Проплыв метров двадцать, я остановился, вынул сверток изо рта и отдышался. Туман уже полностью покрыл плато. Это было хорошо. Но он покрыл и все остальное. Я не имел ни малейшего понятия, куда плыть. Есть люди, которым можно завязать глаза, бросить в пучину тьмы и они всегда определят, где север. Ну, я мог бы с натяжкой стать голубем, но и это бы не помогло, потому что дома у меня не было.

– Я вижу, чего ты хочешь добиться. Правда. Но с этим портретом как со всем, что я в последнее время стряпаю для Дулси, – я могу его закончить, и ты можешь повесить его на стену и говорить, что это моя работа, но от меня в нем ничего нет. Это не искусство, это просто декор.

В этот момент я услышал восторженный лай Панды где-то в тумане и хрустящий звук входящего в воду тела. Это меня напугало. Почти двухметровая живая торпеда, невосприимчивая к холодной воде и обладающая встроенным радаром, который способен найти мужчину и быть постоянно нацеленным на него независимо от расстояния, отправилась в погоню за мной. И если я окажусь в воде в объятиях ее длинных рук и прекрасных ног, то шансов у меня будет еще меньше, чем у карася, попавшего в пасть щуке.

– Можно взглянуть?

Я пожала плечами.

Снова зажав сверток в зубах, я на всех парах промчался метров сто, надеясь коснуться берега. Но никакого берега я не обнаружил. Тяжело дыша и совсем не ощущая своего тела, я подумал, сколько еще пройдет времени, прежде чем у Отто появится компания. Где-то позади меня, немного правее, рассекала воду Панда, но затем все стихло. Меня окружали только туман и ледяная вода. И тут до меня донесся короткий звук. Где-то впереди звякнул колокольчик коровы. Я поплыл, но проплыв метров тридцать, остановился. Позади меня раздавались мерные звуки гребков Панды. Она не спешила, твердо держа цель на экране своего радара. Сквозь производимый ею шум я услышал, как колокольчик звякнул снова, но на этот раз где-то справа от меня, и мне в голову пришла неприятная мысль, что по берегу, вероятно, бродит не одна корова. Я сделал единственно разумную с моей точки зрения вещь — выбрал среднее между двумя колокольчиками направление и поплыл. Но разумность моя не означала точность. Средний курс может привести к неприятностям. Со средними всегда проблемы — они дают несколько кособокие результаты типа того, что средняя английская семья имеет полтора автомобиля. Я выплыл прямо на Панду, просто потому что я не сделал акустическую поправку. В тумане звуки доносятся не из того места, откуда они в действительности происходят.

Виктор встал с кресла, размял ноги и поднял с пола альбом. Работа заняла у меня меньше двадцати минут. Он задвинул очки на переносицу, поднес рисунок к свету и принялся молча изучать, словно пытаясь установить подлинность давно утерянной реликвии. Затем сказал:

– Если это декор, значит, я плохо разбираюсь в искусстве. Можно я оставлю его себе?

Она возникла из тумана в полутора метрах от меня, развернулась ко мне лицом и поприветствовала меня широкой белозубой улыбкой. В зубах у нее был зажат ужасного вида нож. Она вынула нож изо рта и сказала:

– Да забирай. – Я протянула руку: – Пара сотен – и он твой.

— Хья, милый. Часто купаешься здесь?

– Оплата услугами психотерапевта.

Я взял сверток в руку и, стуча зубами, произнес:

– Вот жмот, – сказала я, и он позволил себе смешок.

— Если ты приблизишься ко мне хоть на десяток сантиметров, я выброшу эту штуку за борт. — Я поднял сверток.

Усевшись в кресло с портретом на коленях, он несколько секунд любовался им, а затем повернул ко мне:

— Как же мы согреемся, если будем оставаться на удалении друг от друга?

– Почему ты нарисовала меня именно так, если не секрет?

— Настраивай свой радар на колокольчик ближайшей коровы, — сказал я, — и вперед.

– У меня не очень получаются лица.

Она покачала головой и сказала:

– Элли, посерьезнее… Пожалуйста.

— Мы поплывем бок о бок, любимый. И не вздумай шутить с бедной девушкой, которая просто сгорает от любви. Если ты уронишь сверток, я тебя разрежу пополам и черт с ней, с потерей хорошего мужчины. — Она подмигнула мне и добавила. — Тебе, наверное, уже говорили, что у тебя замечательные плечи. Широкие и очень сексуальные. И мне нравится их синий цвет. Отлично сочетается с красным лицом. Давай поплыли.

Я ходила к Виктору уже полгода. Мне стоило титанических усилий просто записаться на прием и еще большего труда – прийти на первый сеанс. Но я это сделала – в надежде сохранить хоть частичку себя прежней, а Дулси с радостью взяла расходы на себя. Когда я сказала, что хочу пойти к психотерапевту, вместо того чтобы сделать в работе перерыв, она откликнулась на мое предложение с ожидаемым энтузиазмом: “Ой, конечно-конечно… Замечательная идея. Ты уже выбрала к кому?” Я объяснила, что смогу довериться только Виктору Йеилу. “Ну, раз тебе это нужно, – ответила она. И следом: – Значит, январь еще в силе?” Раз уж я решила поступиться своими принципами, чтобы умилостивить “Роксборо”, почему бы не извлечь из этого пользу, подумала я, к тому же Виктор был так уверен, что сумеет мне помочь.

Панда держалась немного впереди, и между нами было метра полтора. Меня совсем не волновало, что будет дальше. Я хотел побыстрее выбраться из замерзающего озера. Мое тело промерзло насквозь, мой мозг требовал немедленной разморозки, а руки и ноги двигались так, словно я плыл по грязной жиже. Единственное, что работало нормально, — мои глаза, которые помогали мне держаться на достаточном удалении от Панды.

Она улыбнулась мне и сказала:

Его контора находилась на четвертом этаже георгианского дома на Харли-стрит. Обстановка там была довольно казенная: обшитая дубовыми панелями приемная с мешаниной разномастных стульев, а позади стола секретарши – дверь в величественный кабинет Виктора, где препарировались все мои проблемы. Я знала, что он очень гордится своим кабинетом. Бордовый ковер, комод красного дерева (загораживающий почти весь свет из большого окна), мягкая мебель с замшевой обивкой, сдвинутая аккуратной буквой Г. Между диваном и креслом Виктора – низкий кофейный столик с шахматной доской, резные мраморные фигурки расставлены по местам. На книжных полках собраны редкие тома и таинственные чужеземные артефакты, на стенах висят тусклые литографии, а по соседству с ними – два туземных ковра и многочисленные дипломы об образовании с золотым тиснением. Зная, как дороги Виктору все эти детали, я включила их в портрет.

— Здорово, что такое прекрасное место целиком принадлежит только нам двоим. Говорят, летом здесь яблоку негде упасть.

В начале сеанса он вручил мне базовый набор акварельных красок, кисть и банку с водой. “Если ты не против, сегодня мы попробуем кое-что новенькое. – И он предложил, чтобы весь следующий час, пока мы будем беседовать, я рисовала его портрет. – Я сяду где обычно и постараюсь не двигаться, а ты рассказывай и работай. Посмотрим, что из этого выйдет”.

