усмехнулась Голди. — Но Нанетт не такая. Она тоже мечтает когда-нибудь выбраться отсюда. По вечерам Нанетт подрабатывает, сидя с детьми — в том числе с Барбарой, дочуркой пары по фамилии Мелоун. У них дом на Олд-Брэдфорд-роуд. Это одна из самых старых улиц в городе, на ней не бывает транспорта, а соседи укладываются спать в девять. Так вот, Уэсли Мелоун — коп.

– Милях в двух – рыба только-только стала появляться.

— Опять! — фыркнул Хинч.

— Из Нью-Брэдфордской полиции.

Герман снял с шеи стетоскоп, сунул его в карман пиджака и сказал: «Она могла и с берега приплыть – ее отлив вынес».

— Что происходит с этой дамочкой? — осведомился Хинч. — Выходит, мы должны оставить добычу у городского копа!

– Не рановато ли еще купаться? Да в ночной рубашке! И почему она так коротко подстрижена?

Но Фуриа выглядел задумчивым.

– Ее спроси, когда очнется. – Герман улыбнулся. – Она красивая женщина с хорошей фигурой. По-моему, ей нет еще и тридцати. Может, собиралась покончить с собой?

— Сколько лет этой девчонке, Голди?

— Теперь, вероятно, лет восемь-девять.

– Если так, то вовремя передумала. Когда мы заметили ее, она кричала во все горло, а потом чуть не разорвала меня, когда я ее вытаскивал. Смотри, – Фарли распахнул рубашку, показал глубокие царапины на груди, – мне даже пришлось ударить ее, чтобы утихомирить, иначе нам бы ее не спасти.

— У тебя в голове кое-что есть.

– Хочешь, замажу царапины йодом?

— Но, Фур… — запротестовал Хинч.

– Нет, спасибо. Я уже смазал их чем-то из аптечки Холдернов, когда переодевался. – Ричард Фарли вздохнул. – Была минута, я подумал – все, нам обоим крышка, но тут подоспел Марсокс, втащил ее на шаланду, где она потеряла сознание и, – он вдруг улыбнулся, – лежала почти такая же голая, как те тунцы, что мы поймали.

— Коп знает, что к чему, не так ли? Он не станет паниковать и делать глупости. О\'кей, Хинч, поехали.

– Ладно, Ричард. – Герман встал. – Завтра вечером я к ней загляну. Но если понадоблюсь раньше – звони.

— Куда? — мрачно спросил Хинч.

– Спасибо, Герман. – Фарли проводил его до двери. – Она тебе что-нибудь сказала?

— На Олд-Брэдфорд-роуд. Показывай дорогу, Голди.

– Нет. Хотя, по-моему, была в сознании, когда я делал укол. Видимо, она в шоке… а может, просто не хотела пока ни с кем разговаривать. Ну, до завтра.

Они проехали назад через транспортную развязку, мост и три квартала, после чего свернули на крутую дорогу на Холм Любовников, который, по словам Голди, именовали так из-за стоянки, где тискаются городские парни и девушки.

Фарли встал у двери, посмотрел, как Герман садится в машину. Зажглись фары. В их бледном свете оливы и олеандры казались подбитыми инеем. Автомобиль уехал, а Фарли еще немного постоял у порога.

— Теперь направо, — велела она на полпути вверх.

Хинч повиновался. На узкой улице, похожей на усаженную деревьями аллею, не было фонарей. С обеих сторон виднелись старые двухэтажные каркасные дома, нуждающиеся в покраске.

Прежде чем лечь спать, он заглянул к спасенной. Герман оставил дверь открытой, ночник – включенным. Женщина лежала лицом к стене, укрытая одеялом до самого подбородка, тяжело дышала. Плед Марсокса, который он всегда брал на рыбалку – в него они и завернули спасенную, – лежал на полу у занавешенного окна. Фарли поднял его, почувствовав, какой он тяжелый, мокрый. На крючке висела женская ночная рубашка из грубой белой ткани, в бледных пятнах замытой крови. Его крови. Когда он доплыл до женщины, она вцепилась в него как дикая кошка, царапалась и рвалась, и они вместе ушли под воду…

Дорога извивалась в форме буквы «S».

— Думаю, это здесь, — сказала Голди на верхнем изгибе. — Да, вон тот дом с освещенной верандой.

Он покинул комнату, прихватив и плед, и рубашку, дверь не закрыл, ночник не выключил. Зашел в ванную, включил электрический полотенцесушитель, повесил на него мокрое. Дверь своей спальни он тоже не закрыл, чтобы услышать, если женщина проснется, попросит помощи, хотя и сомневался, что так может случиться. Герман дал ей явно сильнодействующее лекарство. Фарли переоделся в пижаму и через десять минут уже спал.