Я не ответил. Мой рот был занят свертком. Но я ни на секунду не сводил с нее глаз.

И вот теперь он держал в руках готовый рисунок и просил его логически обосновать. Я не знала, с чего начать. В психотерапии многое приходилось делать наугад – все равно что водить мокрым пальцем по ободку бокала, снова и снова, пока не добьешься звуков, которые можно назвать музыкой.

На ней был бюстгальтер и длинные розовые трусы, которые надувались пузырем от рвущегося наружу воздуха. Периодически она поворачивалась ко мне и ослепляла меня улыбкой, в которой бурлили и смешивались самые различные эмоции. Самое меньшее, что меня ждало на берегу, так это быть изнасилованным, а затем зарезанным. Я подумал было о молитве, но тут же отбросил эту мысль. В подобной ситуации самцов богомола это никогда не спасало.

– Самое удивительное в том, – сказал он, – что на этом портрете меня даже нет. Почему?

Радар Панды сработал. Мы выплыли прямо на корову. Большое бело-коричневое животное стояло между двух сосен и, выпуская из ноздрей клубы пара, смотрело на нас большими, влажными бесстрастными глазами.

Я и правда намеренно убрала Виктора с картины. К акварели прилагалась баночка маскирующей жидкости, и, прежде чем писать красками, я замазала его силуэт. Заполненность кабинета была передана в размытых деталях, вплоть до далеких крыш в окне у Виктора за спиной, до заснеженной ленты Харли-стрит, но сам Виктор был лишь белой дырой на бумаге, формой без содержания.

Панда выскользнула из воды и сказала:

– Но все равно понятно, что это ты, – сказала я.

— Привет, корова! Отличное у тебя здесь озеро. — А затем, повернувшись ко мне, — я стоял по щиколотку в воде и прибрежной грязи — она направила на меня нож. — Спокойно выходи их воды, парень, и бросай сверток маме. Сначала дела, потом удовольствия, так ведь? — Она закинула голову и закричала. — Наджиб! Наджиб!

– Так ты меня видишь, Элли? Пустая скорлупка? Безликая фигура?

Где-то далеко в тумане раздался ответный крик.

– Нет. Ну что ты несешь. Я написала тебя так, потому что… – Я запнулась. Как объяснить, откуда мне в голову пришла эта идея? Я попыталась, но вышло неубедительно: – Не знаю, я просто подумала, что так будет интереснее. Разумеется, я вижу в тебе личность. Скажешь тоже. Для меня все люди личности.

Панда стояла и ждала меня. Она не была дурой. Я мог не знать, что было у нее на уме, но она точно знала, что еще теплилось в моих обледенелых глубинах. Я не хотел отдавать ей сверток.

– А ты не заметила никакой связи между этим рисунком и своей жизнью в целом? Отсутствие и тому подобное?

— Без шуток, милый. Ты мне очень нравишься и всегда, когда у тебя возникнет желание, я разделю с тобой большую кровать в каком-нибудь уютном местечке и мы займемся главной весенней работой. Но сперва Наджиб должен получить свой сверток. Хорошо?

– Ладно. Тут ты меня подловил. Я думала вовсе не о тебе, а о Джиме.

— Хорошо.

– Я не об этом.

Я начал выходить из воды, но на первых же шагах она остановила меня.

– Я знаю, к чему ты клонишь. И мне все еще трудно обсуждать эту тему.

— Оставайся там и кидай мне сверток.

– Хорошо. Пока обойдем ее стороной.

Откуда-то слева донесся крик Наджиба. Панда отозвалась. Я посмотрел на сверток в моей руке и вспомнил все, чему меня учил Миггз в своем зале. Я догадывался, что Панда обучена гораздо большему, да к тому же она превосходила меня в росте и быстроте, и хотя по силе мы были примерно одинаковы, у нее был нож.

Я фыркнула.

— Ну же, милый. Кидай. И мы сразу станем опять друзьями и тебя будет окружать только любовь и доброта. Ты нравишься Наджибу и, что гораздо важнее, ты нравишься мне и у нас впереди розовое будущее.

– Я просто пыталась быть чуть менее заурядной. Я не хочу трактовать все буквально – в этом и была проблема Джима. У него были хорошие идеи, но он не давал себе их исследовать.

Давая себе время подумать, я сказал:

– Мы здесь не о проблемах Джима разговариваем.

— Вы здорово помогли — заморозили Макса для меня.

– Без разницы. Все равно, по мнению некоторых, я недостаточно абстрактна.

— Ах, это? Милый, это все так, для смеха. Ну, давай, гусиная кожа, бросай!

– Кто тебе это сказал? Что ты недостаточно абстрактна.

Я бросил. Бросил намеренно так, чтобы сверток упал, не долетев до нее, и чуть-чуть в стороне. Она согнула свои великолепные ноги и наклонилась, протягивая к свертку свободную руку, и не сводя с меня глаз. Но она все же была вынуждена на долю секунды отвести их, чтобы скоординировать движение руки в момент касания свертка. Этого-то момента я и ждал. Я уже положил руку на то место, где под плавками лежал фонарик. Выхватив его, я метнулся к ней как раз в тот момент, когда она вновь взглянула на меня. Она среагировала прекрасно и успела полоснуть меня по левой руке, но все было сделано в большой спешке и рана оказалась несерьезной. Я изо всей силы ударил ее по правому виску, наплевав на всякое рыцарство. Удар получился отменный. Она рухнула на спину и замерла.

– Это были не слова, а скорее намек.

– Чей намек?

Я схватил сверток и побежал по берегу в сторону, противоположную той, откуда доносился приближающийся голос Наджиба. Бежал я недолго, поскольку мои голые ступени вскоре невыносимо заболели. Но я продолжал движение, припадая то на одну, то на другую ногу, и мне повезло. Я выбрался на узкую тропинку, покрытую сухими сосновыми иголками, и в конце концов оказался на плато.

– Несколько месяцев назад была одна важная выставка, в КОХБ[39], – как можно непринужденнее сказала я. – “Ситуация”. Так она называлась. Ты, наверное, слышал.

Рядом с моим “Мерседесом” стоял “Тандерберд” Наджиба. Он оставил ключи в замке зажигания, поэтому я выдернул их и забросил в озеро. Затем, не тратя времени на одевание, я вскочил в свою машину и рванул с места, на ходу включая обогреватель на полную мощность. Мне не терпелось поскорее добраться до чашки горячего кофе с коньяком.

Виктор помотал головой:

Когда я был почти уже у шоссе, из-за деревьев впереди меня внезапно вырулил обшарпанный желтый “Ситроен” и перегородил мне дорогу. Я тормознул и остановился метров в восьми от него. Через заднее стекло “Ситроена” я мог видеть, что за рулем сидит женщина. Ожидая, пока она сдвинется с места, я решил одеться и повернулся назад за рубашкой и брюками. Я уже держал их в руке, когда в окошке напротив меня появилось сияющее лицо Тони Колларда. Он был без очков. Тони открыл дверь, залез в машину и с плавностью, которая меня искренне удивила, подобрал с сиденья сверток, засунул его себе под куртку, затем протянул руку назад, взял ружье, проверил, нет ли в нем патронов, положил его на место, вытащил из-за пояса пистолет и мягко сказал:

– Я редко выхожу в люди. Разве что в сквош-клуб.

— Поезжайте за Мими.

– В общем, Дулси вознамерилась включить туда одну мою работу. Диптих, который я написала в прошлом году. Но они отказались.

Он протянул руку и нажал на звуковой сигнал. “Ситроен” тронулся. Он ткнул меня пистолетом в бок, и я двинулся следом.

– Почему?

— Если нам предстоит долгий путь, — сказал я, — то я не одет для этого.

– Есть у меня подозрения.

— Мы не будем выключать обогреватель. — Он восхищенно посмотрел на меня и сказал. — Я поспорил с Мими, что вы сделаете это. На пятьсот франков. Эта девчонка — азартный игрок. Так, значит, вот из-за этой штуки вся суета?

– Какие?

Он достал сверток.

– Неважно. Размах им понравился, но, похоже, картина показалась им слишком фигуративной. Они сказали, что отсылки к горам – это довольно прозрачно, а их интересует немного другое.

Я кивнул.

– И что же?

— Это то, что на самом деле нужно твоему боссу?

– Наверное, чистая абстракция. Не очевидное изображение действительности, а просто жест.

— Не буду врать.

– Ясно. – Виктор все еще держал портрет обеими руками, но по тому, как он кивнул, я поняла, что ему не терпится сделать пометку в блокноте. – И тебе было неприятно?

– Поначалу да. Кому нравятся отказы? – Я разгладила складки на юбке и поглядела в окно. В стекла бились снежинки. – Ты смотри-ка, на улице настоящая метель.

— Конечно, вы ведь замечательный человек. Но не волнуйтесь. Тони позаботился о вас и обо всем остальном. Вы — мой друг, в каком-то смысле.

– Но теперь ты относишься к этому иначе? – уточнил Виктор. Его профессионализм порой действовал на нервы: увиливать от больной темы мне не разрешалось.

— В каком смысле?

– Да, теперь все гораздо хуже, – улыбнулась я. – Знаешь, Николсона с Лэнионом[40] тоже не включили в экспозицию. И многих других, кого, на мой взгляд, следовало взять. Так что с отказом я примирилась довольно быстро, они неизбежны, и к ним просто надо привыкнуть. Но потом я увидела саму выставку.

— В том, что я вас уважаю. Мой старик всегда говорил, что если хочешь преуспевать в отношениях с людьми, ты должен действовать в соответствии с их характерами, а не вразрез с ними. Как там Отто?

– И она не оправдала твоих ожиданий?

— Не жалуется.

Я изумленно уставилась на него:

— Прекрасно. Заметьте, в Отто что-то было. Он всегда считал, что он — “великий мозг”, и он был им в какой-то мере. Сделает дело во Франции и перепрыгнет в Италию. Сделает дело в Италии и перепрыгнет во Францию. Туда мы и едем. Небольшое укромное местечко по эту сторону границы. Старая мельница, сейчас уже, конечно, не действующая. Сады с мушмулой и персиками... прекрасное место для детских игр. И еще небольшая речушка. Безусловно, теперь, когда Отто уже нет с нами, я являюсь “великим мозгом”. Скажу вам, что первое время у меня были неприятности с Мими, но она перешла на мою сторону. Пришлось убрать кого-нибудь из тех двоих?

– Иногда, Виктор, ты будто вообще меня не слушаешь.

Он положил альбом на подлокотник и бросил взгляд на часы у себя на запястье.

Мы уже выехали на шоссе и направлялись на восток.

– Выставка удалась, но ты в каком-то смысле испытала неудовлетворение.

— Я несколько грубо обошелся с девушкой.

– Во всех смыслах! – Я вскинула руки. – Я стояла в окружении этих выдающихся работ, раздвигающих границы возможного, и все, о чем я могла думать, – это груда мусора у меня в мастерской. Мне стало стыдно, если тебе так интересно. Потому что эти художники такие смелые, а я всеми силами стараюсь быть заурядной.

— Решили вопрос с их машиной?

– Опять это слово, – сказал Виктор. – Ты часто его используешь.

— Да.

– Могу говорить “обычной”. “Второстепенной”. “Посредственной”.

— Отлично. Тогда мы можем расслабиться. — Он откинулся на сиденье, закурил и замычал какую-то мелодию. Через некоторое время он сказал. — Я не против определенных напрягов. Дело есть дело и они иногда возникают. Я не особо тревожусь, даже когда кто-то немного напрягает Мими. — Он широко улыбнулся мне и усмехнулся. — Но я ненавижу, когда какие-нибудь ублюдки начинают беспокоить ребенка. Эта длинноногая черная лошадь выкинула в окно рожок. Вы знаете, чтобы женщина так жестоко отнеслась к ребенку... Вы понимаете, именно поэтому я вынужден был все рассказать.

Он вяло хмыкнул.

— Понимаю.

– Давай вернемся к твоим полотнам для январской выставки. Ты говорила, что работаешь на автомате, без души.

Я понимал, что бесполезно торопить его или заставлять рассказывать все по порядку. Я чувствовал смертельную усталость и острое желание наполнить свои внутренности чем-нибудь горячим. Я знал, что мне придется заключить с ним сделку, но момент был не очень подходящим, да и мое настроение тоже. Его “великий мозг” уже выработал какой-то план; пока я не оденусь и не приду в себя, плану придется обождать.

– Да. Боже. Сколько раз мне это повторять?

Не реагируя на мой выпад, он потянулся к блокноту:

Впереди меня Мими свернула с шоссе.

– И меня ты написала так же?

— Много зарабатываете на своей работе? — спросил Тони.

– Да.

— Достаточно.

– Но это неправда, Элли. Ты же сама сказала… Секунду, не хочу перевирать… – Склонившись над блокнотом, Виктор пролистал его одной рукой. – “Я просто пыталась быть менее заурядной. Не такой буквальной”. Разве это не твои слова?

— Кто-нибудь просит вас сделать что-либо, и вы делаете безо всяких вопросов?

– Ну я же не знала, что ты будешь все под диктовку записывать. У нас тут теперь судебное заседание?

— Где-то так.

Виктор откинулся на спинку кресла и сбавил обороты.

— Должно быть, интересно.

– Я к тому, что этот портрет никак нельзя назвать заурядным. Во-первых, меня на нем нет. Необычно, ты не находишь?

— Всегда что-нибудь случается. Как сейчас.

Это задело его, но он, как обычно, пересмеял момент.

– Смотря с чем сравнивать.

Придя в себя, он сказал:

– Ладно. Это логично. Я не искусствовед. Но время засекать я умею: восемнадцать минут, сорок одна секунда. Вот за сколько ты его написала. И, пока работала, не подавала никаких видимых признаков тревоги. Поэтому я и задумался: может, дело не в самом акте письма, как мы полагали, а в чем-то другом?

— Я бы очень хотел работать с кем-нибудь, похожим на вас, а не с Отто. Он был хамом и невеждой. Если у тебя больше ничего нет в этой жизни, говорил мой старик, ты должен уважать женщин. Так он говорил, но никогда так не делал. Где-то он был даже хуже, чем Отто. Мими сейчас повернет налево. Вам придется перейти на низшую передачу. Подъем почти отвесный.

– Например?

Я проехал за Мими километра три по крутой, извилистой дороге, и мы выехали на широкое плато, окруженное с трех сторон лесом. Как и сказал Тони, там был сад с множеством покрытых мхом фруктовых деревьев, небольшой загон и высокая мельница на берегу речки. К мельнице прилегал невысокий коттедж, а перед ним находился вымощенный двор.

– Не знаю. Надо будет обсудить это подробнее, но не волнуйся, ответ найдется. А пока лучше тебе и дальше принимать тофранил. Похоже, он помогает. Если ты, конечно, не возражаешь.

Я заехал за Мими во двор. Она вышла из машины, вытащила из нее переносную детскую кроватку и зашла в дом.

Тут мне нечего было ответить.

— Если вы не будете делать глупостей, у нас все будет хорошо, — сказал Тони. — С вами ничего не случится и ваш босс не сможет ни в чем обвинить вас. — Он ухмыльнулся, подмигнул мне и добавил. — Надо мириться с этим, у всех нас случаются неудачи.

– Вот и хорошо. – Виктор сделал последнюю пометку. – Сегодня мы далеко продвинулись.

Он вышел из машины и с пистолетом в руке отконвоировал меня в коттедж. Центральная комната была достаточно большой и выложена плитняком. У одной из стен стояли всякие кухонные принадлежности. Мими кивнула мне, села в кресло, расстегнула блузку и начала кормить ребенка.

* * *

— Молока немного, Тони, — сказала она. — Вся эта нервотрепка. Растопи печку и подогрей еще. Но сперва ты должен что-нибудь сделать с ним. Детское питание в чемодане в машине.

В январе я с трудом заставила себя держаться от “Роксборо” подальше. Развеску я благополучно пропустила, предоставив упорядочивать мои невразумительные полотна Дулси и ее помощникам. Четырнадцатого, в день закрытого показа, я осталась дома, зная, что в противном случае придется позировать перед камерами рядом со своими кошмарными творениями и весь вечер давать интервью об авторском замысле (который отсутствовал). Но в последующие недели, тихими вечерами, меня так и подмывало зайти в галерею, чтобы взглянуть на полотна in situ[41]: вдруг в новом контексте они реабилитируются?

Не сводя с меня глаз, Тони подошел к ней и поцеловал ее в макушку. Затем он подошел к двери в конце комнаты, отодвинул засов, открыл ее рукой и сделал мне знак подойти.

Накануне закрытого показа Дулси попросила меня утвердить текст каталога. Вступительное слово заказали Кену Мюрхеду, писателю и моему земляку, хвалившему мою прошлую выставку со страниц “Телеграф”. О моих работах он отозвался так:

— Я думаю, здесь держали коз и коров зимой. Своего рода центральное отопление. — Он засмеялся и пригласил меня во внутрь.

<…> эти приглушенные, глубокомысленные полотна знаменуют разрыв с ее ранней энергичной манерой письма и свидетельствуют о зрелости ее таланта. Взяв за основу этюды, выполненные с фиксированного ракурса, Конрой изображает Нью-Йорк созвездием крошечных людских действий в замедленном темпе. Сумбурное и лихорадочное в ее работах становится спокойным, безмятежным. Взгляд на жизнь с высоты звезд.

Помещение было сделано из камня и имело крошечное квадратное окошко. В одном из углов находилась куча старой соломы, рядом валялась сломанная тачка, у одной стены стояла металлическая кровать без матраса, а у противоположной — ряды кроличьих клеток, затянутых паутиной. Тони запер за мной дверь, но через несколько минут он появился снова, неся мою одежду и бутылку. Мими стояла у двери, держа в одной руке ребенка, чей влажный рот настойчиво искал ее сосок, а в другой — нацеленный на меня пистолет.

Язык этого абзаца гипнотизировал, но я сопротивлялась. Мюрхед явно не заметил, какая апатия пронизывает каждое полотно, как небрежно я подошла к работе, как расчетливо позволила вынести картины из студии, одну за другой, точно туши с бойни. И тут я осознала, что мы с Кеном Мюрхедом суть одно и то же: фактотумы, что кормятся за счет халтуры. Я одобрила текст и отправила его Дулси без комментариев, решив, что никто не воспримет эту белиберду всерьез. После закрытого показа она позвонила: “Кен расстроился, что ты не пришла. Он сказал, что никогда в жизни так сильно не хотел познакомиться с художником. И это он еще не знает, какая ты симпатяга. Надо вас свести. По-моему, он больше не женат”.

— Располагайтесь, — сказал Тони. — Если что-нибудь понадобится, звоните. — Он рассмеялся, бросил мою одежду на пол и поставил бутылку в тачку.

— Это мальчик или девочка? — спросил я.

Чего я не ожидала, так это последовавшего переполоха. Рецензенты расточали похвалы еще щедрее, чем Мюрхед: “ошеломительно”, писали они; “бесподобно”, “ослепительно”, “пронзительно и смело”, – а публика приняла эти невежественные отзывы за чистую монету. В “Роксборо” хлынул такой поток посетителей, что галерея вынуждена была продлить часы работы. Явись я туда в один из тех тихих январских вечеров, пришлось бы стоять в очереди у входа. Все это я узнала от Дулси, когда она заехала ко мне с Максом Эвершолтом и бутылкой шампанского, уже початой, в один из последних дней работы выставки.

— Мальчик, — с гордостью сказал Тони. — Два месяца. Мы назвали его Габриэль. Нравится?

— Божественно, — сказал я и протянул одну руку к одежде, а вторую — к бутылке.

– Кто-то же должен отпраздновать твой успех, – сказала она, – раз сама ты не хочешь.

Они ушли. Я оделся и выпил. Затем я взял в углу охапку соломы, расстелил ее на сетке кровати и плюхнулся на нее. Вокруг меня поднялся столб пыли с запахом коровьего навоза, но меня это не трогало.

Пришлось достать из кухонного шкафчика три бокала и отмечать свои так называемые достижения в разрухе мастерской. Макс спихнул с дивана гору тряпья и сел. С нашей последней встречи он еще больше облысел, но все так же возился со своей шевелюрой.

Я лежал и смотрел в потолок. У кровати наготове стояла бутылка. За свою жизнь я созерцал огромное множество потолков, особенно в подобном настроении, когда чувствуешь полную ослабленность и не способность мыслить. Мне мои настроения были достаточно хорошо известны, поэтому в данном случае я точно знал, что ничего не остается делать, как ждать, пока оно пройдет.

– Для меня уже все мастерские сливаются в одну, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Но теперь ты можешь подыскать себе местечко побольше.

Из другой комнаты доносились звуки Мими, Тони и ребенка — звяканье кастрюлек и сковородок, детский плач, ржание Тони и эпизодические смешки Мими. Через какое-то время плач прекратился и слышен был только тихий гул их голосов. Вдруг Мими издала громкое восклицание, и Тони зарычал от смеха.

– Мне и тут хорошо, – сказала я, делая притворный глоток.

Я еще выпил и стал отходить ко сну, но прежде чем я отключился, я услышал звук отъезжающей машины.

– Ей и тут хорошо, – сказала Дулси. – Не надо тратить ее деньги.

Она приволокла с другого конца комнаты стул и вытерла сиденье рукавом пальто.

Проснулся я под вечер и обнаружил в комнате Тони и приятный запах кофе и жареного бекона. Тони положил на тачку лист фанеры и на нем стоял поднос. Увидев, что я проснулся, он ногой к тачке подтолкнул старый ящик — мой стул, а затем отошел к двери и встал там, держа руку под курткой. Мне не нужно было говорить, что он там держит. Настроен он был дружелюбно, но рисковать явно не собирался.

Мы чокнулись пыльными бокалами, и, как обычно, рулить беседой я предоставила им двоим. Какое-то время они обсуждали выставку и как быстро все разошлось, затем от цифр и “следующих шагов” перешли к предметам поинтереснее.

— Говорите тише, — сказал он, — не хочу, чтобы ребенок проснулся.

– А в промежутке можно заняться тем небольшим заказом для обсерватории, – сказал Макс, откинув волосы назад. – Пока мы не настроили планов за океаном.

Я не знала, какая у Макса Эвершолта доля в моей выручке, но разговаривал он так, будто по-прежнему принимал в моей карьере самое деятельное участие.

— Я не собираюсь ничего говорить. По-моему, это должен делать ты.

Дулси пояснила, что три картины с выставки купил архитектор по имени Пол Кристофер. Ей удалось побеседовать с ним на закрытом показе.

Я набросился на кофе и бекон.

– Кстати, это хороший друг Кена. Так мы и заговорили на эту тему… Кен спросил, где он планирует повесить картины, а Пол ответил: “У себя в кабинете, если хватит места”. Я ему говорю: “Будь у вас контора побольше, могли бы купить еще три”, а он мне: “Это не помешает мне сделать у вас заказ”. – По словам Дулси, этому архитектору поручили спроектировать новую астрономическую обсерваторию в Озерном крае. – По-моему, она связана с одним из тамошних университетов… Кажется, с Даремом, он сказал… Но финансирование там частное. Ты сама знаешь, как это устроено: какой-то богатый идиот игрался в детстве с телескопом, а теперь в его честь называют обсерваторию. В общем, она уже почти достроена, и наш друг Кристофер хочет, чтобы ты расписала стену в научном центре.

А он поведал мне всю историю в своей привычной манере — очень путано и с постоянными смешками.

– Загвоздка только в одном, – вставил Макс. – Кто на нее смотреть будет в этой глуши?

Когда он приехал на встречу со мной в шале, он взял с собой Мими и ребенка, которых оставил в машине, а машину — на значительном расстоянии от шале. Он объяснил, что взял с собой Мими главным образом потому, что они — одно целое и также потому, что если бы что-нибудь случилось, было бы гораздо легче пересекать границу с женщиной и ребенком в машине. Но Панда и Наджиб свалились на них, когда Тони вернулся к машине. Наджиб сел за руль машины Тони, а Тони пришлось ехать с Пандой, возглавляя процессию. Где-то за Сан Боне они все остановились и конференция началась. Наджиб хотел знать, что Тони делал в шале и кто еще там был.

– Не знаю. Студенты и ученые, наверное. Для кого-то же эту обсерваторию построили. – Дулси разглядывала ногти, вместо того чтобы смотреть мне в лицо, хотя прекрасно знала, как меня это раздражает. – Кристофер хочет сделать акцент на вестибюле, а твои работы потрясли его до глубины души. Я спросила, какой у них бюджет, и он сказал, что разгуляться можно. Я бы на твоем месте подумала.

— Честно, я пытался держаться. Как я уже сказал вам, я вас уважаю. Он хотел знать все — и мне показалось, что он уже знал достаточно много — и там к тому же был ребенок. Мими чуть с ума не сошла. Я удивлен, что у нее вообще не пропало молоко после всего этого. Эта Панда красочно расписала все ужасы, которые нас ждут. Вы видите, у меня не было выбора, и к тому же он сказал, что я кое-что получу за это. Само по себе это...

Если человек настолько неразборчив, что ему понравились мои нью-йоркские картины, вряд ли он хороший архитектор, заключила я и отмела предложение о встрече. “Ладно, – ответила Дулси. – Мое дело – сказать”. Но с каждым днем мысль вернуться к монументальной живописи казалась все привлекательнее. Я много думала о накале своих студенческих работ, выполненных на верхнем этаже Школы искусств Глазго, о бесстрашии образов, которые создавала у Генри Холдена, о том, смогу ли хотя бы частично вернуть этот дух. Когда я позвонила Дулси и сообщила, что согласна, она не удивилась.

— Поэтому ты все же рассказал им про “Мерседес” и про озеро?

— Вынужден был. И нам пришлось проводить их до озера. Я ехал с ним впереди, а Мими с ней — за нами. Но я все думал о вас. Я хотел дать вам шанс, дать вам время добраться туда первым. Поэтому я повез его окружным путем, который значительно длиннее и, вы знаете, он даже не заметил этого. — Он засмеялся. — Вы видите, я пытался защищать вас, правда?

— Я тронут, Тони.

5

— Вы мне нравитесь. У вас приятные манеры. Но я не мог держаться вечно, потому что я знал, что Мими будет беспокоиться о кормлении ребенка, поэтому я в итоге подвез его к дороге, которая ведет к озеру. Он расплатился и приказал мне убираться оттуда к черту. — Он засмеялся. — Я, конечно, сделал вид, что убираюсь, но не убрался. Я хочу сказать вам, что если бы мне удалось добраться до пистолета, который был у Мими в детской кроватке, я бы вышиб им все мозги. Пока мы ехали к озеру, я много думал. Мне и Мими нужны деньги, чтобы уехать в Австралию. Нам здорово помогла та касса, которую мы с Отто взяли, и за гараж мы получили приличную сумму, но почему бы не получить еще? Я подумал, что же там спрятано в машине, за которой все, как сумасшедшие, гоняются? Ясно, что не сама машина всем нужна... поэтому я решил поболтаться немного поблизости. Что бы там ни было, подумал я, я должен получить эту вещь. Такие вот дела. Первым появились вы... и я был искренне рад, что это вы. С ними мне пришлось бы быть крайне грубым, чтобы порадовать Мими. Я допил кофе и сказал:

Эскизы панно для научного центра Обсерватории Уилларда были представлены в апреле 1961 года и в том же месяце одобрены. Встречаться с архитекторами в бюро на Монтегю-стрит я ездила всего раз. Они показали мне свои первые эскизы, рассказали, как менялся их замысел, затем по фотографиям и макетам объяснили, каким видят интерьер, упорно именуя это “техзаданием”. Вестибюль оказался не столь просторным, как я надеялась, но, обсуждая проект с Полом Кристофером, я поняла, что у нас сходные представления о задачах панно в этом пространстве. Худощавый, с тихим голосом, Кристофер был неуклюжим и рассеянным: стукался бедрами об углы столов, когда водил меня по конторе, и прямо во время беседы вытащил из правого уха сгусток серы. Несмотря на то что он купил три самые слабые работы на моей выставке, он довольно тонко чувствовал искусство, и наши вкусы во многом совпадали: он тоже скептически относился к идеалам Ле Корбюзье, а скульптурам Модильяни предпочитал Бранкузи, и, как и мне, ему понравились чисто абстрактные полотна на недавней выставке в КОХБ. Все в этом проекте было как надо. Я поставила лишь одно условие, и Пол Кристофер на него согласился: писать я буду у себя в мастерской, на нескольких холстах, которые потом установлю на стене. “Делайте, как считаете нужным, – ответил он. – Я так и думал, что вы откажетесь от фрески, да и штукатурку я не люблю… Это нам только на руку”. По его словам, в моих работах было “что-то звездное”, поэтому он меня и выбрал, но спросить, что именно, я не потрудилась.

— Не продолжай, пожалуйста. Ты разбиваешь мое сердце. Скажи мне, какой у тебя сейчас план?

— Ничего такого, чтобы причинило вам беспокойство. Ваш босс все поймет. Вы пытались, но у вас ничего не вышло. Он не будет на вас ворчать. — Он вытащил из-под куртки пистолет. — В конце концов, что вы могли сделать? Я объясню ему, когда он будет здесь.

Моим изначальным замыслам не хватало искры. Я плохо разбиралась в астрономии, но писать картину вовсе без отсылок или со слишком явными отсылками к пространству мне не хотелось. Чтобы расширить свои познания о космосе, вечерами я ходила в планетарий, а дневные часы проводила в библиотеке Королевского астрономического общества, принявшего меня в свои ряды. Занимаясь исследованиями в Берлингтон-хаусе, я соприкоснулась со многими вдохновляющими творениями: редкими изображениями из звездного атласа XVII века Андреаса Целлариуса, богато украшенными картами из “Уранометрии” Байера, удивительными зарисовками Луны Галилео. Мифология, лежавшая в основе ранних представлений о звездах, завораживала меня, и я долго корпела над этюдами Пегаса, Змееносца, Геркулеса, Ориона и других персонажей, подумывая включить их в панно. В “Атласе неба” Джона Флемстида и трудах великих георгианских картографов я разглядывала изображения мифических существ, символических животных (змея, орел, сова) и старинного вооружения (щит, копье, лук со стрелами). Почему, недоумевала я, столь точная наука вся окутана аллегориями?

— Когда он будет здесь?

К одному атласу я возвращалась снова и снова. Хранитель архива сообщил, что его составил школьный учитель Александр Джеймсон в 1822 году. “Еще один великий скотт”, – сказала я, но архивист ничего не ответил. Карты у Джеймсона были выполнены так же тщательно, как и в других сборниках, но фигуры животных – особенно лебедя, льва и овна – были выразительнее и пропорциональнее. Я загорелась идеей переосмыслить секцию атласа в своей работе. Несколько дней я срисовывала сцену, где Кентавр, получеловек-полуконь, пронзает копьем Волка. Каждая фигура была усыпана крошечными звездами, очерчивающими контуры созвездий. И все-таки эта концепция показалась мне неубедительной. Слишком буквальная трактовка. Слишком довлеющий над пространством образ. Я от нее отказалась.

— Да, чтобы забрать сверток. Мими поехала за ним. Вернется завтра. Почему вы так удивлены?

— А ты бы не был, если бы увидел, как человек заходит в клетку с медведем, чтобы побороться с ним? Мой босс разорвет тебя. Тони, мой друг, он — не тот человек, из которого ты можешь вытянуть деньги. Как бы сказал твой родной старик, ты, конечно, хорош, но ты не в его весовой категории.

Мой ум не заточен понимать все премудрости астрономии, но я с упоением изучала ее историю. Особенно меня увлекала ее роль в навигации. В эпоху парусного мореходства без точных карт звездного неба было не обойтись (где-то я прочитала, что это была единственная причина, по которой Джона Флемстида назначили первым королевским астрономом). Эта связь между звездами и океаном нашла во мне отклик. Несмотря на то что случилось на борту “Куин Элизабет”, я не разлюбила ни Мелвилла, ни Стивенсона, ни дешевые приключенческие романы, которыми зачитывалась в школе.

Тони ухмыльнулся.

Дальнейшие исследования привели меня в Национальный морской музей, где я познакомилась с устройством ранних навигационных приборов – астролябии, секстанта, квадранта Дэвиса, ноктурлабиума. Одно время я хотела переработать данные из старинных морских альманахов, но так и не придумала как. И вот однажды в книжной лавке при музее я увидела сборник чертежей торговых судов. Они не относились к Георгианской эпохе, но между стройными схемами парусной оснастки (созданными корабельными инженерами, чтобы показать типы и расположение парусов) и звездными картами, которые я изучала в Берлингтон-хаусе, прослеживалось явное сходство. Элементы такелажа на чертежах кораблей, пронумерованные и соединенные непрерывными или пунктирными линиями, напоминали созвездия на координатной сетке из атласа Джеймсона. Параллели и совпадения бросались в глаза. Когда я перенесла один такой чертеж на кальку и наложила его на звездную карту у себя в мастерской, у меня захватило дух от того, насколько они повторяли друг друга.

— Вы пытаетесь запугать меня. Я смогу с ним справиться. Он приедет один. Мими знает условия игры.

— Послушай, — сказал я. — Он два с половиной метра ростом, метр двадцать пять в ширину, и он — дикий ирландец. Он съест тебя.

Эскизы к панно я завершила за несколько дней. Всю картинную плоскость (восемь на четырнадцать футов) займет кладбище старинных кораблей – свалка торговых судов в причудливых ракурсах. Корабли я нанесла на увеличенную карту созвездий из атласа Джеймсона, причем таким образом, чтобы точки крепления парусов и снастей совпадали с положением звезд. Я отправила эскизы в бюро “Кристофер и партнеры”, не ожидая ничего услышать по меньшей мере две недели, но Пол Кристофер позвонил уже на следующее утро – так ему понравилась задумка. Все детали заказа были согласованы, и срок сдачи назначен на конец сентября, после чего оставалась еще неделя на установку и последние штрихи.

— Серьезно? Тогда ему придется сначала проглотить вот это. — Он помахал пистолетом. Затем он добродушно покачал головой. — Не волнуйтесь. Вы сделали все, что могли. Большего нельзя ожидать ни от одного человека. Вы получите с него свои деньги. Если нет, то вы можете подать на него в суд. А я с Мими получу свои деньги за сверток. Вы знаете, что в нем?

К созданию панно я приступила со всей методичностью. Сперва разделила эскиз на клеточки площадью один квадратный дюйм. Затем выполнила картон – рисунок на листе бумаги величиной с будущую картину. Чтобы сохранить пропорции, я разбила лист на такое же число клеточек, как в эскизе, только площадью один квадратный фут. Далее нужно было перенести изображение с картона на холст; копировальным роликом я проделала по контуру рисунка множество отверстий и, закрепив его на холсте, посыпала дырочки пигментом. В результате на полотне отпечатался рисунок из точек, который я потом обвела тушью. Щедро разбавив скипидаром масляные краски, я выполнила подмалевок, а в последующие дни наносила новые красочные слои. Важно было точно воспроизвести переходы оттенков от темного к светлому, чтобы изображение сохранило энергию и четкость.

— Нет.

Основную работу я планировала закончить к началу июля, чтобы краска успела как следует сцепиться с грунтом: холст предстояло транспортировать в картонном тубусе – обсерватория располагалась в четырех-пяти часах езды от Лондона, чуть севернее Уиндермира, – а чем дольше холст проведет в свернутом состоянии, тем труднее его будет установить. Я собиралась разделить его на три секции и приклеить на грунтованную основу по технологии, которой научил меня Генри Холден. Все шло как нельзя лучше.

— И очень хорошо. — Он начал смеяться. — Вы еще не доросли до такого. Вы бы видели лицо Мими. Она — первоклассная мать и жена, и хотя она уже достаточно повидала, но и она была шокирована. Она даже не хотела брать с собой кусочек пленки, который я отрезал, чтобы показать ему, но я сказал, что она должна его взять. Он должен знать, что мы не блефуем. Но все снова завернуто, как и было, и вам не стоит беспокоиться об этом. Он заплатит недорого, всего пять тысяч долларов в бывших в употреблении купюрах, и никаких страхов по поводу полиции, иначе он бы не нанял вас.

Но, когда картина была уже наполовину готова, я нашла в эскизе недоработку. На картах Джеймсона часто встречались два элемента, представленные в виде полосатых дуг. Первая обозначала экватор. Над второй было написано: “ЭКЛИПТИКА”. Я хотела изобразить их как потрепанные канаты, тянущиеся через весь холст. Однако, приготовившись писать, помедлила. Мне вдруг пришло в голову, что, в спешке доделывая эскизы, я не спросила себя, какую функцию эти линии выполняют в исходнике. Тогда я пошла за словарем (который хранила в ящике прикроватной тумбочки вместо Библии).

Я посмотрел на него и пошел обратно к кровати, поднял бутылку, сделал огромный глоток, отдышался и сказал:

ЭКВАТОР, сущ. Воображаемая линия, проходящая вокруг земного шара на равном расстоянии от обоих полюсов и делящая его на Северное и Южное полушария.

— Разбуди меня, когда он будет здесь. Я ни за что не пропущу это представление.

Так я и думала. Астрономия школьного уровня.

— Разбужу. Вы будете здесь, чтобы он видел, что это не ваша вина. Как любил говорить мой старик, если используешь кого-либо, а особенно того, кто тебе нравится, то ты должен проследить, чтобы они не получили больше причитающейся им доли вины. Вас просто перехитрили. Я хочу, чтобы он это понял. Тогда он не будет ничего иметь против вас.

ЭКЛИПТИКА, сущ. Большой круг небесной сферы, обозначающий видимое годичное движение Солнца.

Я не стал ему говорить, что я очень беспокоюсь — не за себя, а за него. Он и Мими были просто детьми, заблудившимися в лесу, и О\'Дауда получит удовольствие от каждой минуты своего пребывания в этом доме.

А вот это уже любопытно. Характеристики “обозначающий” и “видимое” показались мне подозрительно расплывчатыми и оставили чувство неудовлетворенности. На следующий день я отправилась в библиотеку Берлингтон-хауса.

Я спросил:

Эклиптика – это большой воображаемый круг небесной сферы, по которому совершается видимое годичное движение Солнца. (На самом деле этот видимый путь Солнца обусловлен реальным движением Земли по своей орбите.) Эклиптика и небесный экватор пересекаются под углом 23,5 градуса в точках весеннего и осеннего равноденствия. Вдоль эклиптики расположены созвездия зодиака.

— Отто говорил тебе, почему он ушел от О\'Дауды?

Я обратилась за разъяснениями к библиотекарше. Определение она тоже не поняла (“Я тут на полставки, а по образованию вообще классик”), зато посоветовала подойти к архивисту, который скоро вернется с обеда. Я больше часа терпеливо сидела в читальном зале, пока он не пришел. Он уже несколько раз помогал мне, и, сколько бы он ни маскировался при помощи твида и бриолина, мне всегда казалось, что для такой должности он слишком юн. Он искал на полке какой-то том. Когда я подошла, он снял круглые очки в проволочной оправе и аккуратно сжал в кулаке. Вздернул уголок рта:

— Конечно. Он скопил кое-какой капиталец и решил вернуться к своему любимому делу.

– Кто вам сказал?

— Как он его скопил?

– Что, простите?

Тони засмеялся и подмигнул мне.

– Кто сказал, что я готов помочь?

— Никогда не спрашивал его. Как говорил мой отец, никогда не задавай вопросы, если ты знаешь, что тебе на них не ответят.

– Извините. Библиотекарша подумала…

Он ушел, усмехаясь.

– Она знает. Пятьдесят раз ей говорил. У меня выходной.

– А-а. А что вы тут делаете?

Я лег на кровать и стал смотреть в квадратик окошка. Через него были видны несколько звезд, а из сада доносились крики совы, предупреждающие полевок, что расслабляться им не следует. До Эвьена было не так далеко. Мими должна вернуться утром и с ней прибудет О\'Дауда, один. Мими настоит на этом и О\'Дауда согласится. Конечно, сначала он взорвется, станет давить, пугать ее полицией и так далее, но в итоге он поедет, один с деньгами, потому что ему нужен сверток и безо всякого вмешательства полиции. Вероятно, ему уже известно, что полиция, или Интерпол, тоже хочет заполучить этот сверток. Наджибу был нужен сверток, Интерполу нужен и О\'Дауде. А что было нужно мне? Ну, должен сказать честно, мне он тоже был нужен. Сначала, чтобы удовлетворить мое любопытство и узнать, что в нем. После того как я это выясню, я смогу решить, что с ним делать. С точки зрения этики я, конечно, должен буду — если я его вообще получу — отдать его О\'Дауде. Он меня нанял. Но он нанял меня только для того, чтобы я нашел машину, а не возвращал ему сверток. И опять-таки с этической точки зрения, прежде чем разрешать мне браться за дело, ему следовало бы просветить меня ради моей личной безопасности, а личная безопасность — это то, что я ценю превыше всего. Но в тот момент, отбросив все этические соображения, я был готов плыть по течению обстоятельств — у меня просто не было выбора — пока у меня опять появится возможность задавать темп.

Я погрузился в сон — глубокий и лишенный сновидений — а когда проснулся, обнаружил, что уже светло и что на моих плечах плотно сидит Тони и связывает мои руки у меня за спиной. Если бы я был одним из тех людей, кто просыпается быстро, со свежей головой и полной готовностью действовать, то я мог бы воспользоваться ситуацией. Но, по правде говоря, он связал меня, прежде чем я проснулся. Он слез с моих плеч, перевернул меня на спину, и я зевнул ему прямо в лицо. Через оконце в комнату падал солнечный свет и доносилось пение птиц.

– Пытаюсь заниматься своими исследованиями.

Сияя, Тони сказал:

– Вот черт… Я не хотела вас отвлекать.

— Прекрасное утро. Выходите и я напою вас кофе.

Я сидел в кухонном кресле, а он поил меня кофе, держа чашку у моих губ, и делал это очень грамотно. Ему следовало бы пойти в няни.

– Да ничего, ничего. – Он вздохнул. – Садитесь, раз уж пришли. Разбавим тягомотину.

— Подумал, что вам захочется присутствовать при прибытии вашего босса. Он увидит вас связанным и поймет, что вы не могли ничего сделать.

– Спасибо, – сказала я. – Вы очень добры.

— Тебя радует встреча с ним? — спросил я.

— А почему бы нет? Он приедет один и у меня есть то, что ему нужно. — Он ткнул пистолетом в лежащий на столе сверток. — Что для него пять тысяч?

На одну неловкую секунду мне почудилось, что он понюхал мои волосы, когда я села за стол, но оказалось, он просто так дышит.

— Ты удивишься, но у него есть галерея таких, как ты. Я думаю, что некоторые попали туда за меньшую сумму.

— Галерея?

— Не обращай внимания. Просто он не любит, когда его принуждают отдавать деньги.

– Извините, у меня аллергия на цветение, – пояснил он. – Ну, рассказывайте.

— А кто любит? Но это случается. Сидите здесь и не двигайтесь. Мне нужно кое-что сделать.

Он разогрел детское питание, накормил Габриэля, а затем поменял ему пеленки.

Я открыла справочник и показала ему статью про эклиптику. Он склонился надо мной, опершись ладонью о спинку моего стула.

— Ты забыл про мытье, — сказал я.

– Чего я никак не пойму, – сказала я, отодвигаясь, – так это почему линия воображаемая.

— Мими сказала, что не нужно, из-за сыпи. Вся попка в прыщах. Только присыпка. Я уже делал это, прежде чем поменял пеленку.

– Она воображаемая в том же смысле, что и небесная сфера с экватором. Все просто.

Он положил Габриэля в кроватку. Я с интересом наблюдал за ним. Заметив, что я слежу за его движениями, он сказал:

Я растерянно уставилась на него.

— У Мими другая рука. У нее он засыпает сразу же, а у меня он всегда кричит минут пять. Пусть вас это не беспокоит.

– Так, понятно. Двигайтесь. – Устало нацепив очки, он сел рядом и засучил рукава. – Итак. Астрономия для неискушенных, урок первый. Небесная сфера. – Говорил он быстро и монотонно, будто диктовал письмо. – Когда мы представляем себе звезды, они как бы прикреплены к огромной невидимой сфере, окружающей Землю. Но это полная фикция, конструкт, который мы создали, чтобы облегчить себе восприятие. И, разумеется, нам всегда видна лишь половина сферы. Так что для нас это скорее купол или полусфера, но мы предпочитаем ее так не называть. Наше право. Ну, неважно… – Он стукнул по странице указательным пальцем – резкий звук, чтобы привлечь мое внимание. – Проще говоря, эклиптика – это плоскость земной орбиты. Но поскольку живем мы на Земле, мы представляем, что по этой плоскости движется Солнце. Почему? Потому что какой смысл смотреть на вещи с точки зрения Солнца? Да никакого. И к тому же важно иметь точку отсчета. – Он придвинулся поближе и облизнул губы. – Ergo, круг воображаемый, ведь он лишь часть нашего конструкта космоса. Назвать его настоящим было бы неправильно. Итак, во избежание путаницы мы говорим, что Солнце за год совершает круг по небосводу. Мы можем наблюдать, как оно движется на восток, проходя через созвездия зодиака. Так вот: линия, по которой оно движется, и есть эклиптика. Ее, разумеется, не существует. На самом деле все наоборот, потому что движется Земля, а не Солнце. Но для нас это большущий круг, который Солнце описывает за год в небе. – Он нахмурился. – Я совершенно неспособен изложить это коротко и ясно. Нарисовать вам картинку?

Меня это не беспокоило. Габриэль кричал, а я сидел в кресле и смотрел на сверток, который я выудил из “Мерседеса”. Я уже сделал самое трудное и, похоже, вряд ли поимею с этого что-нибудь. Мне следовало бы отказаться от этой работы и поехать отдыхать. Конечно, тогда бы я не познакомился с Джулией. Но это не казалось мне большой потерей. Я зевнул. Да, мне нужен тоник, что-то, что взбодрит меня и снова отправит меня в путь, придаст моей походке упругость, а моим глазам — яркий блеск монет.

Наверное, описать космос можно только аналогией. Архивист достал блокнот и карандаш.

О\'Дауда прибыл через три часа. Сначала послышался звук подъезжающей машины Мими. Тони пошел к двери и открыл ее. Со своего кресла я мог видеть двор. Мими поставила машину рядом с моей и пошла к дому. Ее рыжие волосы переливались на утреннем солнце, ее походка была пружинящей — в общем, полное согласие с миром. Когда она подошла к двери, где ее с пистолетом в руке встречал Тони, во двор въехал “Роллс” О\'Дауды. За рулем был он сам.

– Представьте, что Солнце – это венок на майском дереве. – Он провел линию, а сверху поставил жирную точку, похожую на спичечную головку. – А вы Земля, которая водит вокруг дерева хоровод. Чтобы сэкономить время, давайте забудем, что вы наклонены на двадцать три с гаком градуса, это только все усложнит.

— Он один? — спросил Тони.

Он нарисовал неровную окружность, поставил на ней крестик и провел через центр окружности пунктирную линию, оканчивающуюся крестиком поменьше.

— Да. Я все проверила, как ты мне сказал.



— Хорошая девочка. — Он провел рукой по ее спине и ущипнул ее за зад.



Она вошла, дружелюбно кивнула мне, подошла к кроватке и начала суетиться около ребенка.

Затем он начал медленно обводить окружность по часовой стрелке.

— Как он себя вел? — спросил я.

— Очень вежливо и по-джентльменски. Никаких проблем.

– Выходит, если вы движетесь по кругу и не отрываете взгляда от венка на верхушке дерева, вам кажется, что он выписывает на небе круг. Этот круг и есть эклиптика. В реальности круга не существует, это особенности нашего восприятия. На самом деле мы сами ходим по кругу. Майское дерево стоит на месте. Теперь поняли?

Для меня это означало, что он припас проблемы на потом.